Текст книги "Пугачёвочка. Концерт в четырёх частях"

Автор книги: Александр Стефанович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава двадцатая
Валерий Плотников

Еще об одном нашем друге следует рассказать особо. Это знаменитый фотограф Валерий Плотников. Именно он создал две фотосессии Аллы в образе одинокой женщины с ребенком. Маленькая Кристина играла в этом важную роль. Первую серию снимков Валера снимал в доме своей тогдашней жены Ирины Собиновой-Кассиль.

В их большой кухне Алла уселась в старинное кресло, а Кристинка устроилась у нее на коленях. Незадолго до нас на этом же месте Плотников снимал Володю Высоцкого и Марину Влади.

С Валерой я познакомился в пионерском лагере Ленинградского обкома партии, где бывал каждое лето. Лагерь располагался в элитном поселке Комарово на берегу Финского залива, на бывшей мызе генерала Маннергейма – того самого, который прославился оборонительной линией во время советско-финской войны. Слева от нас жил композитор Соловьев-Седой, справа – писательница Ольга Форш. Я имел возможность отдыхать в этом престижном месте потому, что мой отец руководил в Ленинграде молодежной газетой.

Однажды, задержавшись на несколько дней на спортивных соревнованиях, я приехал в Комарово, вхожу в комнату, в которую меня определили, и теряю дар речи. Все ее стены увешаны романтическими картинками, на которых изображены обнаженные нимфы и наяды на фоне старинных замков и запущенных парков.

– Что это? – спрашиваю.

– Это Валера рисует, – показывают мне на сидящего в углу пацана. Он как раз создает очередную пастораль.

Мы сразу подружились. Мне было тринадцать. Ему на год больше. Валера учился в художественной школе при училище Мухиной. А я увлекался спортом и был чемпионом в своей возрастной группе по прыжкам в высоту. Подавал большие надежды и занимался в детской спортивной юношеской школе Олимпийского резерва.

Валера как раз и сбил меня со спортивного пути. Когда мы осенью вернулись в город, он познакомил со своим приятелем Сережей Соловьевым. Тот признался, что собирается в режиссеры. И спросил: «А кем ты хочешь стать?» Мне было как-то неловко признаться, что я мечу в олимпийские чемпионы, и я сказал: «Тоже режиссером». Вскоре я бросил легкую атлетику и стал ходить с друзьями по музеям, библиотекам и театрам. Валера с Сережей утверждали, что будущим кинематографистам это необходимо.

Плотников жил на Малой Садовой. А напротив его парадной располагалось кафе, в котором тусовалась вся публика, фланировавшая по Невскому. Стульев в нем не было, только высокие мраморные столики, и за одним из них, бывало, собиралась такая компашка – я, Валера, Сережа, будущий директор Эрмитажа Миша Пиотровский, будущий театральный режиссер Лева Додин и рано ушедший поэт Лева Васильев. Мы пили кошмарный желудевый кофе и читали друг другу свои самопальные стихи. А за соседним столиком располагались Иосиф Бродский, Евгений Рейн, Юрий Найман и Дмитрий Бобышев. Они были ненамного старше, но мы с мальчишками смотрели на них, как на небожителей. Они были поэтами, общались с Ахматовой…

Потом наша троица поступила во ВГИК. Мы с Соловьевым на режиссерский факультет, а Плотников – на операторский, где подавал большие надежды. Он окончил художественную школу, прекрасно рисовал и знал композицию. Но в один прекрасный день в институт привезли фильм Микеланджело Антониони «Блоу ап». Валера посмотрел его и решил стать модным фотографом. Он купил себе крутой аппарат – «Хассельблад». Круче ничего не было. Американцы эту камеру даже возили на Луну.

Вскоре Плотников женился на дочке писателя Льва Кассиля. Она была и внучкой знаменитого тенора Леонида Собинова. Рядом с дачей Ирины в писательском поселке Переделкино, жили все тогдашние кумиры – Вознесенский, Евтушенко, Окуджава… Валера стал их снимать, а потом принялся за артистов. И очень быстро сделался лучшим фотографом-портретистом. Следующую сессию Аллы и уже заметно подросшей Кристины Плотников снял в ленинградской гостинице «Прибалтийская».

Глава двадцать первая
Горбонос

Когда Пугачева возвращалась с концерта на большой площадке, например из «Лужников», публика, заполнявшая до отказа огромный стадион, была убеждена, что артистка уходит домой с мешком денег. На самом деле за одно отделение советская власть платила Алле восемь рублей, а за два – шестнадцать. При этом билеты стоили от трех до десяти рублей, а у перекупщиков еще дороже. Так что, отпев целый концерт, Пугачева не всегда зарабатывала на билеты на собственное выступление!

Я ей все время говорил:

– Пиши песни сама.

И приводил в пример своего товарища – композитора Давида Тухманова, который всего за один день девятого мая, в Праздник Победы, зарабатывал на два автомобиля «Волга». Тогда автор музыки и автор текста за одну песню получали по семнадцать копеек, но эта ничтожная сумма, помноженная на количество ресторанов и других площадок, где исполнялся какой-нибудь хит, к примеру «День Победы», в итоге превращалась в приличный гонорар. За тем, чтобы авторов никто не обманывал, следило Всесоюзное агентство по авторским правам – ВААП.

Но Пугачева всячески уклонялась от занятий композиторским творчеством. Она стеснялась.

– Да кому это надо? И что потом делать с этими песнями? Ну, спою на концерте, но ни телевидение, ни кино их не возьмет. Кто мне даст записать эти песни и поставить в эфир? – отвечала Алла.

Я от нее не отставал. Подсовывал тексты хороших поэтов, читал стихи, которые так и просились на музыку. И вдруг свершилось.

– Саш, я тут кое-что написала. Может, послушаешь? Это произошло в квартире ее родителей. Когда Кристинка с бабушкой пошли на кухню ужинать, а мы остались вдвоем в комнате, Алла села за пианино и застенчиво продолжила:

– Это все, конечно, непрофессионально, так, лабуда какая-то получилась. Не всерьез…

И запела девяностый сонет Шекспира в переводе Маршака, мое любимое стихотворение:

 
Уж если ты разлюбишь – так теперь,
Теперь, когда весь мир со мной в раздоре.
Будь самой горькой из моих потерь,
Но только не последней каплей горя!..
 

– Пугачевочка, – воскликнул я, – это гениально! Алла зарделась от удовольствия. А я был так рад, что даже закрыл глаза на то, что она слишком вольно обошлась с «Вильямом нашим, Шекспиром», заменив в последней строчке «твоей любви» на «моей любви». Это меняло смысл стихотворения, но можно было смириться. Дело ведь сдвинулось с мертвой точки!

Вторую песню Алла написала на стихи Кайсына Кулиева «Женщина, которую люблю». Правда, опять переделала текст на «Женщина, которая поет». Но после «редактирования» Шекспира это была уже сущая мелочь. Да и Кулиев – не Шекспир.

Правда, записать мелодию кривыми крючочками на нотной бумажке выпускница дирижерско-хорового отделения Музыкального училища имени Ипполитова Иванова почему-то не смогла. Выручил наш свидетель на свадьбе Леня Гарин. Но за это Алле пришлось его брать в соавторы песни.

После того как она написала третью песенку, я тайком назначил на «Мосфильме» ночную запись в эталонном зале, под бюджет своей картины. И утром у нас на руках оказались три фонограммы!

Так Пугачева стала не только композитором трех песенок, но и обладателем трех пленок, чудесным образом миновавших цензуру. И теперь могла приходить с ними на телевидение и вставлять в телепрограммы. Когда там спрашивали «Откуда песни?», она, не кривя душой, отвечала: «С „Мосфильма“». И никому в голову не приходило спросить: «А где „лит“?» (Так называлась печать цензора, без которой любой выход в эфир был запрещен.) Все считали, что «лит» уже поставили на киностудии, и проблем не возникало.

В этот момент Алла снималась в фильме нашего товарища, режиссера Александра Орлова, «Третья любовь». Название было еще то! Над ним стебался весь «Мосфильм». Даже Пугачева, названивая по каким-нибудь делам в съемочную группу, иронически спрашивала: «Это „Двести тридцать пятая любовь“?» На следующий день: «Это „Двести тридцать шестая любовь“?» И так далее.

Когда Алла показала Орлову песни, он загорелся и снял с ними несколько эпизодов. А надо сказать, что композитором на этом фильме был Александр Сергеевич Зацепин. Он, узнал о творимом «беспределе», пришел к директору «Мосфильма» Николаю Трофимовичу Сизову, бывшему начальнику московской милиции, и спросил: «Что за дела? Почему в моем фильме появились песни постороннего автора?»

Александр Сергеевич был абсолютно прав. После того как киностудия заключила с ним договор, никто не имел права без его разрешения вставлять в фильм чужую музыку. Но мы тогда об этом не думали. В очередной раз нас заводил кураж.

Генерал Сизов приказал провести расследование. «Мосфильм» был главной студией страны, и в титрах ее картин не могли появиться какие-то сомнительные, с точки зрения Советской власти, личности. Так, имя прославленного барда Юлия Кима, связавшегося с диссидентами, на какое-то время было изъято из всех фильмов, потому что он имел неосторожность подписать какое-то письмо, – то ли в защиту Солженицына, то ли других персон нон-грата. В титрах он значился под псевдонимом. Марку Розовскому, принимавшему участие в неподцензурном альманахе «Метрополь», не дали снять мюзикл, вместо него был назначен другой режиссер.

И меня по поручению директора вызвала заместитель главного редактора студии Глаголева. Потому что весь «Мосфильм» знал, кто стоит за трюками Пугачевой.

С Ниной Николаевной нас связывали дружеские, доверительные отношения. Она была очень доброй женщиной.

– Саш, признавайся, – сказала Глаголева, – что все это значит? Зацепин в ярости. Назревает скандал. Мы должны разобраться и убрать эти песни из фильма. Говори все начистоту, мне нужно доложить начальству.

– Этим вы погубите человека, – неожиданно вырвалось у меня.

– Какого еще человека? – опешила Нина Николаевна. А меня посетило вдохновение, и я продолжил:

– В Люберцах живет несчастный мальчик с парализованными ногами, очень талантливый. Жизнь его висит на волоске. И вот, цепляясь за нее, он занялся творчеством. Написал три песни, показал Алле, и она, из жалости к умирающему, спела их и отдала Орлову, а тот вставил в фильм.

По ходу моего монолога глаза сердобольной Нины Николаевны наполнялись слезами. Она растерялась:

– Ситуация непростая. Песни другого постороннего автора мы бы выкинули из фильма без всяких сомнений. Но после того, что ты рассказал… Жалко инвалида… Может, что то придумаем. Ну ладно, иди. Я доложу Сизову. Кстати, а как зовут этого бедного парня?

К этому вопросу я был не готов.

– Как зовут? Борис…

– А фамилия?

– Горбонос… – выпалил я.

Почему я назвал эту фамилию? Откуда она всплыла? В третьем классе я учился с мальчиком Борисом Горбоносом. Однажды подрался с ним, и меня выгнали из школы. И вот теперь почему-то произношу «Горбонос» и сам удивляюсь.

– Иди. Не трави душу… – выпроводила меня из кабинета Глаголева.

Вышел я в коридор весь красный. «Какой стыд! – думаю. – Солидный человек, режиссер „Мосфильма“, которому доверяют миллионы рублей на постановку картин, и вру как самый последний жулик! Завтра выяснится, что никакого Горбоноса нет. Хорошо я буду выглядеть!»

С такими мыслями иду в павильон, где снимается Пугачева. Подхожу к режиссеру Орлову и прошу:

– Саша, объяви, пожалуйста, обеденный перерыв! Мне Алла нужна до зарезу, всего на час!

– Перерыв! – объявляет Орлов. И говорит нам: – Но только на час. Ребята, имейте совесть, не срывайте съемку.

Хватаю Аллу, прямо в гриме и костюме сажаю в «Жигули», и мы мчимся в Лаврушинский переулок, в ВААП. Там регистрируют ее сценический псевдоним – «Борис Горбонос». Она пишет заявление, заполняет анкету. Через десять минут все готово.

Едем обратно, и я думаю: «Этого мало. Надо „дожать“ версию с Горбоносом». Возникает план.

Вернувшись на «Мосфильм», вызываю фотографа Славу Манешина и гримера. Вместе с Аллой всей компанией мы быстро идем в пустой кабинет Георгия Данелии, руководителя нашего Объединения комедийных и музыкальных фильмов. Переодеваю там Пугачеву в свой пиджак, галстук и рубашку. Гример надевает на нее парик, наклеивает усы. На наших глазах из молодой, симпатичной, уверенной в себе женщины Алла превращается в сутулого, закомплексованного юношу с жалкой улыбочкой.

Сажаю ее за пианино, ставлю на пюпитр портрет вдохновенной певицы Пугачевой с развевающимися волосами. Слава Манешин делает фотки, быстро проявляет пленку, сушит отпечатки. Через полчаса я кладу на стол Глаголевой фотографии «умирающего гения». Правда, только тут замечаю, что не доглядел. По запарке в кадр случайно попал портрет кинорежиссера Михаила Ромма, стоящий в кабинете Данелии, что могло сорвать всю нашу секретную операцию. Но пронесло. Глаголева ничего не заметила и понесла фотки Сизову.

Генерал, смахнув скупую милицейскую слезу, произнес:

«Что же мы – звери, чтобы мальчика убивать? Хрен с ним. Оставим в фильме его песенки. И как-нибудь Зацепина успокоим».

Часть третья
Andante

Глава двадцать вторая
Женщина, которая…

А потом на Горбоноса свалился подарок судьбы. Название фильма, в котором снималась Пугачева, решили заменить. Над «Третьей любовью» вся студия, просто издевалась. Мосфильмовцам вообще палец в рот не клади. У них своеобразное чувство юмора. Так, серьезную психологическую драму «Возврата нет» они, когда-то, переиначили в «Разврата нет». Мою первую картину «Вид на жительство» вся кинофабрика называла не иначе как «Вид на сожительство». В свое время мне пришлось заменить название сериала «Бесшумная смерть», так как каждый знакомый при встрече в буфете напевал песенку из популярного мультфильма: «Как вы лодку назовете, так она и поплывет…» Сериал назвали «Время жестоких». А когда Андрей Михалков-Кончаловский снял фильм «Сибириада», его тут же прозвали Папин-Сибиряк.

Фильм Орлова получил свое окончательное название по песне «Женщина, которая поет». Это при том, что написал ее какой-то, никому не известный Горбонос! Тогда никакой композитор, даже самый знаменитый, не мог работать на «Мосфильме», эталонной студии страны, если он не являлся членом творческого Союза. Будь он даже Петром Ильичом Чайковским. А чтобы вступить в Союз композиторов, требовалась «крупная форма», то есть работа на полнометражном художественном фильме. Получался замкнутый круг.

Композитору Борису Горбоносу удалось его разорвать! Песни его стали быстро раскручиваться и превратились в хиты. Алла пела их в телевизионных концертах, где объявляли: «Песни из нового фильма с участием Аллы Пугачевой». Правда, одну из них оттуда вырезали – и отнюдь не по цензурным соображениям. Это был «Ежик резиновый», написанный Аллой на стихи Юнны Мориц: «По роще калиновой, по роще осиновой на именины к щенку в шляпе малиновой шел ежик резиновый с дырочкой в правом боку…» Поэтесса почему-то не захотела отдать свое стихотворение в фильм. Песню пришлось убрать. Но мелодия, сочиненная Пугачевой, не пропала. Впоследствии Олег Милявский сочинил на нее веселый текст «Папа купил автомобиль». Эта версия стала хитом.

Когда фильм вышел, мы раскрыли тайну: «Смотрите, какая талантливая Пугачева! Она не только певица, но еще и композитор! Горбонос – просто псевдоним, из скромности». Газеты и журналы отдавали целые полосы под эту историю.

Но это было потом. А когда фильм собрали вчерне, Орлов пригласил нас на рабочий просмотр. Что сказать? Саша не виноват, он очень старался, но у этой ленты отсутствовал сколько-нибудь внятный сюжет. Преодолеть это обстоятельство было выше режиссерских сил. В основе картины лежала такая, с позволения сказать, поучительная история: Певица встречает Поэта, но Любовь у них не получается, зато рождается Песня. Короче, не Голливуд. Не «Кабаре» и не «Звезда родилась», а кошкины слезы.

Автором сценария был главный редактор объединения, в котором снималась картина. Он сам у себя принимал сценарий – и результат был налицо. Любым попыткам хоть как-то подлатать сюжетную линию драматург отчаянно сопротивлялся.

После просмотра мы Орлову ничего не сказали, но он все сам понял по нашим унылым физиономиям. А ночью меня осенило:

– Пугачевочка, не расстраивайся. Фильм уже не исправить – что сняли, то сняли. А вот публику можно настроить в нужном направлении. Давай «запулим» журналистам, что это твоя биография. Тем более что есть некоторые параллели: у героини ребенок – и у тебя дочка.

– А поверят?

– Да какая разница?! Говори всем, что картина про тебя. Пусть сами разбираются, так это или нет.

И вот «Женщина, которая поет» выходит на экран. Народ валом валит. Всем интересно посмотреть историю личной жизни Пугачевой. Тогда это было немыслимо, чтобы про живого еще персонажа сняли кино. И про кого! Не про Брежнева или про героя-космонавта, а про певицу!

Начался ажиотаж. Зрители штурмовали кинотеатры и спорили, от кого же родила Пугачева. Что тогда творилось, очень смешно описала в своих мемуарах жена Лени Дербенева Вера. Она выходила из кинотеатра «Космос» и услышала разговор двух женщин. Они были уверены, что фильм биографический. Одна спрашивала:

– А как ты думаешь, кто этот поэт, в которого Пугачева влюбилась?

– Да, наверное, Зацепин, – ответила другая.

– При чем здесь Зацепин?! Он же композитор – в титрах написано.

– Ну, тогда Дербенев.

– Конечно, Дербенев – я тоже так подумала.

По опросам журнала «Советский экран» Алла была названа зрителями лучшей актрисой года! Она опередила саму Людмилу Гурченко! А песни Пугачевой-Горбоноса заняли первые места в хит-парадах.

Глава двадцать третья
Зеркало души

Однажды Пугачева попросила меня съездить с ней на фирму «Мелодия» – посмотреть конверт новой пластинки «Все могут короли». Увидев его, я ужаснулся: на фото Пугачева в каком-то немыслимом сарафане делает из пальцев корону над головой. А шрифт и все остальное, как афиша в сельском клубе.

«Ребят, вам не стыдно? – спросил я художников, – Вы видели как оформляют свои пластинки „Битлы“ или „АББА“? Есть у вас хоть какое-то воображение? Есть представление о том, как сегодня делаются диски в других странах? Давайте сделаем так, У нас на „Мосфильме“ целый цех художников, занимающихся титрами и графическим оформлением. Я попрошу их сделать другие эскизы. Потом сравним у кого лучше».

Пришел на «Мосфильм», договорился со студийными профессионалами. Одновременно пришла идея, а что если сделать не простую пластинку, а двойной альбом? Правда, у нас такого никто еще не делал. Тем лучше. Это – выстрелит.

Я придумал название альбома, «Зеркало души», и как его оформить – стиль, шрифт, образы. Пригласил фотографа Славу Манешина. На одной обложке Алла должна была лететь. Мы со Славой долго мучились: как достичь такого эффекта? Снимали в нашей квартире. Алла легла на столешницу под зеркалом, волосы свесились вниз. Я держал ее за ноги, чтобы не упала. Манешин устроился на спине под столиком и снимал снизу вверх. Создавалось впечатление, что Пугачева парит в небе. Другую обложку должен был украшать очень эффектный портрет – отражение Пугачевой в старинном дворцовом зеркале итальянской работы, которое я привез из Питера. Зеркало это достойно отдельной истории.

Однажды, будучи еще студентом ВГИКа, я оказался в гостях у своего питерского друга, жившего в огромной коммуналке. Ночью пошел в ванную, а на обратном пути перепутал двери и попал в другую комнату. Там под окном на сундуке спала бабка, а над ней висело фантастической красоты зеркало в золоченой раме. Я тут же сторговался с хозяйкой и купил его за тридцать пять рублей. А потом спросил, откуда эта красота. «Во время февральских беспорядков 17-го года, – сказала бабка, – мой муж взял две подводы и поехал в Петергоф, в летний царский дворец. Вернулся с этим зеркалом и другим добром. Больше мы не работали…» – «А еще что-нибудь осталось?» – «Нет, это было последнее…»

…В результате получился не альбом, а бомба. Во-первых, ни у кого из артистов в нашей стране не было таких «двойников», а во-вторых, он был сделан по единому замыслу, в единой эстетике, его стержнем был образ одинокой страдающей женщины.

И все бы хорошо, если бы не одна грустная деталь. Как оказалось впоследствии, Леня Дербенев хотел, чтобы на пластинке «Все могут короли» были песни только на его стихи. В то время такие авторские диски поэтов не выпускались, очевидно, это была частная договоренность Лени с редактором, мы о ней ничего не знали. И сами того не подозревая, торпедировали дорогой сердцу Дербенева проект, так как в «Зеркало души» вошли еще песни на стихи других поэтов.

Так возникла первая трещина в наших отношениях с Дербеневым. Жаль, что мы задели такого замечательного поэта и друга, как он. Знали бы всю подноготную, наверное, поступили бы как-то иначе. Но что произошло, то произошло.