355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Шленский » Записки полуэмигранта. В ад по рабочей визе » Текст книги (страница 1)
Записки полуэмигранта. В ад по рабочей визе
  • Текст добавлен: 4 октября 2016, 11:02

Текст книги "Записки полуэмигранта. В ад по рабочей визе"


Автор книги: Александр Шленский



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Записки полуэмигранта
В ад по рабочей визе

Записки полуэмигранта

1. Что подвигло меня начать писать мемуары

У Тэффи есть один прелестный рассказ о том, какую роль в нашей жизни играют вещи. Героиня этого рассказа купила себе весьма смелое и легкомысленное платье. Купила не со значением, а просто так, по случаю. Но надев его и взглянув на себя в зеркало, она неожиданно почувствовала нечто новое в себе, чего никогда раньше не замечала. Вскорости, фривольный предмет туалета направил стопы своей хозяйки по неверному пути. Руководствуясь его коварными советами, она неожиданно для себя зафлиртовала с другим героем рассказа, нечаянно изменила мужу, а муж с ней незамедлительно развелся… Жизнь бедной женщины оказалась разбитой вдребезги из-за случайной, пустяковой покупки.

В моем случае другая вещь подвигла меня на то, чтобы начать писать воспоминания о своей жизни. Эта вещь называется Шевроле Тахо 1999 года выпуска. Огромный, роскошный автомобиль класса «sports utility vehicle», сокращенно SUV. После того как пал смертью храбрых мой Додж Караван, на котором я проездил три года, я остановил свой выбор именно на этом автомобиле. Я давно хотел купить что-то большое и железное. Вообще-то, я сперва раскатывал губы на GMC Yukon, не соображая, сколько он, собственно говоря, стоит денег. Выяснилось однако, что на Юкон я ещё пока не заработал. Впрочем, и того что я в результате приобрёл, мне хватило с головой.

Когда я пересел за руль купленного мною железного монстра, я обнаружил в своей жизни некоторые существенные перемены. Теперь, когда я, запарковавшись, выхожу из своего дворца на колёсах, окружающие здороваются со мной и улыбаются мне как минимум раза в три чаще, чем когда я выходил из своего верного, потёртого временем и милями Доджа. Раньше, еще в Техасе, когда я гулял вокруг озера с видеокамерой, снимая роскошных белых цапель на воде и колоритных бородатых байкеров на дороге, мне точно так же старательно улыбались аборигены. А вот когда я шёл без камеры, никто мне не улыбался, да и вообще меня не замечал. Почему такая разница? Да всё очень просто: человек с дорогой камерой в руках – это человек состоятельный, а значит достойный. Достойному человеку не грех и улыбнуться. А без камеры я по внешнему виду сразу перекочёвываю в класс бедняков, потому что в целях экономии одеваюсь из Кэй-марта. Когда я покупаю одежду, надо мной властвует её величество Жаба. Она не позволяет мне платить впятеро дороже за почти точно такие же тряпки, только потому что они куплены в Гэпе, а не в Уолмарте. Платить за лэйблы я не привык. При попытке преодолеть эту привычку и купить в Таргете рубашку дороже двадцати долларов, Жаба хватает меня за горло жабьими лапами и начинает душить с такой силой, что впору звонить найн-уан-уан. Камеру Жаба мне простила – и на том ей большое человеческое спасибо. Но одеваться достойно Жаба мне не даёт, и по её милости без камеры в руках я могу легко сойти за бомжа. Кстати, американские бомжи раньше, во времена Доджа, меня за человека не считали, зато теперь они подходят ко мне через всю стоянку и безапелляционно требуют еды и денег. Приходится давать. Своего рода местный налог на роскошь.

Раньше, когда я водил потёртый Додж, я утверждал себя тем, что подрезал и обгонял роскошные лимузины, дорогие спортивные машины и прочих лоснящихся буржуинов на колёсах, да и вообще носился по дорогам как смерч, сорвавшийся с цепи. В результате заработал кучу тикетов. Теперь, сидя за рулём пульмановского вагона на громадных дутых шинах, глядя на прочий трафик как со второго этажа, в салоне, сплошь обтянутом кожей и напичканном всевозможной автоматикой, мне уже ничего никому не надо доказывать. Я еду медленно и вальяжно, и летать по дорогам мне уже не в масть. Купив новую машину, я вместе с ней купил новое самоощущение и новый стиль поведения на дороге. И этот стиль очень быстро стал частью меня. Если раньше я и другие дела делал в головокружительном темпе, очертя голову и со свистом в ушах, то теперь я всё чаще предпочитаю многие из этих же вещей делать неторопливо и солидно.

Сотрудники на работе долго и горячо поздравляли меня с покупкой – здесь такие вещи очень замечают и ценят – и смотрели на моё приобретение чрезвычайно уважительно. Некоторую часть этого уважения, в конце концов, перенесли и на меня. Если раньше меня уважали исключительно за мою квалификацию, то теперь вектор уважения со стороны сотрудников несколько изменился: меня стали уважать не только как продвинутого специалиста, но и просто как солидного человека, безотносительно к профессии. И я тоже в результате стал чувствовать себя по-другому. Если раньше, во времена потёртого верного Доджа, я чувствовал себя среди американцев на сто процентов эмигрантом, то со вступлением в эпоху Шевроле Тахо, я неожиданно стал ощутимо легче изъясняться на американском языке, избавился от значительной части акцента, научился непринуждённо шутить по-английски и всем своим видом показывать, что у меня всё окэй. Возросшая уверенность в себе и чувство собственного достоинства меняют много в человеке. Теперь я уже не чувствую себя эмигрантом на сто процентов. Ну максимум, наполовину. То есть, уже не эмигрантом, а всего лишь полуэмигрантом. И это ощущение пришло ко мне не в результате недавного получения гринкарты, без которой конечно, никак нельзя, а именно от сияющих полированных боков и кожаного салона моего авточуда. Именно оно приобщило меня к этой стране, заставив окружающих глядеть на меня иначе чем раньше, после чего я сам тоже быстро поменял некоторую часть своих взглядов на мир. Сознавать всё это очень смешно, но если я захочу над этим посмеяться в кругу своих здешних приятелей, то смеяться я буду в единственном числе, а остальные будут с удивлением смотреть на странного русского. Смеяться никто не станет, но вероятно предложат мне продать эту машину и купить лучшую, если эта машина доставляет мне какое-то беспокойство, пусть даже чисто морального плана.

Разумеется, я всю жизнь считал и продолжаю считать, что самое ценное в человеке – это его духовный мир, знания, опыт, его неповторимость, уникальность, филигранные движения его ума и тела… Выражаясь языком Вероники Живолуб, те самые «бесценные фламенковые повороты запястий», которые ничего не стоят и которых не купить за все деньги на свете. Но… однажды покинув общество нищих мечтателей и книгочеев, завсегдатаев кухонных диспутов, возивших бесценные сокровища своих воспетых Окуджавой коммунальных душ на метро и троллейбусах, однажды оказавшись в обществе чванливого и ненасытного потребления, я понял, что привезённые мной интеллектуальные и духовные накопления здесь не конвертируются и не ценятся, то есть, не являются ликвидными. Во-первых, я не могу перевести самую интересную и значительную часть себя на английский язык. Но если бы даже и перевёл, всё равно никто бы не оценил здесь мой заграничный бисер, сколько усердно его не мечи. В этой стране ценятся в первую очередь те вещи, которые можно потрогать руками, и которые стоят кучу денег. Человека здесь оценивают в денежном выражении. Сперва всё моё существо яростно протестовало против подобного подхода к человеку, но как говорит пословица, «с кем поведёшься, от того и заберемеенешь». Тихо, незаметно, в моём сознании поселилась маленькая американская беременность в виде понимания необходимости выглядеть более респектабельно не на свой, привезённый из России манер, а по местному образцу, и в один прекрасный день родилась мысль о том, что необходимо расстаться со значительной частью сбережений и купить… Купил. Жаба не протестовала. Жаба от боли и скорби расставания со златом, над коим она чахла, едва не придушила себя, но меня и пальцем не тронула. Итак, первая беременность разрешилась новым пониманием роли вещей и особливо денег в новом обществе. Остаётся надеяться, что повторная беременность не перерастёт в раковую опухоль безудержного стремления к обогащению.

Таким образом, моя покупка не только принесла с собой уважение окружающих, не только поменяла мой жизненный стиль, но и в конечном итоге дала название моим мемуарам: «Записки полуэмигранта». Вот так порой вещи влияют на жизнь человека. Кроме того, покупка роскошного автомобиля несколько испугала меня, показав, что я могу легко переродиться в новом обществе, измениться непоправимо, как чеховский Ионыч, утратить всю внутреннюю роскошь, которую в здешнем обществе никто не ценит, и незаметно поменять её на роскошь внешнюю, полностью истеряв свои внутренние достоинства. И от испуга мне неожиданно пришла в голову мысль, что писание мемуаров – это неплохой повод взглянуть внутрь себя, разложить по полочкам свой внутренний инвентарь, привести его в порядок, подновить где надо. Таким образом, появляется несколько дополнительных шансов сохранить внутри себя то, что собиралось по крохам всю жизнь и стоило мне гораздо дороже, чем все американские автомобили вместе взятые.

И тем не менее, заработав энное количество денег, ценность которых я даже полностью и не осознавал, и неожиданно для себя обратив часть этих денег в дорогую, солидную вещь, я обнаружил, что эта вещь в определённой степени изменила мои привычки, стиль жизни, взгляд на мир. Когда я обнаружил, что нечто бренное, материальное, неожиданно встроилось в моё сознание и отразилось на моей духовной сфере, я был просто потрясён, ошарашен. Это я! Я, который сызмальства презирал дорогие вещи, стяжательство, накопительство, роскошь! Я, который всю жизнь презирал людей, материально имущих, а завидовал всегда таланту, неординарности, непосредственности, богатым чувствам и воображению других людей, воспринимая их материальные накопления как нечто вторичное, производное. Простое вознаграждение за востребованный, работающий талант, которое ничего к этому таланту не прибавляет. Оказалось – всё-таки прибавляет! Я прочувствовал это на себе. Я был завоёван легко и пал без сопротивления. Оказалось, что вся моя мнимая устойчивость к солидным дорогим вещам зижделась, а может быть даже и зиждалась, тьфу дурацкий русский язык, короче основывалась на твёрдой уверенности в том, что мне не грозит приобретение этих вещей по трухлявый гроб жизни, ввиду моей перспективы на зарплату и прочие хилые источники дохода.

Кто-то из великих писателей заметил, что простолюдин, попавший в свет, может выказывать все внешние признаки аристократизма и прочего барства, но при этом самая обычная светская женщина, шуршащая дорогим платьем и благоухающая дорогими духами, вызывает у него шок. От себя добавлю, что не только светская женщина, но и любая светская персона, вещь или явление, обладающие теми же тремя признаками (роскошность, надменность и глупость), вызывают точно такой же шок. И этот неожиданный и нелепый шок простолюдина, эта парадоксальная реакция на заурядные атрибуты жизни вожделенного класса, немедленно обнаруживает пролетарское происхождение затесавшегося в него чужака, недвусмысленно указывая благородному собранию на сточную канаву, близ которой был рождён этот гнусный выскочка. Вот и я испытал подобного рода шок, и осознание случившегося стало для меня огромным уроком. Я слишком хорошо, слишком гордо и благородно о себе думал, а на поверку выявилась душевная слабость и нравственная гниль. «Зелен виноград!» Вот истинная формула, объяснявшая мое пренебрежение к дорогим вещам. Вот где коренились истинные причины моего пренебрежения к материальной роскоши.

И всё же, духовный ущерб, причинённый мне Америкой, можно считать лишь незначительным и поверхностным по сравнению со многими другими. Я повидал множество эмигрантов, которые, научившись зарабатывать сколько-нибудь приличные деньги, или даже просто усевшись на неплохой велфер, начинали бешено упиваться и умиляться на американский комфорт. Удобные машины, креслица, диванчики, джакузи, видео, ресторанные деликатесы, сладенькие ужины при свечах в музыкальном кафе… Икорочка, коньячок и балычок, теплоходные круизы с непременным шампанским и казино, тряпки, меха, «мёбель» становились альфой и омегой их существования. Американцы тоже всё это любят, но они к этим благам привычно-безразличны. Они пользуются ими как бы «более достойно». Достойно не потому что они такие вот уж достойные люди, а просто потому что они потребляют свои замечательные блага бездумно, «for granted». Они родились с этим, а не дорвались до этого в сознательном возрасте после долгих лишений. Поэтому они не проливают над своими замечательными благами вожделенные слюни и умилительные сопли, свойственные нашей русско-еврейской эмиграции, не устающей рабски благодарить и славить американское правительство за неслыханное колбасное изобилие. Посмотришь на такую вот эпическую Сару Моисеевну, покупающую в «русском магазине» те самые деликатесы её мечты, которыми коммунисты обещали потчевать её при коммунизме, и становится тошно. А если подойдёшь поближе к этой выразительной очереди с семитическими лицами и знакомым неповторимым акцентом, ощутишь желудочные запахи, услышишь клокотание слюней, уловишь прерывающийся от гастрономических восторгов тембр голоса, которым дожившая до коммунизма покупательница просит отрезать кусочек того и шматочек этого, то непременно вспоминается Освенцим и Бухенвальд. «Каждому своё», как справедливо утверждает немецкая пословица. Кого-то сожгли заживо, а у кого-то вся жизнь свелась к пусканию обильной слюны на копчёности, солёности и прочие деликатесы. И то, и другое одинаково страшно и противно, и непонятно даже, какая смерть страшнее для души – от адского огня немецкого крематория или от запаха и вкуса американского колбасного рая. Разные нации и государства истребляют евреев разными способами, кто как умеет.

Весьма успешно истребляют, впрочем, и русских. Не только мои пронырливые и сластолюбивые соплеменники, но и множество лиц вполне славянских, с курносыми носами и шевелюрой пшеничного цвета, также влюбились в американский комфорт, забыв исконный русский традиционализм с его непременной необходимостью жить суровой, неустроенной жизнью с минимумом развлечений и скверно налаженным бытом. Не то чтобы средств на моей бывшей родине не хватило бы, чтобы этот быт наладить. Просто такова традиция у русских. Быть русским – это судьба, которая начинается с тяжёлого детства и деревянных игрушек. Русский человек понимает, что детство позади, лишь обнаружив, что деревянные игрушки поменялись на железобетонные. У русского человека на его собственной родине жизнь всегда настолько хуёвая, что сколько ни пей, всё мало. Но эта собачья жизнь имеет неоспоримое преимущество в том смысле, что она позволяет подняться над обыденным сознанием, взглянуть на жизнь по-философски, живо и непосредственно интересоваться всякими вещами, которыми заграничный человек, живущий в холе, неге и комфорте, интересоваться никогда не будет. И вот это-то главное, чудесное качество русской души, выстраданное в муках российской дури и прочего повального бездорожья, убивается напрочь американским комфортом и духом всеобщего алчного и смачного потребительства. В америке евреи перестают быть евреями, а русские перестают быть русскими. Но американцами ни те, ни другие тоже не становятся. И те и другие становятся иммигрантами, и душа их впадает в жвачно-накопительское оцепенение, которое прерывается лишь выпивкой и коротким похмельем. Пьют и евреи, и русские. Пьют от тоски по бывшей своей родине, по её неустроенности, по её неласковой длани, по деревянным игрушкам и тяжёлому детству, оставленному за паспортным кордоном и таможенным барьером. Пьют, родимые, по погибшей своей душе, которую никаким, самым лучшим комфортом не заменишь. Только они этого не понимают, а я понимаю, и поэтому они – пьют, а я… …я протираю затуманившиеся очки и пишу эти строки.

Кстати, евреи и русские в Америке как бы меняются ролями. Если в России русские как титульная нация никогда не пропускали случая цыкнуть на евреев и пристукнуть кулаком, чтобы те вели себя посмирнее и сдерживали свой ближневосточный темперамент и аппетит к жизни, то в Америке нет-нет, да и услышишь как евреи-иммигранты выговаривают своим славянским оппонентам: «А вы, русские свиньи, куда суётесь? Вы под собой всю страну изосрали, так уже и сидите в ней и срите себе дальше, а сюда не суйтесь. Здесь, в Америке, – наше место, а не ваше!» Лично я эти семейные разборки насчёт кому где не положено срать, всерьёз не воспринимаю, именно по той самой причине, что еврей-иммигрант – уже не еврей, а русский-иммигрант – уже не русский.

И между прочим, читатель, ты зря столь пренебрежительно плюёшься, читая про все эти напасти. Ты ведь тоже от этой участи не застрахован. Неужели ты думаешь, что ты лучше меня и всех прочих? Впрочем, конечно ты думаешь, что ты лучше. Более того! Ты, сука, – я это точно знаю – сейчас читаешь эти строчки и думаешь о том, какая я сука, и как бы хорошо нацарапать у меня на тачке слово «ХУЙ» через всю дверцу ржавым гвоздём, а меня самого хорошенько отпиздить… Потому что ты, сука, думаешь, что именно крутая американская тачка заставила меня надуть зоб, растопырить пальцы веером и взяться за мемуары с тем, чтобы похвастаться своей крутизной. Но мне это твоё мнение пофиг, потому что я знаю как оно есть на самом деле, и перед собой я не притворяюсь. Разумеется, я считаю ниже своего достоинства скрывать от тебя то обстоятельство, что в данное время мой организм находится в мучительном раздрае. Одна часть его кричит: начинай зарабатывать нормальные деньги. Ты в Америке! Тогда тебя и друзья уважать будут, и бабы будут давать, и будет внутренняя свобода и приятное ощущение от жизни. И тогда я со страшной озверяющей силой наваливаюсь после работы на свой домашний бизнес-проект, который, я надеюсь, когда-то принесёт дивиденды. Но другая часть организма вопит о том, что истинные ценности – это только те, что внутри тебя. Деньги и вещи легко могут пропасть, надоесть, девальвироваться и так далее. Ценные бумаги могут потерять свою ценность. Чем же будешь ты жить, – задаёт вопрос одна часть организма другой его части, – если и внутри у тебя тоже будет к тому времени пусто? И ведь не скажешь с легкостью, какая часть организма больше права. То, что ни среди американцев, ни тем более среди своего брата эмигранта, нельзя выглядеть слабаком и дешёвкой – это факт. Но и потратить все свои силы на приобретение материальных благ и на склоне лет превратиться в безмозглый и бесчувственный фуфляк в дорогой упаковке тоже страшновато. А именно это и случится, если приучиться работать только на себя, и совсем перестать работать над собой. При таком раскладе дел в конце концов от «себя» ничего не останется. Не на что будет работать.

Вот какие душевные подвижки и какую массу переживаний может доставить человеку всего одна не ко времени купленная вещь. Мне очень жаль что Тэффи не может прочитать этих строк. Думаю, она получила бы море удовольствия, найдя в них продолжение своей забавной идеи, изложенное со всей неподобающей такому случаю детальностью и серьёзностью. А вот ты только что эти строки прочитал, и если ты так ничего и не понял, кроме того, что автор этих мемуаров купил себе приличную тачку и при этом еще, урод, жизнью не доволен, то я тебе процитирую уже совсем не Тэффи, а иного классика, пока живого. А он сказал дословно следующее: «Ебал я в рот тебя, читатель. Хуиная твоя голова!». Кто этот автор и для чего он это так сказал, ты и без меня найдёшь на интернете. Вот тебе ссылка: http://laertsky.strade.ru/lib/nikonov_05.htm

[Закрыть]
, и отъебись от меня теперь уже на хуй. Я здесь пишу мемуары, а не критический обзор современной литературы. Понял? Ну и уёбывай отсюда побыстрее. Или, если хочешь, оставайся и читай следующую главу, но только не вздумай потом выебнуться и написать мне хуёвый комментарий с разными там подъёбками. Всё одно – сотру к ебеням. В своих мемуарах будешь выёбываться как хочешь, а в моих мемуарах имею право выёбываться только я. Так было в этой главе, и точно так же будет и в следующей.

2. Как я отношусь к своей бывшей родине

Бывшая моя родина, как я к тебе отношусь?… Для этого надо сперва уяснить, приобрёл ли я новую родину в лице США после того как я в эту страну приехал. Я уже немного коснулся этой темы в первой главе. Я коснулся, пока вскользь, но ты, дорогой читатель, уже поверил мне на слово – развесил уши и поверил, что четырёхтонная бензинопожираловка на невъебенных колёсах размером с сельскохозяйственную постройку советских времён помогла мне вжиться в американскую действительность, стать в этой стране почти что одним из своих и почувствовать себя счастливым. Поверил, да? Ну и кто ты после этого как не гондон! Запомни: для того чтобы быть в стране одним из своих, в ней надо родиться или приехать в неё совсем ребёнком. И при этом ни в коем случае не жить в гетто. Если ты вырос в гетто, ты так и будешь одним из своих в этом гетто и чужим во всей остальной стране. А гетто в Америке хватает. Печально знаменитый Брайтон – одно из них. Русское гетто. Точнее, русско-еврейское Я там не был и никогда туда не поеду, даже на экскурсию. Хватит уже и того, что о нём пишут и говорят. Хватит с меня кичливых, бесцеремонных уёбищ на мошковском Самиздате, которые живут в эмигрантских гетто, пишут слово «хуй» через букву «ё» от избытка грамотности, мнят себя поэтами и прозаиками и постоянно доёбываются до моего друга Лёши Даена. Лёшка, правда, тоже не сильно грамотен, но зато он тонко чувствует прекрасное, пишет красиво, дружит с талантливыми людьми и запечатлевает их жизнь каждый день, бескорыстно. Лёша бухает каждый день и не живёт на Брайтоне. Лёшка Даен – это своего рода «Довлатов печального образа» с некоторым оттенком Мариенгофа и незабвенного Бродского, «хранитель времени» эмигрантской богемы. Про него я напишу как-нибудь отдельно.

Человек не может жить в гетто типа Брайтона и быть при этом писателем, поэтом или учёным. В эмигрантском гетто могут жить только жлобы – уёбища с волосатыми руками и котельчатой башкой без мозгов, для которых не существует никаких ценностей кроме бабла, выпивки с обильной закуской, и еще раз бабла, которое необходимо для того чтобы выебнуться перед соседями и знакомыми: у кого дороже машина, кондоминиум, частная еврейская школа для ребёнка, семейный туристический пакет для отпуска, и прочие жлобские цацки. На Брайтоне живут не бедно, но по уровню изолированности от культуры, образования, простой грамотности, включая умение грамотно выражать свои мысли вслух и на бумаге, гетто ничем не отличается от тюрьмы. Ненавижу гетто. Лучше подыхать в хосписе, чем процветать на Брайтоне!

Ладно, с гетто разобрались. А как насчет остальной Америки? Спешу тебя разочаровать, читатель. Я не стремился попасть непременно в США. Попал я в эту страну только потому что хотел любыми путями съебать подальше из бывшего совка, который теперь почему-то называют Россией, но который никакой Россией по сути не является. Россия как страна со своим национальным самосознанием, традициями, укладом и исторической судьбой погибла – умерла навсегда в начале прошлого века в результате чудовищной революции и её жутких последствий. Я родился и вырос в уродливой стране-монстре, кое-как сшитой большевиками из растерзанного трупа погибшей России и её внутренних колоний, как некогда сшили Франкенштейна из кусков мёртвой разнородной плоти. Страна-франкенштейн с дества пичкала мои мозги заведомой ложью и воспитала меня человеком без веры и без национальности, ибо моей еврейской принадлежности меня всю жизнь вынуждали стесняться. Из своего рязанского детства, проведённого в Приокском посёлке, где жил вонючий серучий пролетариат, я вынес кучу обидных кличек, унижений и побоев. Почему? Да потому что еврей, и вдобавок (скорее всего по той же причине), не такой как все. Все порядочные мужики в классе думают о чём? Ну конечно же, о том, как бы раздобыть денег, чтобы нахуячиться красным винишком, о том как подержаться за пизду, как выебать бабца. Все порядочные мужики в классе рассказывают задушевные истории о зоне, о паханах, о самогоне и о чифире, о наборных выкидных ножах, о поджигных и капсюльных пистолетах, о блатных обычаях, о насильниках, которым дали невъебенные срока за то что они рвали пизду руками, о том, кто кому и за что накатил пиздюлей. Порядочные мужики рассказывают анекдоты, умеют трандеть «про пизду», поют заебательские блатные песни. А этот сучий жидёнок, падла (в смысле, я), посещает четыре факультатива, ездит на областные олимпиады, мечтает поступить в университет и не скрывает, что хочет стать учёным. Да как же его за это не чухАть и не пиздить? И чухАли. И пиздили. Каждый день. Повод находился всегда. Вот по этой причине слово «еврей», запущенное в мой адрес представителем рязанского пролетариата, всегда звучало на слух как ругательство, типа как «гандон» или «пидарас». В городе Рязани, где я вырос и прожил до 33 лет, слово «еврей» вообще произносили всегда именно с такой ругательной интонацией. «Йиврей, бля!..» Вероятно, и до сей поры его там произносят точно так же. Мне понадобилось прожить несколько лет в Америке, чтобы я перестал комплексовать, произнося свою национальность вслух по-русски. Но и до сей поры английское слово Jewish даётся мне значительно легче, чем русское слово «еврей» – такая вот хуйня.

И вот теперь я уже длительное время наблюдаю, как на протяжении всего постсоветского периода озверевшие дети тех самых ебучих серучих пролетариев, которые и сами были зверями, подметают друг друга из АКМов, забрасывают гранатами, закатывают под асфальт, жгут утюгами, душат пластиковыми пакетами, насилуют пытают и убивают каждый день. Мне это всё совсем не удивительно, потому что все эти зверства я в полной мере испытал на себе, пока я рос. Меня тоже могли убить два раза, еще в далёкие советские времена. Один раз пырнули ножом в подъезде, но промахнулись – разрезали только одежду, и я убежал. Второй раз меня убивали кирпичами, кидая их из слухового окна хрущёвского дома, мимо которого я проходил. Кидали с криком «Подохни, жидовская сука!». Десяток силикатных кирпичей с силой ударились в землю рядом со мной, но почему-то ни один не попал в цель и не расколол мой еврейский череп, как того хотел засевший на чердаке неизвестный убийца.

Теперь меня там нет, а злоебучие уроды, которых я не считаю русскими людьми (то есть я их не считаю ни русскими, ни вообще людьми) – эти советские, а ныне постсоветские мутанты яростно истребляют друг друга всеми возможными способами. Статистика мрачно сообщает, что русское население России сокращается. Да поебать! Я вырос среди этого «населения», поэтому я отлично знаю, как и почему оно сокращается. И я в рот ебал это блядское, гнидоёбское население и все его горючие беды, потому что никакое оно не русское. Оно уродское, а уроды национальности не имеют. Я этому населению ничего не забыл и ничего не простил. Оно теперь мстит само себе «за всё хорошее» – и в том числе и за меня. И это логично, правильно и очень справедливо. И если это население перестреляет, перережет, перетравит как мух и переморит голодом друг друга, я ничуть не пожалею. Подохнет это блядское, гнидоёбское население – ну и в рот оно не ебись! Пусть страна опустеет как от чумы, но зато с лица земли исчезнет жуткое отребье, которое семьдесят с лишним лет осатанело давилось и отрыгивало лютой злобой на блядскую, гнидоёбскую жизнь, подаренную им большевиками в семнадцатом году злоебучего прошлого века. Подлейшую жизнь, полную лжи и унижений, сотворённую бесовскими отродьями, которых эти ёбаные, пиздовонючие смерды сами радостно посадили в Кремль вместо государевой семьи, раскатав слюнявые губищи на чужие угодья и имущество.

«Экспроприация экспроприаторов». «Грабь награбленное!» Вот он, незамысловатый крючок Сатаны с наживкой из чужого имущества и чужих жизней. «Народ-богоносец» клюнул на этот ключок во весь широкий ебальник и потерял бога, которого он нёс.

Потерять легко, а найти – ах как сложно.

Предки этих людей забыли Христово слово и сами короновали антихристов. Теперь буйно проросшее в них за семьдесят лет антихристово семя ведёт их прямиком в ад. Что ж, туда и дорога. В добрый час! Лучше поздно, чем никогда. Пусть в стране останется пять процентов населения, но я надеюсь, что может быть, это всё же будут не проклятые богом, природой и всем миром советские мутанты, а нормальные русские люди, случайно избежавшие физического и идеологического геноцида, который свирепствует на этой территории в течение почти уже века, и который я в полной мере испытал на себе.

А вот ты, сука такая, сейчас читаешь эти строчки и думаешь про меня: «Жаль, что ты уже уехал, падла антирусская! Я бы за одни только эти слова твои жидовские кишки из жопы размотал, чтобы неповадно было пачкать и поганить русский народ письменно и устно!» Правильно я тебя понял? Думаю что правильно. Только вот загвоздочка тут: я ни тебя, ни всех таких как ты, которые так думают, и которые по всякому поводу стремятся выпустить кишки, русским не считаю. Урод – он урод и есть. «Урод – в жопе ноги», блядский выпиздень, аборт истории, существо без национальности и религии – вот кто ты есть. Там, где я чувствовал себя изгоем и откуда я уехал, таких как ты – подавляющее большинство, и называетесь вы «новая историческая общность людей – советский народ». Вспомни-ка, сука, частушку, которую сочинили твои блядские родители:

 
Хорошо, что Ю.Гагарин
Не еврей и не татарин,
Не тунгус и не узбек
А наш, советский человек!
 

Теперь ты уже не советский. Ты, сучонок, уже перекрасился. Теперь вы все, суки, напялили на себя нательные кресты поверх одежды, каждый крест с амбарный замок величиной, и говорите, что окрепли в Христовой вере. Ебал я эту вашу веру! Блядская ваша вера, а никакая не Христова! Всё вы, суки, про свою веру пиздите, как даже Троцкий пиздеть стеснялся. Хуй я вам поверил, потому что деды ваши и прадеды продали Христа за мешок чужой муки, обрадовавшись возможности безнаказанно грабить.

И если бы вы, лживые ёбаные суки, теперь и впрямь по всей правде уверовали в Христа – то неужто случилось бы так, что ничтожная часть вашего гнидоёбского населения бесилась бы сейчас с непомерного новорусского жиру, а все остальные голодали, при таких-то ресурсах? Лоснящаяся от дурных денег столица и провинция на грани голодного обморока – это разве по-христиански? А год за годом расстреливать друг друга в упор пацанам, родившимся в разных концах одного города, говорящим на одном наречии – может быть, это по-христиански? Пытать, калечить, «включать счетчики», «ставить на бабки» – и это всё тоже по-христиански? А всем остальным бессильным гнилоедам, и тебе суке в их числе, смотреть про эту мерзость фильмы и воображать себя крутым бандитом – это по-христиански? Писать и читать книжки про этот вандализм и беспредел, рассказывать и слушать про это дерьмо анекдоты и стихи, петь про убийц и бандитов песни и баллады – может быть и это тоже по-христиански? А мириться с чудовищной колониальной войной в собственной стране, где систематически истребляются сразу два народа, чеченский и твой? А позволять своим детям убивать чужой народ и умирать самим на этой блядской разборке между бандитами, управляющими страной – может быть, это по-христиански?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю