Текст книги "Завещание императора"

Автор книги: Александр Старшинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Часть III
АНТИОХИЯ

Глава I
ГОСТЕПРИИМНАЯ ВИЛЛА

Осень 866 года от основания Рима

Провинция Сирия

Пестрая змея из пеших, спальных экипажей, повозок с клетками и верховых растянулась чуть ли не на милю по дороге в сторону Антиохии. Все, кто намеревался этой зимой подзаработать, стремились в восточный центр империи: колесничие из Лаодикеи, комедианты из Тира, мимы из Кесарии, певцы из Гелиополя. Вслед за жонглерами и танцовщицами двигался караван, груженный шелками, благовониями и специями. За ними в двух удобных повозках – юные красотки, закупленные на рынках в Вифинии для храмов Дафны одним богатым антиохийцем, в основном юные белокурые дакийки, – после поражения Децебала и уничтожения независимого царства юные девушки из горный страны высоко ценились на Востоке. Следом – еще один караван с клетками, полными зверья. За опасным грузом ехали верхом борцы, а за ними – канатные плясуны, все гибкие, подвижные. Взрослые, похожие на подростков, подростки – на не сумевших вырасти взрослых. К плясунам пристроился бродячий философ – его тронутые сединой кудри сделались вскоре серыми от дорожной были.

Гомон, крики, ржание лошадей.

И наконец – последними в этом бродячем маленьком городе передвигались гладиаторы, их набралось около трех десятков, ланиста путешествовал в спальной повозке, время от времени пересаживаясь на гнедого жеребца-трехлетку, чтобы размяться. Ланиста выглядел еще крепким мужчиной лет под сорок – с начинавшими седеть на висках курчавыми волосами и короткой, аккуратно подстриженной бородкой. По недомолвкам и намекам Приск решил, что прежде ланиста служил в легионе, но по какой-то причине до срока оставил службу и теперь занимался делом пусть и прибыльным, но совсем не почетным. Звали ланисту Вибий, был он римским гражданином, родом из Эфеса, но на вопросы, где жил прежде и в каком легионе служил, ничего не отвечал и принимался рассказывать о предстоящем веселье в Антиохии и о том, как ловко ведет дела в Сирии новый наместник Адриан, пусть даруют ему боги долгие годы жизни. Ланиста выглядел человеком небедным: спальня на колесах, одежда, отличный жеребец – все это были знаки достатка. Да и гладиаторы у него набрались не из худших. Самые надежные и испытанные бойцы трусили на мулах вслед за деревянной повозкой с дорогим и богато украшенным оружием, замыкала же маленький караван деревянная клетка с пятью новичками – этим хозяин явно не доверял.

Раза четыре за день обгоняли путников скачущие на свежих почтовых лошадях бенефициарии. Приск всякий раз с завистью провожал взглядом быстроногого скакуна.

Однажды каравану пришлось прижаться к самой обочине, пропуская конный отряд. Судя по значкам – в Антиохию следовали всадники из Третьей Ульпиевой милиарной конной когорты петрийских лучников. После того как Корнелий Пальма завоевал для Траяна Набатейское царство (не без усилий, но и без тяжких трудов), из местных сформировали шесть смешанных когорт. Солдаты бывшей царской армии без заминки вступали в новые когорты.

Командир алы приветствовал военного трибуна громким гортанным криком, но не остановился – проскакал мимо, а за ним пронеслись: знаменосец, трубач с ярко сверкнувшей на солнце трубой за спиною, декурион, смуглый, почти черный под янтарно блестящим на солнце шлемом. Отбили дробь копыта коней. Всадники скакали по два. Пять пар, потом опять – декурион. Ала шла налегке, без повозок, навьючив все потребное в дороге на лошадей и мулов.

Приск невольно залюбовался подобранными один к одному конями, серебряными украшениями упряжи, чешуйчатыми панцирями, блестевшими, несмотря на покрывавшую их пыль.

В этот момент трибун отчетливо понял – война уже близко.

* * *

Плоская равнина простиралась почти до горизонта, и только вдали вставали горы с заснеженными вершинами. Вокруг не было жилья – если не считать почтовых станций, построенных на расстоянии дневного перехода. Время от времени на равнине появлялись пастухи с отарами овец, да еще вдали караван верблюдов уходил в сторону гор.

– Хочешь к ним? – спросил Приск у Сабазия и указал на караван вдали.

Сабазий вгляделся, хмыкнул презрительно, покачал головой:

– Это же верблюжники… а я – хаммар, проводник караванов на ослах. Был.

– Ослы лучше? – тут же вмешался в разговор Марк и засмеялся над собственной шуткой.

– Ослы приведут тебя куда угодно, господин.

Похоже, Сабазий был доволен своей судьбой, как и бывший повар Плиния. Услышав, что путь военного трибуна, а значит и его спутников, лежит в Антиохию, Калидром пришел в восторг. Надо же, он увидит Золотую столицу Сирии! Он сможет устроить обед для горожан, которые славятся неумеренной страстью к наслаждениям… И он тоже прославится! Кажется, Калидром совершенно позабыл о своем рабском жребии, о лежащих на нем тяжких подозрениях и о том, что вполне даже может окончить жизнь на кресте. Его умению забывать мгновенно беды можно было только позавидовать. Возможно, этот парень останется жить и будет еще долго готовить новые капитолии, или амфитеатры, или гипподромы для римских гурманов. Хороший повар – большая редкость. Возможно, он даже ценнее честного наместника провинции.

Военный трибун завидовал этому умению отрешаться от дурных мыслей. Вот бы Приску подобный дар! Потому что у него теперь будто камень лежал на душе: мало того что Плиний, человек, которого он уважал, умер столь ужасной смертью, так и в Эфесе ни от Куки, ни от Кориоллы не было писем – стационарий клялся, что сам лично просматривал почту. Приск отправил из Эфеса два письма. Одно – Луцию Кальпурнию Фабату в Комо с просьбой сообщить, как добралась до Комо Кориолла с детьми. Мол, понимаю, не до меня и моей родни – в доме траур, но все же умоляю ответить. Второе – Мевии. С просьбой разузнать, прибыла ли Кориолла в Комо. Писать Афранию или Куке уже не имело смысла – письма вряд ли застанут их в Риме.

Мелькнула даже мысль – все бросить и мчаться в Италию… Потому что тревога порой накатывала такая, что хотелось кричать.

С Кориоллой и детьми что-то случилось…

С другой стороны – Кука бы сообщил, если бы в Риме получил какие-то тревожные известия.

«Письма попросту могли затеряться – такое бывает», – успокаивал сам себя Приск.

К тому же послание из Комо попросту могло еще не успеть прибыть.

Глупо поворачивать назад лишь потому, что почтари слишком медлительны.

* * *

«Странная вещь, – раздумывал Приск, – Плиний говорил, что от нас ныне ничего не зависит. Но с другой стороны – от того, довезу ли я Адриану похищенный свиток, или сожгу его на костре, или отдам почтарю с просьбой доставить самому императору, – вся империя может повернуться совсем в другую сторону. У меня в руках – будущее государства».

Как ни странно, это открытие не пугало его – напротив, он вдруг осознал, что ни в коем случае не хочет бросить опасную ношу, что жаждет этого недоступного прежде ощущения – сознания, что держишь в руках сердце империи.

Вновь азарт охватил его – как тогда, когда он выслеживал Павсания на улицах Рима. Как прежде, когда бросался он в опасные предприятия в Дакии – отыскивал дорогу через перевал Боуты, запоминал укрепления Сармизегетузы.

И еще его почему-то перестало смущать то, что рядом едет Максим, не столько телохранитель, сколько профессиональный убийца, не смущало, что у того привязан к сумке какой-то странный сверточек, и что вечером Максим его разворачивает и густо посыпает содержимое солью, и тогда можно разглядеть, что внутри свертка – безымянный палец. Человеческий. И на пальце – дешевенькое медное колечко.

* * *

Калидром быстро вписался в маленький отряд военного трибуна. Само собой, именно ему доверяли приготовление пищи на костерке во время дневной остановки. Вечером обычно ели в таверне – но и то не всегда. Стряпня Калидрома была куда вкуснее, нежели то, что подавали в местных гостиницах при почтовых станциях.

Максим оказался парнем запасливым. Из выделенных наместником Вифинии денег прикупил и повозку, и мулов, и главное – отличную кожаную палатку, которая еще пригодится военному трибуну в грядущем походе. Запасся он и теплыми одеялами, и пастушьими плащами, были они столь плотными, что самый сильный дождь не мог промочить их насквозь.

В первый же день пути Калидром сам, без всяких расспросов принялся заверять Приска, что знать не знает, что же именно Авл Сентий просил его похитить из библиотеки. Просто велел взять пергамент – и все. Приск не поверил, стал выпытывать, и повар выдал версию совершенно чудесную, будто в свитке этом – завещание для Авла на поместье и миллионное состояние.

– Это Авл тебе такое сказал? – уточнил трибун.

– Ну конечно! Авл обещал поделить все пополам, если я добуду то, что ему надобно.

Калидром, разумеется, часто лукавил, но тут, похоже, не лгал: вряд ли Авл посвятил его в тайну драгоценного свитка, скормил рабу выдумку, а тот проглотил, не моргнув. О том, что пергамент этот теперь у Приска, Калидром, разумеется, понятия не имел.

Днем или вечером, вкушая приготовленные Калидромом яства, Приск как бы между прочим пытался выведать у пекаря, что тому ведомо про Ктесифон и Селевкию, про Пакора и его конкурентов в борьбе за парфянский трон. И вообще про Парфию.

Но тут военный трибун не преуспел. Если Калидром про что и рассказывал, то это про замечательные пиры во дворце царя царей.

Об этом он мог говорить часами:

– Все, кто служит Великому царю во время трапезы, должны принять ванну и надеть белые одежды. Одних только поваров при дворе в Ктесифоне около двухсот и еще тридцать два поваренка. Семьдесят фильтровальщиков вина и почти пятьдесят плетельщиков венков. А еще царь царей держит более трехсот музыкантш, с самыми красивыми сожительствует сам, остальных отдает придворным. Первая половина дня отводится на приготовления. Гостей, приглашенных на пир, всегда делят на две части. Одних помещают вкушать пищу во дворе, а других, избранных, проводят во дворец. Но даже эти избранные не допускаются к царской трапезе – Великий царь вкушает пищу один за шторой. Правитель может за ними наблюдать, а они за ним – нет. Для пиров каждый день убивают одну тысячу скота: тут и лошади…

– Лошади? Их тоже едят? – изумился юный Марк.

– Ну да. Лошади, верблюды, быки, ослы, лани, много птицы, и в том числе – аравийские страусы.

– Вот же обжорство! – Опять реплика Марка.

– Ничуть. Мясо, остатки хлеба и других блюд выносят во двор – телохранителям и лучникам. Ничто не пропадает.

– То есть парфянские солдаты служат за объедки… – засмеялся юноша.

– Ну… не знаю… – Калидром немного обиделся. – Разумеется, римским легионерам платят серебром, а парфянам – хлебом и мясом. А некоторым вместо золота доставались мои пирожные с черным изюмом и кунжутом. Парфяне вообще обожают всякие пирожные.

– Ну тогда победа нам обеспечена… – усмехнулся Приск. – Филипп Македонский говаривал, что ослик, груженный золотом, откроет любые ворота. Ты же напечешь огромный поднос пирожных, а мы будем покупать ими охрану городов вместо золота.

Калидром вновь разобиделся и пообещал, как только он окажется в Антиохии, испечь такие пирожные, за которые наместник пожалует ему целую пригоршню золота. Видимо, Калидром полагал, что Адриан страдает чревоугодием.

Приск его не разубеждал, напротив, намекал, что так оно и есть.

Мечта о грядущем успехе держала Калидрома всю дорогу на привязи крепче любой веревки.

* * *

Однажды после полудня их обогнал отряд городской стражи. Приск отметил, что парни все рослые и явно из местных. Но что странно – командир тоже был не римлянин. Возможно, он раздобыл римское гражданство, как Лузий Квиет, то есть отец этого варвара мог получить сей дар за заслуги, потому как сам командир человеком ценным не выглядел даже с первого взгляда. Что-то в его облике настораживало. То ли съехавший набекрень шлем, то ли колчан, полный стрел, притороченный к седлу, то ли лук, совсем не положенный городскому стражнику.

– Куда едем? – Командир стражников оглядел дорогу и особенно долго задержал взгляд на повозке с рабынями.

Приск в этот момент подумал, что совершенно не зря решил присоединиться в пути к веселой компании, следующей в Антиохию.

– Разве ты не знаешь, куда ведет эта дорога? – спросил военный трибун, хмуря брови.

Командир стражников впился в Приска цепким взглядом, хмыкнул, поправил тускло блеснувший на солнце шлем и вновь оглядел пеструю толпу. Ясно, что у всех этих жонглеров и силачей денег при себе ни асса – затем и устремились они в Антиохию, чтобы пополнить свои кошельки. А силачи-атлеты, колесничие, гладиаторы да фокусники – не тот народ, кого можно задирать беспрепятственно, у каждого из них при себе нож, у многих мечи, и почти все гладиаторы едут вовсе не в клетках, а верхом на мулах. Значит, возможно, многие – бывшие свободные, пошедшие на арену добровольно – за деньги и ради риска, ради того пьянящего чувства опасности, которое и Приска увлекло в дорогу. Что касается Приска и его спутников, то все они вооружены.

Примерно так мог оценить картину со стороны этот человек с наглой ухмылкой и цепким взглядом.

– Попутного ветра… – почему-то крикнул командир стражи и послал вперед выносливую низкорослую лошадку.

Его спутники вслед за командиром поторопили своих скакунов. Отряд с шага перешел на рысь, потом – на галоп.

* * *

В тот день караван замешкался в пути и только на закате достиг гостиницы.

– Почему бы нам не проехать еще полмили в сторону от дороги, – предложил ланиста военному трибуну. – Там поместье моего старого гостеприимца. Чем ночевать в очередной дырище, остановимся у него на вилле. Клянусь Геркулесом, он будет рад меня видеть. А тебя, Приск, примет как родного, потому как у него у самого сын служит военным трибуном в легионе. Вилла большая, всем найдется место и еда – за умеренную плату. Ну а нам с тобой будут отличная баня и отдельные покои.

– Говоришь: примет всех? Даже фокусников и плясунов? – уточнил Приск.

– Мой друг – человек гостеприимный, – похвастался Вибий.

Приск усомнился, что хозяин поместья может дружить с ланистой, но, с другой стороны, в очередной раз ночевать в гостинице военному трибуну совершенно не улыбалось. Кто знает, может, Вибий и не врет – провинция есть провинция, здесь куда проще смотрят на то, как заработаны деньги, – лишь бы их было много.

– Ехать придется в темноте, – заметил Приск, – так что надобно заготовить факелы – освещать дорогу после заката.

* * *

Еще издалека – как только показались ворота поместья, Приск понял – кто-то прежде ланисты Вибия уже напросился в гости, причем не очень вежливо. Ворота ограды были широко распахнуты – очень странно, если учесть, что солнце уже опустилась за море, и вот-вот догорит короткий алый закат. Во-вторых, во дворе перед господским домом пылал огромный костер – и быстрые тени плясали по стенам. А пронзительный, внезапно оборвавшийся крик заставил Приска поднять руку и остановить едущих за ним людей.

– Погасить факелы! – отдал команду Приск едущим рядом и велел передать ее дальше по цепочке.

Ланиста Вибий, недавно вновь пересевший на своего жеребца, вмиг очутился рядом.

– Что слу… – Крик боли, донесшийся с виллы, заставил его умолкнуть на полуслове. Вряд ли хозяин решил пытать кого-то после заката при свете костра.

– Похоже, ланиста, тебе придется вооружить гладиаторов, – сказал Приск, оглядываясь и пытаясь оценить обстановку. – Причем очень быстро.

– Всех?

– Это уж на твое усмотрение. Тех – кому доверяешь.

Трибун спешился, отдал повод Сабазию и вместе с ланистой и Марком подкрался к воротам.

В свете костра можно было разглядеть без труда парня в доспехах городской стражи. Приск уже не сомневался – виллу грабит тот самый отряд, что обогнал их по дроге. И никакие это не стражники, а наверняка переодетые разбойники.

Трибун оставил у ворот Марка, чтобы тот предупредил свистом, если отряд решит покинуть виллу, а сам с ланистой вернулся к каравану.

– Антиох, Геркулес, Тифон… – называл избранных ланиста.

Приск заметил, что Геркулесом кличут темнокожего здоровяка с бритой головой. Да, фантазия хозяев на прозвища небогата.

– Тифона не бери, – остерег ланисту военный трибун.

– Это почему?

– Не надо. Имя мне не нравится.

Приск снял с вьючной лошади щит, затем обнажил меч и повернулся к Максиму, который также вооружился.

– Держись за мной, – приказал. – И за Марком следи. Не хватало, чтобы его в драчке с разбойниками порезали.

– Доспехи надевать не будем?

– Некогда и тяжело для домашней драки.

– Дай мне тоже меч, – вдруг попросил Сабазий. – Я неплохо дерусь, и за тебя, господин, готов умереть.

Приск на миг задумался. Не то чтобы он парню не доверял… но вооружать раба – тут надо сильно подумать…

– Хорошо! Бери мой фракийский клинок. Надеюсь, ты умеешь с ним обращаться. И держись рядом с гладиаторами. Они такие здоровые, что за их спинами тебя просто не заметят.

Трибун построил отряд из десятка гладиаторов, добавил к ним столько же атлетов и бестиариев. М-да – войско еще то. Но это не страшно: у противника силы не лучше. Количеством равны – Приск насчитал, помнится, два десятка подозрительных стражников, – но сейчас нападавшие имели тактическое преимущество, потому как разбойники разбрелись по дому.

Приск ничуть не волновался, готовя вылазку. Разбойники – не тот народ, которого стоит опасаться ветерану. Спору нет, при свете дня или в засаде они опасны – стрела разит и опытного воина, и новичка. Но сейчас, когда ватага занята грабежом и нападения не ожидает, перебить или повязать фальшивых стражников – вопрос лишь правильной тактики. Тут главное – не терять темпа.

Марк тем временем вернулся, сообщив, что во дворе всё без перемен.

Юноша вооружился вслед за остальными, и Приск поставил его рядом с Максимом.

– Вперед! – отдал приказ военный трибун.

Отряд ринулся, набирая скорость. Разбойники так увлеклись грабежом, что забыли выставить караульных: во всяком случае, нападавших не заметили, пока отряд Приска не ворвался во двор. Опознавать противника было легко – кольчуги, криво сидящие шлемы – грабителей не спутать с домашней прислугой. Трое как раз стаскивали в кучу награбленное, один навьючивал на мула мешки со звенящим добром. Еще один, хохоча, что-то кидал в огонь – видимо, то, что не приглянулось грабителям. Шестой только-только появился…

Атака. Похожа на прежние, в которых участвовал Приск. Но не совсем. В легионе слева и справа – свои, прикрывают щитами – идешь как машина. Набираешь скорость, сминаешь. Сейчас военный трибун один впереди – ставить справа или слева тех, кто с тобой ни разу в строю не ходил, – лишний раз подставляться. Но скорость набрать для удара – надобно. Темп держать. Посему строимся клином. И вперед. Приск – острие. Наметить путь. Ясно – вокруг костра. Вперед! Быстрее.

Далее действовали одни инстинкты, к счастью, инстинкты, отшлифованные под золотым орлом Пятого Македонского легиона.

Первым навстречу идет пьяный, что на кучу обломков в костре громоздит плетеное кресло-кафедру. Руки заняты – удар по ногам, чиркнуть, взрезая поджилки – чтоб не встал. Упал и орет? Ор – не помеха. Здесь повсюду орут – от радости, отчаяния и боли. Кто от чего – не понять.

Второй не с кафедрой – с мешком. Там позвякивает. Скорее всего, серебряная посуда. Мешок не бросает, пытается отбиться, будто надеясь звякающим мешком оглушить. Нет, парень, от твоего мешка уклониться – раз плюнуть, и сразу же – клинок в горло. Кровь струей, тело на плитах двора, руки скребут, хребет выгибается дугой. Нету воздуха телу. Смерть.

Третьему – меч в зубы, в самом прямом смысле, то есть в челюсть, вышибая осколки зубов. Парень орет, захлебываясь кровью. Жив – надобно добить, чтоб не мучился. Но – потом. Гладиаторы добьют – эти умеют. Пусть работают на подхвате. Клин давно рассыпался – слаженности не хватило. Да откуда ей взяться в первом совместном бою, да еще когда в клине не легионеры, а бойцы арены. Всем известно, что в войсках гладиаторы – так себе вояки. Их жребий – биться один на один. Вот пусть и бьются, как умеют. Сейчас главное – обеспечить себе свободу маневра. Если загонят в угол – дело плохо.

Четвертый…

Четвертого прикончил ланиста – не забыл, как людей убивать, хотя и отяжелел, путешествуя в спальной повозке.

Над трупом пятого навис темнокожий Геркулес.

Последний, шестой, кинулся к Приску, ударил мечом – трибун легко отвел клинок нападавшего в сторону. Но фальшивый стражник оказался почти вплотную. Двор залит светом костра, так что приметить на поясе Приска кинжал – дело нехитрое. Разбойник хватает рукоять, клинок вон из ножен и военному трибуну в грудь. А тот даже не пошатнулся. Что, удивлен? «Стражник» замешкался и посему получил удар кулаком в основание носа снизу вверх – так, что хрустнули кости, вминаясь, уходя под лобные дуги, парень замертво рухнул на плитки двора. Приск спешно нагнулся и вырвал из пальцев убитого фальшивый кинжал. Вновь вложил в ножны, где вез похищенный свиток. Огляделся. Кажется, ланиста смотрел на трибуна с изумлением.

Смотрел – потому как возникла передышка – разбойников во дворе не осталось.

– Зачем тебе оружие, которое не убивает? – подивился Вибий.

– Иногда от него несомненная польза, – отозвался Приск. – Зажечь факелы! – приказал трибун.

Оставив часть отряда во главе с ланистой охранять двор, с остальными поспешил внутрь дома.

В атрии первым делом бросился в глаза взломанный денежный сундук – и подле сундука два тела. Один, судя по одежде, сам хозяин, второй – слуга, из тех, что преданны господину до последнего вздоха. В этот вечер парень подтвердил свою преданность напрямую. Его пронзили трижды, прежде чем он упал и оставил хозяина без защиты.

Занавес, отделявший таблиний от перистиля, валялся сорванный. Но в саду, похоже, никого не было. Звуки доносились откуда-то сбоку. В одной из комнат, выходящей окнами в перистиль, явно кто-то остался. А вот кто, пока непонятно – родня хозяина, слуги или разбойники. Следовало этот вопрос разъяснить.

Приск сделал знак своим вести себя тихо и рванул на голоса. Оказался в большом триклинии на несколько столов – для пиров и торжественных увеселений. В этот час столовую освещали множество масляных ламп, так что воздух, несмотря на открытое в садик окно, был сизым от дыма. И трапеза – в самом разгаре. На столе – кубки, кубки и кубки, что-то недоеденное, явно жареное или недожаренное – из разрезанной туши на пол капала кровь. На полу – полно огрызков, объедков, пролитого вина.

«Не поскользнуться бы», – мелькнула мысль.

А на ложах, покрытых драгоценными тканями, в грудах подушек командир «стражников» развлекался сразу с двумя женщинами. Одна из них лежала неподвижно лицом в подушки, второй красотке загорелый сириец сдавливал пальцами щеки и требовал:

– Бери за щеку, сука! Кому говорю!

Приск просто шагнул вперед и ударил под лопатку в загорелую спину. Кажется, никогда прежде он не убивал противника так. Но этот парень и не заслуживал иного удара. Клинок прошел насквозь. Приск выдернул меч, и сириец, заливая женщину кровью, рухнул, подминая красотку. Женщина запоздало завизжала и принялась сталкивать рухнувшее тело. Приск перепрыгнул через парочку – мертвеца и визжащую женщину – и вскочил на широкое обеденное ложе [62]62
  Одно ложе триклиния рассчитано на трех человек.


[Закрыть]. Прыжок на другое ложе – к командиру разбойного отряда. Тот успел приподняться, но и только. Приск нанес удар сверху вниз, каким гладиаторы отправляют к Стиксу побежденных. Выдернул меч, и разбойник грохнулся на заставленный стол. Увлекая за собой кубки, объедки, тарелки, сполз на пол.

Третий участник «пиршества», видя, что к двери уже не прорваться, подхватил свой меч и ринулся в окно – благо деревянной решетки в проеме не было. Марк Афраний и один из гладиаторов тут же прыгнули следом.

– Куда! – рявкнул трибун, но парень уже исчез во дворе.

Приск поднял обеденную салфетку, вытер кровь с клинка.

Девчонка лет тринадцати, которую насиловал главарь, совершенно голая, перемазанная в крови, тихонько сползла с ложа и на четвереньках уковыляла подальше в угол. Вторая женщина наконец выбралась из-под тела сирийца, подбежала к девочке, обняла ее, и обе завыли. Скорее всего, это были хозяйка и ее дочь. Третья – стройная смуглая красотка, от которой ее партнер так невежливо сбежал, поднялась, схватила кувшин вина и сделала глоток прямо из горла, проливая капли на темные задорно торчащие грудки.

Оторвавшись от горлышка, она окинула трибуна дерзким взглядом.

– А ты кто, красавчик? – спросила Приска без тени испуга.

Похоже, все происшедшее ее только развлекло, и ни плакать, ни причитать она не собиралась.

– Военный трибун Гай Осторий Приск, – отрекомендовался тот.

– Приляг, сладкий мой… – Смуглая красавица кивнула в сторону ложа.

– Пожалуй, есть дела поважнее, – заметил Приск.

Оставалось самое сложное – обыскать дом и выкурить грабителей из комнат. А предаваться любовным утехам наскоро, вот так – это развлечение для новобранцев. Приск лишь тронул по-прежнему лежащую лицом вниз женщину, но та не шевелилась.

– Эта дура слишком сильно сопротивлялась… – хмыкнула смуглянка. – Вот ее малость и придавили.

– Где остальные разбойнички? – спросил Приск.

– Кто где… сокровища ищут, вино и баб.

– Придется прочесать весь дом.

– Ну так закончи свои дела и возвращайся, – предложила смуглая красотка и попинала ножкой застывшего на полу командира «стражников». – Хороший удар! – Она усмехнулась одобряюще.

В коридоре подле кухни Приск столкнулся с парнем, что волок охапку тряпья, внутри тканей что-то позвякивало. Увидев человека в красной военной тунике, парень мигом сообразил, в чем дело, швырнул награбленное на пол и завопил:

– Я всего лишь раб… раб господина… Помилуй… я помочь хотел, прятать нес…

Неуклюжая ложь не могла никого обмануть, да парень на это и не надеялся, для него сейчас главное – не схлопотать удар клинка в живот, а уж после, когда запал драки пройдет, никто его резать не станет.

Приск ударил, но не острием, а плашмя по голове, и парень повалился ему в ноги.

– Связать, – приказал трибун подоспевшему следом атлету.

– Чем?

– Да хоть этими тряпками… – Приск пнул груду награбленного, и под тканью опять зазвенело. – Потом оттащи во двор в подарок ланисте. Полагаю, все, кого мы захватим живьем, скоро окажутся на арене…

– Обожаю амфитеатр Цезаря в Антиохии, – сообщил атлет.

Приск выбрался в перистиль. Геркулес, темнокожий здоровяк, которого вооружил ланиста, волочил куда-то мертвое тело.

– Брось эту падаль и за мной!

Геркулес что-то проворчал рассерженное, но повиновался.

На кухне сбились в кучу старые рабы и рабыни – из тех, на кого разбойники не польстились, да еще несколько малолеток – мальчики и две девочки пяти-шести лет. Верно, из детей прислуги. А может, и не только – вон та девчонка в дорогой тунике явно не на кухне живет, мордочка чистенькая, ручки ухоженные.

– Вам нечего бояться, – сказал Приск. – Мы сейчас переловим разбойников. Кто не помогал им – ни в чем не виноват перед господами.

Седая темноликая старуха вдруг поднялась с пола, ухватила Приска за руку и подвела к глиняной бочке – наверное, именно в такой жил в свое время Диоген, когда Александр Македонский встал так неудачно, что заслонил кинику солнце.

– Скажи еще раз, – шепнула.

– Кому?

– Туда… – Она указал пальцем на кувшин.

– Никому не надо бояться, мы убили главаря и сейчас переловим остальных… – громко произнес Приск.

Он заметил при свете факела между насыпанных в глиняную бочку бобов полую деревянную трубочку.

– Кто там? – спросил он шепотом.

– Хозяйская дочка… одна из трех. Успели спрятать.

Старуха погрузила темные заскорузлые пальцы в бочку и принялась выгребать бобы.

– За мной! – позвал Приск оставшихся с ним гладиаторов.

Впрочем, остался с ним только один – тот самый темнокожий Геркулес. Другие были кто где. Дисциплина – она для солдат богиня. А гладиаторы поклоняются Фортуне. Вся их жизнь – на крылатом ее колесе.

Во дворе у костра Приск столкнулся с юным Афранием. Паренек был забрызган кровью, глаза – расширенные, круглые как у кошки. Ну точно – убил. Первого своего человека убил.

– Догнал? – спросил трибун.

– Ага!

Марк вскинул вверх меч. Капли стекли к деревянной гарде.

– Молодец! Но за то, что нарушил мой приказ держаться позади, в лагере я бы велел тебя высечь.

Афраний изумленно открыл рот.

– Ты же планировал записаться в легионеры, – напомнил Приск. – Так вот, легионера за такое ослушничество секут. Но пока ты не легионер… Посему за мной! И без самодеятельности! Или в самом деле…

Приск скорчил зверскую рожу.

Марк тут же проникся и послушно кинулся следом, в этот раз не пытаясь вырваться вперед или свернуть.

Навстречу им вылетел Сабазий. Приск узнал его по ожогу. Парень держал в одной руке факел, в другой – окровавленный клинок.

– Многих убил? – поинтересовался военный трибун. Сабазий поглядел на клинок, с которого еще капало, встряхнул кистью и ответил:

– Одного.

«Врет, – тут же решил Приск. – Наверняка умеет обращаться с оружием…»

* * *

Через полчаса все разбойники, что выдавали себя за городских стражников, были перебиты или захвачены в плен. Пленников оказалось всего трое. Среди этих троих выделялся чернокудрый нагловатый красавец с хищным оскалом. Держался он с достоинством и даже с вызовом. На требование назвать имя лишь громко заржал. Схлопотал по зубам. Но все равно не назвался. Пленников Приск решил отвезти в Антиохию Адриану – скорее всего, там их ожидали арена и дикие звери. Приск бы предпочел куда большее количество пленных, но так вышло, что гладиаторы раненых в пылу схватки добили. Видимо, им доставляло особое удовольствие по своей воле наносить последний смертельный удар, вопя: «Получай!»

В награду за спасение Приск приказал оглушенной случившимся хозяйке выдать каждому участнику штурма из отбитой добычи по серебряному денарию. Хозяйка сделала, как велели. Дом был богатый, но теперь судьба поместья представлялась сомнительной и смутной. Матрона была растеряна и не ведала, что делать. Сын ее служил военным трибуном в легионе и готовился, как и Приск, к предстоящей военной кампании, а три дочери, еще совсем девочки, жили в доме. Вторая юница, лет пятнадцати, извлеченная из огромного кувшина с бобами, растрепанная и грязная, ревела, обнявшись с младшей сестрой, которую изнасиловал главарь.

«Здесь как повсюду», – подумал Приск, вспоминая разграбление усадьбы Корнелия, отца Кориоллы.

Воспоминание о Мезии заставило его развернуться и направиться к повозке ненадежных гладиаторов. Он не ошибся – в клетке сидел Тифон. Тот самый раб, с которым он столкнулся при штурме Эска.

– Привет, старый знакомец, – сказал Приск.

Тифон поднял на трибуна тяжелый взгляд. Кажется, не узнал. Столько лет прошло. Да и римляне для варвара все на одно лицо. Как и варвары – для римлян. Один Приск запоминал каждого.