Текст книги "Арбатские подворотни"
Автор книги: Александр Кулешов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Сталин крови потоки лил,
Словно трубку свою курил.
Сталин собою народ отравил,
Словно мышьяк в души залил,
Голодом русские села морил
И собирал урожаи могил.
Сталин под корень народ рубил…
Игорь продолжал свой путь. Молодые ребята, им главное – высказаться. Им можно позавидовать. А вот у него много требований к жизни. Не замедляя неторопливого шага, он погружается в себя. И неторопливо, с удовольствием раскладывает по полочкам желания. Значит, так – получить второй шоферский класс. Это раз. Далее заиметь побольше тугриков. На увеличение зарплаты надеяться нечего. Нет. Просто найти хорошую доходную халтурку. Это два. Три – Олег снабдит его всеми романами, какие Игорь захочет. На десерт этого новогоднего меню – Наташа. Тут ряд подпунктов: чтоб любила, чтоб ничего не изменилось, чтоб виделись, сколько и когда он хочет…
Единственное, самое банальное новогоднее пожелание, которого он себе не высказывал, – это пожелание здоровья. Он просто не думал об этом, мысль о том, что он может не быть здоровым, не приходила ему в голову.
Да, так что же подарить? Может, какую-нибудь из самых ценных книг своей научно-фантастической библиотеки? Нет смысла, Наташа все равно в этом ни черта не понимает. И вдруг ему приходит в голову совсем уже экстравагантная мысль – цветы! Зима, мороз, Новый год, а он ей роскошный букет – миллион, миллион алых роз!
Теперь он весь охвачен этой мыслью. На дачу они выезжают в восемь часов вечера. Удалось договориться с коллегой по комбинату – Серегой. Это тот еще ловкач. У него со своим шефом – директором какой-то базы – общие шахеры-махеры наверняка. Словом, тот затребовал машину на 31-е и 1-е числа и отдал ее в распоряжение Сергея. Сергей – бабник супер – на встречу Нового года на даче Андрея везет еще каких-то принцесс. Одна – его, вторая – запасная. И обещал взять Игоря с «довеском».
Договорились заехать за Наташей. И вот он (в мечтах) поднимается к ней, а в руках огромный букет. Да, только где взять? Есть, правда, один вариант. У этого Сергея дама сердца (одна из многих) – продавщица в цветочном магазине. Может, поможет?
Теперь Игорь убыстряет шаг – видит цель. Останавливается у автомата, набирает, особенно не надеясь, номер Сергея. О радость – тот дома. Излагает свою просьбу. Двойная радость – Сергей говорит: «Но проблем. Зайди на Горького, спроси Танюлю, не Таню, не Танюшу, не Танечку – Танюлю, запомни! Скажешь, от меня. Сергей, мол, на задании, его УГРО просил помочь, а она пусть поможет тебе. И еще скажи, что я тебе про нее все уши прожужжал. После Нового года сразу позвоню ей. Ну, в общем, все такое. Понял? Давай действуй».
Игорь окрылен, завтра помчится к этой Танюле, чтоб ублажить свою Натулю. Главное – не сорвалось бы.
Теперь он опять идет медленным шагом. Прохожих меньше, они уже не гуляют, спешат по домам. Художники «свернулись», музыканты – тоже. Потеплело, тихо опускается мокрый снежок, лижет щеки, опускается на плитки, тает, превращается в грязь. Такой белый, а становится таким черным…
Игорь подходит к своему дому, входит под арку. Однажды здесь, на стене, возникла надпись мелом: «Клуб эротики». Стрелка указывала во двор. Но никакого клуба во дворе не было, уж он бы знал – все-таки живет здесь. Потом надпись стерли, зато он обнаружил такую же в другой подворотне. Как и у него в доме, ее вскоре стерли. Интересно, что за клуб? И есть ли такой? Может, просто так кто-то дурака валяет. Ладно, в «клуб эротики» он не собирается. У него есть Наташа. Но чего только на Арбате не встретишь! «Ах, Арбат, мой Арбат, ты – мое отечество…»
Игорь взбегает по лестнице. Дома, как всегда, ждет мать. Как хорошо, что она встречает Новый год у соседок, двух сестер-старушек: одна не будет.
Глава V
НОВЫЙ ГОД
Как часто бывает, в последний предновогодний день – 31 декабря – все переменилось.
Из каких-то сложных соображений Сергей поедет не вечером, а в двенадцать часов дня. Игорь подозревает, что его приятель должен бежать из столицы, скрываясь от очередной подруги, поскольку на встречу Нового года везет другую. Эта другая, Ира, миниатюрная симпатяга в брюках, без шапки, как верблюд, навьючена авоськами – будущий новогодний ужин. Пока Сергей и Игорь загружают в багажник огромную и тяжеленную систему, которая услаждает домашний Серегин досуг, Ира знакомится с Наташей, которая еще не может сориентироваться, уж больно все отличается от ее привычного быта. Этот красивый, румяный весельчак – Серега, эта смешливая симпатичная пигалица – Иринка. И ужин, о господи, новогодний ужин в мешках и авоськах!
Тутси на минуту вообразила, как бы все это было с Гором, – бесшумный «Мерседес», роскошная вилла, фарфор, а может, и серебро на столе, изысканные блюда, свечи, умопомрачительное видео с суперфильмами… А можно себе представить, какие туалеты, подарки!
У нее чуть слезы не навернулись на глазах при взгляде на свой, пусть сверхзаграничный, пусть сверхадидасный лыжный костюм, но лыжный! Она с тоской думает о новогоднем платье, прощальном подарке одного клевого чухонца, с которым провела несколько веселых минут, свободных от Гора, от ее обычных партнеров, от Игоря…
Она задумывается. Могла б она так жить? Без этих платьев, без «Мерседесов», без вечерних фешенебельных ресторанов, без «гринов», что дают ей возможность все покупать, бездельничать, весело проводить время? И с печальной искренностью отвечает сама себе: «Нет, не могла». А без Игоря, без его смеха, веселых шуток, жарких, могучих объятий, без той сладостной бездны, в которую она летит только с ним, только с ним? Тоже не могла бы. А устоять и отказаться, если б Гор предложил ей стать его женой и уехать в его страну или в какую-нибудь другую? В Нью-Йорк, Париж, Рим, Лондон, – словом, в тот мир, которым она грезит? И растерянно отвечает: «Тоже не могла бы». Так как же жить? Сколько можно вот так – сидеть на многих стульях сразу? Как легко оказаться на полу, больно шлепнувшись одним местом.
Тутси изо всех сил старается скрыть тоску.
А начался-то день суетно и весело. Игорь позвонил ей в не по-людски раннее время – в десять утра!
– Подъем! – прокричал он в трубку. – Выход в полдень. В одиннадцать сорок пять – я у тебя. Форма – полевая, настроение бодрое, косметика – скромная.
Тутси старалась при Игоре не очень наводить макияж, но все же раза два-три он заставал ее в «рабочем» виде, удивлялся, а однажды даже заметил с кривой улыбкой:
– Наташка, ты прямо как ирокез, выходящий на тропу войны. И на кой тебе все это…
Тутси не очень хорошо знала, кто такие ирокезы, но про себя подумала, что действительно каждый вечер выходит на свою «тропу», чтобы сражаться за жизнь. Ну скажем так, за беззаботную жизнь (хотя какая жизнь – без забот?). Ворча и проклиная все на свете, Тутси протерла глаза и, не тратя ни секунды оставшегося у нее времени на завтрак, занялась туалетом. Бросив тоскливый взгляд на роскошное вечернее платье, она со вздохом облачилась в лыжный костюм и, когда ровно без четверти двенадцать раздался звонок, пошла открывать дверь.
Открыв, застыла на пороге. Прямо в лицо ей ткнулся огромный букет алых гвоздик. (Она потом посчитала – три десятка по два рэ – новогодняя кооперативная цена – за полсотни!) Гвоздики раздвинулись, и возникло улыбающееся лицо Игоря – ямочка на подбородке, волосы ежиком, веселые глаза – голубей голубого.
– Ой! – искренне обрадовалась Тутси. – Какие цветы! Ты с ума сошел! Ну зачем… (обычный монолог женщины при получении подарка, а попробуй не принеси!)
– Для мадам Наташи ничего не жалко! – театрально произнес Игорь. (Слово «мадам» слегка испортило Тутси настроение.) Она забегала по комнате, расставляя цветы, наливая воду в вазы.
– Пошли, пошли, – торопил Игорь, – Серега – человек точный, не смотри, что донжуан. Тем более он сегодня с Иринкой, а она строгачка.
Когда они вышли, черная «Волга» с номерным знаком на МОГ уже урчала у подъезда.
Игорь сел впереди, Тутси – сзади с Иринкой. Отправились на другой конец города, где в пролетарском квартале обитал Серега и где хранилась громоздкая система. «Почему не забрал с утра, – подумал Игорь, – наверняка не ночевал дома, подлец».
И вот теперь, погрузив магнитофон и продукты, едут дальше, едут за Таньком. Танек в отличие от оживленной Иринки – человек степенный, не болтливый. Она говорит негромко, но гипнотизирует собеседника поразительно красивыми, завораживающими глазами, которыми пользуется как дальнобойными орудиями, поражая цель наповал. Пока она молча сидит и покуривает.
Оживленный разговор идет между Серегой и Игорем на профессиональную тему – у Сергея украли в гараже монтировку, и обсуждается вопрос, где украсть обратно.
Женщины на заднем сиденье молчат, когда джигиты разговаривают… О чем они думают? Вот Танек?
Может быть, о веселой новогодней ночи, что предстоит им, а может, о веселых парнях, сидящих впереди, или о том, что после праздника наступят будни и надо продолжать поиски сапожек – но не по двести же рэ! И губнушки куда-то исчезли. Колготки тоже. Все, конечно, можно достать. Так, может, дать тому журналисту, что болтается в издательстве, где она работает машинисткой? – размышляет Танек. – Журналисту, конечно, не двадцать с хвостиком, как, например, Сереге, а пятьдесят небось с хвостиком, но по части лавы забот нет, хватит и на нее. Так что ж все-таки, лучше гулять с любимым небогатым или с богатым нелюбимым?
Тутси тем временем размышляет о том, как себя вести. Она уже поняла, что там будет за компания, и притереться к ним не так-то просто. Для нее такие компании – это пройденный день. Она устремляет задумчивый взгляд на проносящиеся за окном машины сугробные поля, дальний лес, вросшие в снег дома…
А как же все началось? Как пришла она к стеклянным дверям ресторанов? В дымные залы валютных баров? На широкие постели рабочих хаз?
В детстве Наташенька была очаровательной девочкой – и в детсадике, и в школе она танцевала, пела, играла в самодеятельном театре, занималась фигурным катанием. И кружила голову соседям по парте.
До девятого класса.
Все это происходило в далеком сибирском городе, где отец ее занимал высокое положение, очень много зарабатывал и ничего для дочери не жалел.
А потом родители разошлись. Наташа с мамой переехали в Москву и стали жить более чем скромно. Папа с его заботой о дочке остался далеко.
Но привычка, как известно, – вторая натура. Наташа уже не могла обойтись без того, без чего ее приучили не обходиться.
Правда, ее сверстники-девятиклассники никаких особых требований не предъявляли к платьям и туфлям, им вполне хватало ее красоты. А вот Наташины требования, предъявляемые к жизни и людям, были высоки.
И неудивительно, что не прошло и полугода ее пребывания в столице, как круг ее друзей полностью изменился. Теперь это были не прыщеватые школьники в мятых башмаках и коротких брюках, а элегантные самоуверенные пижоны, не считавшие денег, а иные и располагавшие собственными или родительскими «Жигулями».
В одного она влюбилась. И он в нее. Они встречались в компаниях, у него на квартире, у друзей, за городом. Но кроме объятий и поцелуев, Наташа ничего своему любимому не позволяла. Берегла честь смолоду.
У ее кавалера были деньги, и он дарил ей всякие мелочи, водил в кафе, возил в такси.
Возвращаясь в однокомнатную квартирку, которую занимала с мамой, Наташа тяжко вздыхала, садясь за скромно накрытый стол, открывая дверки полупустого гардероба.
Но однажды старая (лет двадцати двух), мудрая Юля – девица из их компании – сказала ей:
– Ох и дура же ты, Наташка, ведь ты его любишь.
– Ну люблю, – потупилась Наташа.
– Так чего кочевряжишься?
– Пусть женится, – упрямо пробормотала Наташа.
– Ну ты даешь! – Юля чуть не задохнулась от смеха. – Ты девятиклассница! Какая женитьба! У тебя их еще сотня до свадьбы сменится. Кому-то ведь придется дать первому – так уж лучше, кого любишь.
– Ты думаешь? – Тутси сама так думала, но хотела, чтобы ее уговаривали.
– Уверена. Только не задармак.
– Как не задармак? – не поняла Наташа.
– Как! Очень просто. Хочет, чтоб ты ножки циркулем, – пусть гонит сотнягу.
У Наташи глаза стали круглыми – отдать свою невинность любимому и любящему человеку до свадьбы – это еще она могла понять, но сделать это за деньги? Ох, Юлька, вечно она хохмит.
Но Юлька не хохмила. Она стала проводить со своей наивной ученицей активную разъяснительную работу (стоял ли за этим Наташкин кавалер или нет, история умалчивает). Кончилось тем, чем и должно было кончиться, – одним божьим днем, выпив для храбрости куда больше, чем следовало, Наташа рассталась, с чем женщина расстается лишь единожды в жизни и уже никогда вернуть не может. Эта высокая и благородная жертва принесла ей сто рублей.
Счастье длилось ровно год. За это время Наташа из школьницы превратилась в студентку, сделала аборт и заимела двух любовников (кроме основного, любимого).
Многоопытная Юля завела с ней однажды доверительный разговор:
– Видишь ли, Наташка, к жизни надо относиться как к бизнесу – получать побольше, платить поменьше. Возьми меня. Я девка была шустрая – сразу сообразила что к чему. Сама знаешь, на чем у нас бабки делают – одни воруют тайно, другие открыто, те несут, те на лапу берут, и чеки ломят, и дураков в наперстки стригут, фарцой промышляют. Кто поумней – липовые кооперативы открывают, знаешь, где ярлык наклеят и на сотню дороже толкают. А я так рассудила – наследства не имею, работать не умею. Кроме роскошных форм, как в романах пишут, ничего нет, зато уж они – первый класс. Буду их в аренду мужикам почасно сдавать. И пошло-поехало – все, что надо, заимела. А теперь вот в бригадиры выбилась, в инструктора, таких, как ты, просвещаю, – она помолчала, – ты учти, Наташка, таких, как я, у нас тыщи. Как пишут в газетах, спрос рождает предложение: забугорных наезжает полно, и наши есть, у кого деньжат не пересчитаешь, тоже. Сама посуди, ну кто раньше за ночь, будь она хоть «мисс мира», тебе косач отвалит? Только чокнутый. А теперь охотников – не отобьешься. Еще бы, с путанкой высшего разряда! Престиж! Словно «Мерседес» купил. Так что, пока не придавили, надо пользоваться. Умные понимают. Ревность – это для желторотых. Вот ты его любишь? Правильно, и он тебя. И кое-что подкидывает – парень не жмот. Но ведь и упаковаться надо. Верно? Ну возьмешь пару-другую за узду, что здесь такого? Ну любишь ты его. А жить ведь надо. Узнает – проглотит: парень не фрайер. Погоди, я тебя в люди выведу.
Эта речь произвела на Наташу глубокое впечатление. Она сначала робко и неуверенно попробовала последовать совету Юльки, а убедившись, что ее любимый относится к этому весьма спокойно, вошла во вкус.
Когда любимый, оказавшийся мелким фарцовщиком, отбыл в колымский дом отдыха на пару лет, оставив неутешную подругу без средств к существованию, Наташа сбегала замуж, а потом превратилась в Тутси.
Вот так все это было. Не она первая, не она последняя…
И сейчас, рассеянно глядя в окно машины, она уныло думала о том, что особых радостей, в общем-то, в жизни не видала.
Ну кабаки, ну лава, ну шмотки, жратва, «рабочие» вечера, групешники, после которых блевать хочется, еще что?..
Есть Игорь. Это, наверное, и называется счастьем. Сейчас приедут, отдадут должное новогоднему ужину, потом заберутся куда-нибудь, он обнимет ее, и начнется счастье. То, ради чего можно забыть все остальное. О господи, долго еще ехать?
Проехали Истру. У величественного, белокаменного, увенчанного золотыми куполами монастыря свернули направо.
Шоссе пролегало вдоль подмосковных привычных деревень. Потемневшие срубы, принакрытые снежными шапками, штакетник, завалинки, на которых и сейчас зимним днем кое-где сидели старухи.
С двух сторон придвинулся лес – словно залитые голубоватым стеклом ели, мохнатые, укутанные белым, как карапузы на прогулке, кусты… Вспыхивали то тут, то там нестерпимо слепящие солнечные всплески. Словно кружева оплели бурелом.
Задумчивым взглядом проводил их слившийся с окружающей белизной гипсовый Чехов (где-то здесь деревенька, где он врачевал), за темной полоской леса промелькнуло уходящее вдаль водохранилище. Проехали поселок – новенькие домики из желтого кирпича, запертый на амбарный замок магазин, развалившуюся церковь, потянулись погруженные в зимнюю спячку ограды водных станций. Лишь косо прибитые вывески сообщали их названия: «Нептун», «МАИ», «Апогей»…
Машина проехала бескрайнее поле, доехала до середины очередной деревеньки, свернула налево на неприметную дорогу и вскоре оказалась перед никогда похоже не закрывавшимся шлагбаумом. Здесь, окруженные плотным кольцом леса, толпились сотни полторы дачек – садовое товарищество, где у родителей Андрея имелся домик.
Широкая центральная дорога была расчищена. На ней стояли два десятка машин, из труб иных домов шел дымок – идея встретить тут Новый год пришла, видимо, в голову не только Андрею.
Утопая в снегу, Игорь и Серега в два рейса перетащили систему и харчи до стоявшего последним на поперечной улице домика. Там уже хозяйничал Андрей и еще одна приехавшая с ним вместе накануне пара.
Тутси была приятно удивлена. Она ожидала увидеть дощатый сарай, продуваемый ветрами, холодный и шаткий. Такими она представляла садовые домики. А перед ней за красивым, под старину отделанным штакетником стоял кирпичный двухэтажный дом с террасой и лоджией. Внутри жарко пылал камин, был накрыт огромный стол, на стенах и низком диване – медвежьи шкуры; висят оленьи рога – отец Андрея был ярый охотник. На втором этаже – две спальни. (А сколько же их приехало? Она с Игорем – раз, Серега с Иринкой – два, Андрей с Таньком – три, та пара – четыре и еще должна одна пара прикатить – пять… Где ж все разместятся?)
Тутси успокоилась, узнав, что есть так называемый хозблок – небольшой кирпичный флигелек с гостиной и – о приятный сюрприз! – крохотной сауной. Там тоже было натоплено.
Однако главным сюрпризом была стоявшая на участке огромная ель. Уж неизвестно, как это ему удалось, но Андрей сумел развесить на ели игрушки и лампочки. Ночью он обещал феерическое зрелище.
– А ты говорил – масса народа, – сказала Игорю Тутси, боясь услышать, что должна подъехать еще рота или две. И совсем обрадовалась, услышав от Андрея, что и та пара, которая ожидалась позже, скорей всего не приедет, кто-то там заболел. Теперь каждый получит свое место. Эх, хорошо бы на шкуре у камина, да небось не получится: Андрей, хозяин дома, заберет. Тогда во флигеле, возле баньки. Попариться – и в гостиную, на диван… Тутси унеслась в мечту. И хотя до сауны еще было далеко, у нее даже щеки запылали.
Для всех сразу же нашлось дело. Иринка и Женя (так звали приехавшую со своим мужем, Борисом; единственные женатики в компании) занялись подготовкой главного мероприятия – ужина. Им величаво, молчаливо и неторопливо, не выпуская сигареты из руки, помогала Танек. Игорь и Борис кололи дрова, растапливали впрок баню, топили камин, включили кассетофон. Андрей возился с иллюминацией и вытаптывал снег вокруг ели, готовя, видимо, площадку для танцев.
Тутси, ощутив свою ненужность, пошла пройтись.
Утопая в снегу (выручали мощные унты, которые ей однажды подарил один друг – чухонец), она медленно шла по покрытой сейчас глубоким снегом дороге. Тутси слегка задыхалась от непривычного для нее свежего, круто настоянного на зимних лесных ароматах воздуха.
Лес тихо шумел, иногда дерево взрывалось россыпью белой сверкающей пыли или чуть клонилось, сбрасывая с ветвей тяжелый снежный груз.
В лесную чащу убегали крохотные легкие следы птиц, зайцев, бог весть каких еще зверушек. Словно невесомые кабалистические знаки украшали слепящие поверхности сугробов.
Ах, как пахло мокрой корой, снегом, зимним ветром! Какое бескрайнее голубое небо опрокинулось над природой, и какие веселые белые барашки медлительно проплывали в этом небе! Откуда-то доносился еле слышный гул самолета. Чуть громче был колокольный звон, плывший из дальнего далека.
Вот хрустнула ветка, деловито застучал дятел, юркнула по стволу и застыла белка, устремив на Тутси коричневую бусинку-глаз. Вдруг зазвучала и тут же погасла музыка и сразу разнеслась другая.
Солнце светило спокойно, по-доброму. Тутси расстегнула воротник, ей стало жарко. Столь тяжкие физические нагрузки она не испытывала давно. Поселок ей понравился – он был не такой уж бедный, как она предполагала. Может быть, он не мог равняться с изысканными дипломатическими дачами, но здесь было немало кирпичных домов в прибалтийском стиле, оригинальных в русском стиле дачек, вычурные ограды, бани, подвалы и гаражи – обитатели товарищества давно плюнули на все правила и законы, которые в великом множестве ограничивали бедных огородников.
Как бы хорошо забраться в один из таких домиков, попариться в бане и «грезить всю ночь на волчьей шкуре» (Тутси любила Вертинского и порой мурлыкала под нос его песенки). И лежать, лежать, смотреть не мигая на танцующий огонь в камине, ощущать на обнаженном своем теле могучую руку Игоря, слушая его тихое дыхание возле себя, и иметь целую ночь впереди, а за ней день, и еще ночь, и еще день, столько, сколько захочет…
Тутси вышла на широкую центральную аллею поселка, машин прибавилось. Навстречу ей проехали красные «Жигули», в которые, казалось, набилось человек десять взрослых и детей, ей помахали руками, и она тоже помахала, улыбнулась.
Вернувшись на улицу, на которой стояла дача Андрея, Тутси остановилась. Зажмурившись, подняла глаза к солнцу, обвела взглядом веселые домики, еще раз оглядела подбежавший со всех сторон плотно сомкнувшийся вокруг поселка лес.
Широко открыв рот, она словно старалась напиться этим морозным, свежим, густым, вкусным воздухом.
Какая стояла здесь тишина! Она была еще ощутимей от дальнего колокольного звона, скрипа ветвей, еле слышной музыки.
Тутси вдруг стало грустно. Ведь после веселого Нового года – опять «работа», вечный страх быть обманутой, ограбленной, «зарегистрированной»; вечные унижения, презрение швейцаров, официантов, милиционеров, которые ей «тыкают», и при всех ее туалетах и кольцах видят в ней лишь «девку». Она боится пристающих порой пьяных небритых парней в «аэродромных» кепках, боится заразиться, боится привода, боится конкуренток, боится рэкетиров-сутенеров, которым еженедельно отдает конверт с сотенными билетами, боится нового закона, который вот-вот примут и запретят ее профессию, страшится звонка и казенного голоса в трубке: «Гражданка… говорит следователь… Зайдите сегодня в четырнадцать часов в сто восьмое отделение милиции в комнату номер…»
И еще она боится бегущих лет. О них она, правда, думает редко. Но иногда, как вот сейчас, эта мысль по-подлому вылезает из закоулков, обливает тоской. Недаром она с такой тревогой рассматривает каждое утро в зеркале свое безупречное тело, придирчиво трогает гладкую кожу, выискивает, нет ли морщинки у глаз, прыщика на плече, тоскливо считает, сколько волос осталось на гребенке.
А что будет через три года, через пять? Что будет, когда она станет дряхлой тридцатилетней старухой? На плотных спортивных икрах выступят синие вены, твердая нежная грудь обвиснет, во рту возникнет искусственный зуб, а в густой золотой шевелюре седой волос? Вот что тогда? С чем останется?
Тутси в сотый раз дает себе слово побольше откладывать на книжку, закупить всякой ювелирной мелочевки… Все это пустое, она знает, но надо же принимать какие-то решения. Она готова принять любое, кроме одного – изменить свою жизнь. Вот этого нельзя! Ни в коем случае. Ей так хорошо плыть по течению удобной жизни, ни о чем не думая. А что порой наткнешься на щепку, на корягу, что где-то пересечешь ледяной подводный ключ или затон с протухшей водой, так что делать, жизнь есть жизнь. И разве нет у нее Игоря? Да ради того, что она переживает в его объятиях, она готова пойти на все и все отдать.
Но она прекрасно знает, что ни на что не пойдет и ничего не отдаст…
Солнце незаметно заволакивают тучки, Тутси становится холодно. Она запахивает полы своей серой дубленки и торопится в дом.
Там новогодние приготовления в полном разгаре. Поступает неожиданное предложение, чтоб ночью не зевать и не дремать, прилечь часиков до десяти, поспать, набраться сил.
Предложение принимается с энтузиазмом, но никто не спешит им воспользоваться. Только Тутси поднимается на второй этаж, сворачивается калачиком на постели и мгновенно засыпает – ведь ее сегодня так рано подняли.
Она просыпается от легкого прикосновения чьей-то руки к ее щеке, рука нежно гладит щеку. Тутси не шевелясь приоткрывает один глаз и угадывает в наступившей темноте присутствие склонившегося над ней Игоря. Она чуть-чуть поворачивает голову и целует его руку.
– Подъем, – шепчет он, – торжества начинаются через полчаса.
Тутси потягивается, как сытая кошка, окончательно разлепляет глаза, жеманно просит: «Приляг со мной на минуточку», прекрасно понимая нереальность такой просьбы. За окном темно, но во многих домиках светятся окна, а кое-где и разноцветные лампочки на елках.
Игорь спускается на первый этаж, а Тутси приступает к туалету. Она раскрывает свою косметичку (дорогая безделушка – подарок одного французского друга) и усаживается перед зеркалом.
Неожиданно она откладывает тушь: почему она должна макияжиться! С ее цветом лица, длиной и густотой ресниц, сочностью и яркостью губ! Да пошли они все к черту! Ну на работе – понятно, там это еще и признак профессии, а здесь? Да без любых макияжей, не то что в лыжном костюме, а в рогожном мешке она даст сто очков вперед всем этим Танькам, Женям, Иринкам, вообще любой бабе, какие бы ни приехали сегодня в этот поселок встречать Новый год. Да во всей Истре, в Москве, да хоть в стране, хрен найдешь вторую такую красавицу! Это ей говорят все ее партнеры, об этом говорит цена, которую они готовы заплатить за ее благосклонность. Даже среди ее коллег, а там есть девочки будь здоров, не всякая за одну ходку может получить полторы, а то и две сотни «гринов» или косач. Шота (не из Тбилиси, из Одессы) отвалил полторы тысячи за ночь, что провел с ней. Такую зарплату впору внести в книгу рекордов Гиннесса.
А она сидит в этом огородном домике, в компании ребят, которые небось все трое за полгода столько не зарабатывают. «Ой, не могу!» Тутси истерично рассмеялась и тут же испуганно замолчала. Интересно, а что, если б Игорь за вот эту новогоднюю ночь, которая предстоит, потребовал с нее полторы тысячи, отстегнула бы она? «Сразу, – признается себе Тутси. – А раз так, заткнись и иди за стол».
Что она и делает.
Ровно в двадцать три часа все усаживаются. Включается привезенный Андреем переносной телевизор. Все набрасываются на еду, словно прибыли из голодного края. Конечно, икры нет – ни паюсной, ни зернистой, ни красной, ни даже баклажанной; нет шампиньонов, лососины, нет спаржи, артишоков и волованов, зато в изобилии блюда поскромней. Но какой от них аппетитный аромат! Как обжигает картошка, как сочны помидоры! Как пахнет хвоей и каминным дымком! И какие ледяные водка, шампанское и пиво!
Танек смотрит на всех своими уникальными глазами, в которых таится призыв (к кому и к чему?), но пьет умеренно. Серега, этот румяный красавец, как ни странно, равнодушен к напиткам, Игорь не пьет вообще.
Но все это не мешает веселью.
– Поднимаю бокал за здоровый образ жизни, которым мы сейчас занимаемся! (литературный стиль здесь никого не интересует), – заявляет Андрей.
– За счастье! – кричит Женя, влюбленно глядя на своего супруга и властелина, который, все это знают, у нее прочно под каблуком.
– Чтобы все исполнилось, что хочешь! – провозглашает Игорь.
– Это смотря чего хочешь, – неуместно замечает Женя.
– Пусть будет у нас в Новом году столько болезней, несчастий, неприятностей, горестей, сколько останется водки в этом бокале! – Борис осушает бокал и даже высасывает остатки жидкости.
Тем временем все корят его за бесстыдно бородатый тост.
– За то, чтобы всегда кто-то около кого-то был! – многозначительно негромко произносит Танек, и каждый на минуту задумывается над тайным смыслом сказанного.
– За любимых! – предлагает Наташа.
Ильфов и Петровых в компании нет, но общий настрой таков, что смеются над любой шуткой, стараются перекричать друг друга.
Тосты становятся игривыми.
– За самые прекрасные глаза в мире! – выкрикивает Андрей, не отрывая своих от Таниных. Он окончательно покорен, Танек это знает и смакует победу.
– За единение духа и тел, – предлагает Наташа.
– За любимых девушек, которые и без Кио превращаются в женщин, – говорит Серега.
Иринка бросает на него подозрительный взгляд и металлическим голосом добавляет:
– После отметки в паспорте.
– За научную фантастику, – неожиданно заявляет Игорь, – только там встретишь самых красивых женщин, самую темпераментную любовь, самых преданных подруг и самые замечательные новогодние ночи. Там и… сегодня, здесь, – добавляет он после эффектной паузы.
Становится шумней и веселей. Теперь уже все несут всякую чепуху, острят, рассказывают анекдоты, поют какие-то не очень приличные частушки.
Начинаются танцы.
Впервые в жизни Тутси танцует босиком, в лыжных штанах и майке, которую обычно надевает на аэробику.
Становится жарко от выпитой водки, пылающего камина.
Когда жара делается невыносимой, Игорь предлагает перенести танцы под елку.
Компания вываливается на улицу.
Кроме Игоря, все что-то надевают на себя, обуваются. А он босиком!
Тутси требует, чтобы Игорь «сейчас же, слышишь, сейчас же» обулся. Он смеется, и она, обидевшись, уходит в дом. Игорь бежит за ней. Серега незаметно для Иринки по старой памяти щиплет Танька пониже спины. Танек воспринимает это как признание в любви и улыбается. Но Андрей, этот эгоист и захватчик, наивно полагавший, что султан Серега отдал ему Танька навечно, все замечает и поднимает крик. Женя с трудом успокаивает петухов.
С соседней дачи приходит компания со своим питьем, ей выносят закус. Происходит братание под елью, общие танцы и пение.
Вдруг с отдаленного участка раздается звон разбитого стекла, отчаянный женский крик, пьяный мат.
Все замирают.
Первым на крик устремляется Игорь, за ним остальные, только Борис остается на месте. В него вцепилась Женя… «Не пущу, – вопит она, – не пущу! Убьют! Не пущу!» Поскольку ее муж еле стоит на ногах, удержать его не составляет труда.
Не проходит и трех минут, как вся компания подбегает к крайнему дому. Оказывается, трое серьезно подвыпивших хулиганов, то ли из соседней деревни, то ли приезжих, зашли в товарищество, постучались в первый попавшийся дом и потребовали выпивки. Когда их стали выгонять, они начали бить стекла, ударили женщину и избили хозяина дома, пожилого человека.
