Текст книги "Избранные стихи"
Автор книги: Александр Пэнн (Пэн)
Жанр:
Поэзия
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
ПЕСНЬ ПЕСНЕЙ ШИФРЫ – ДОЧЕРИ СВОЕЙ МАТЕРИ
1. Я – Шифра, своей матери дочь
Я – Шифра, своей матери дочь,
Дочь сожженной в ту страшную ночь,
Когда я даже ползать еще не могла,
Дым из труб вырывался, как черная мгла,
И когда, невидимкою в черных клубах,
Брата милого взмыл неоплаканный прах...
Своей матери дочь я – Шифра,
Целовавшая пепел костра,
Когда счесть не могли мы ни слез, ни потерь,
Когда спящие спали и зверствовал зверь,
Когда дед мой, родная моя борода,
Не закончил молитвы, умолк навсегда...
Своей матери дочь я – Шифра.
Смех погас мой, он тоже как прах.
Нет покоя нигде. Слышу стон, голоса
Тех, кто прямо из бани уплыл в небеса...
Мама, неповторимая мама моя,
Мне сегодня не в радость родные края.
Пусть целуют тебя, пусть обнимут ветра
Прах развеянный твой, прах спаленный дотла...
Это все я твержу день и ночь,
Я – Шифра, своей матери дочь.
2. Родина
Кто радуге рад,
кото-то прельщает богатство,
А мне только то по душе,
только то, а ясней говоря:
То, что ты – в моем сердце, в его колыбели,
А эхо лица твоего – в колодцах моих зрачков;
А горный цветок со скалистых высот подмигнул
Непомерному высокомерию чертополоха;
А извечное, светлое, умное солнце
Землю мою осыпает колосьями желтых лучей;
А олива застыла на пороге простора —
Вечная странница наших долин;
А мирное небо припало к мирной земле;
И пчела зазвенела, и хлебом запахло;
А издалека, из глубин наступающих дней
Шлет улыбку мне голос ребенка,
Которого лоно мое породит.
Этому всему и труду моему
Имя – Родина.
3. О насущном
Для вас насущней хлеб, а для других любовь,
А для кого-то мир и сад плодоносящий.
Я каждый вздох отдам я сердца стук любой,
Как долг, всем четырем – ведь все они насущны.
Засохнет дерево – и людям свет не мил,
Засохнет хлеб – и прочь любовь невзгоды гонят.
Всем трем грозит конец, когда нарушен мир:
Нет сердца без него, нет зренья – ничего нет.
И я всем четырем свою судьбу вручу.
Неужто многого от жизни я хочу?!
4. Я спрашиваю...
Убийца, не тебя, чей след в моем дому,
Спрошу я: почему?
Не тех, кто оградил щитом тебя, мой враг,
Я спрашиваю: как?..
Народ мой, ты ответствуй мне во имя всех скорбей,
Во имя той, кого звала я матерью своей.
Наш враг в моем дому и весело ему —
Скажи мне: почему?
Надежною стеной он защищен, мой враг, —
Скажи мне: как?
Ответь мне: как и почему
Он весел, он в моем дому,
И гибель матери моей в его шагах,
И не улыбка – кровь моя алеет на губах?!
Как? Почему?!
5. Избитая рифма
Сказал мой друг, добрейший меж людьми:
– Послушай, милая моя, пойми, —
Нет высоты и красоты у неба,
Срифмованного с неизменным «хлеба»,
Ведь это так избито, как вода,
Срифмованная с пресловутым «да».
Ему я отвечала:– Эти строки
Прочти, и ты увидишь, друг мой строгий,
Что отрекаюсь лишь от мутных вод,
Где меркнет отраженный небосвод,
И опасаюсь лишь такого неба,
Которое бомбит посевы хлеба.
Благословенна мирная вода,
В которой небо светится всегда.
И я еще добавила тогда:
– Мне не страшна прозрачная вода,
Во имя той воды с горячим хлебом
Хочу я вечно жить под синим небом.
6. Песнь песней
Я сарронская лилия,
(Мама, память в глазах моих неистребима!)
Я роза долины,
(Мама, жизнь моя плачет, ей больше не петь!)
Черна я,
(Мама, мама, порви сети черного дыма!)
Стройна я.
(Мама, мама! Все кончено, – печь...)
Ты прекрасна, моя подруга, прекрасна.
(Для кого эта песня крылатая спета?)
Горлинки-очи твои, о роза в шипах,
(Как черны твои ужасы, бездна огня!)
Приди, о приди ко мне, моя Суламифь.
(Пепел – память моя, нерушимость обета!)
Воркуют горлицы, зеленеют стебли.
(Я клянусь не забыть до последнего дня!)
Шквал проклятий не стихнет, растет его сила,
В том клянусь вечной сменою дней и ночей,
Гнев проклятий я кровью годов оросила.
Эта песня моя —
песня розы печей.
1955
Перевод А. Ревича
ЗАБАСТОВКА
Забастовщикам текстильной фабрики «Ата» – с любовью и преклонением
Я правдой останусь навсегда,
Твоею верностью, твоей любовью.
И днем не отступлю, и ночью не усну,
И подожду зарю у изголовья.
Из тишины машин взметнулся твой призыв,
От веретен, решивших не вертеться.
Я отзвук ярости твоей, когда она
Выхватывает бунт из ножен сердца.
В подушках грабежей врагов твоих найду —
Стократ ускорю сытое удушье.
Я – хлеб твоих торжеств и хлеб твоей нужды,
Я – твой надежный щит, твое оружье.
И если ты меня оставишь вдруг в пути, —
Ни солнце, ни луна не загорятся.
Из самых дальних мест приветствуют тебя
Гудки единомыслия и братства.
Я не устану быть мятежностью твоей,
Твоею клятвою, твоею кровью.
И днем не отступлюсь, и ночью не предам,
И разожгу зарю у изголовья!
1957
Перевод Г. Семенова
ПЕРВОЕ МАЯ В НАЗАРЕТЕ
В 1958 году в Назарете израильская полиция напала на первомайскую демонстрацию арабских коммунистов, жестоко избила их и многих арестовала.
Кто видел, как боролась эта улица
за право быть свободной,
За то, чтоб Труд шагал по ней,
одет до неба в праздник?
Да,
Рогами бешеных быков
она врасплох была забодана,
Но праздник не валился с ног —
он знал, что подвиг не напрасен.
Знаменам клялся: – Не умру! —
сражался мужественно, гордо.
Из переулков, с плоских крыш,
из всех дверей и рам оконных
Его приветствовал народ
всем существом родного города,
И он, шатаясь, проходил
сквозь все нагайки и заслоны.
– Салям! – Не с неба ли? О нет, —
то с вышки купола церковного
Кричал учитель Ибрагим,
и слово падало, как камень.
– Салям и дружба! – и уже,
избитый, в злую сталь закованный,
Он к сердцу знамя прижимал
своими честными руками.
Ибрагим, Ибрагим, Ибрагим,
Стало небо над нами другим,
Звезды в море бегут, и не зря
Горьким светом рыдает заря.
Злой гиеной хохочут враги,
Ибрагим, Ибрагим, Ибрагим.
В ногу с маем шагал Назарет,
Солнцем гор галилейских согрет.
И в глазах, словно чудо, красна
Пела песню о дружбе весна.
Так, бесстрашьем сминая запрет,
В ногу с маем шагал Назарет.
Помнишь, друг? На бездушных зверей
Шла бесстрашная песнь матерей:
«Не могилам – цветущим полям
Сыновей наших красный Салям!»
Поскорей бы тебе, поскорей
Снова петь с нами песнь матерей!
Ибрагим, Ибрагим, Ибрагим,
Нашу клятву навек сбереги,
Всей душою в нее окунись
И взойди, как луна, коммунист,
И луной нашу ночь опрокинь,
Ибрагим, Ибрагим, Ибрагим.
Этот день не забыт, не забыт!
Был он всеми неправдами бит,
Пусть избит он от пят до волос,
Стать примером ему довелось.
Черной травлей отравленный быт,
Этот день не забыт, не забыт!..
1958
Перевод автора
АРАБСКИЕ МОТИВЫ
1. Песня согнанных с земли
Пошел колодец к ведру,
Пришла гора к Магомету.
Я бедность свою залатаю мешком
Твоего горячего лета.
Черное солнце в моем дому
Не дарит радости взгляду.
Тебя, что была мое масло и хлеб,
Превратило в бич и досаду.
Ночь заперта на засов.
Дорога моя раскололась.
Ко мне из ограбленной борозды
Тянешь усохший колос.
Обуглились руки мои в огне.
Петух не кричит над забором.
Мои мертвецы колыбельную песнь
Поют замогильным хором.
Колодец потерял водро,
Гора предала Магомета.
Спаси колосья моих полей
От гибели и от навета.
Скрепи распавшийся ком земли.
Верни мне жизнь и обитель.
Где ты, Исаак, где ты, мой брат,
Где ты, Авраам, мой родитель?..
2. Покинутая деревня
Здесь расплакался дым.
Здесь огонь утвердился.
Здесь малый домишко ждет,
Чтоб смех в него возвратился.
Не квохчут куры в пыли.
Не молится виноградарь.
Сиротство желтых полей
За рухнувшею оградой.
Здесь стоном стонет стена,
Здесь камень лежит, стеная.
Здесь, словно знамя беды,
Оставленная абайя.
Владей, поджигатель! Ступай
Железной пятой по телу!
Здесь пахарь идет чужой
По отнятому наделу.
Здесь слышен сдавленный всхлип —
Земля! Пойми, что он значит;
Не Рахэль плачет в тиши —
Агарь над сынами плачет.
3. Кто?
Кто иссякнуть колодцу велел?
Та, что камнем глотку забила.
Кто душил, не слыша мольбы?
Та, что раны мои растравила.
Кто велел борозде не цвести?
Тот, кто с пламенем шел по полдню.
А каков он собой, скажи?
Помню облик злодея, помню.
Кто в засадах подстерегал?
Тот, чья злоба росла и крепла.
Кто огнем распахивал дверь?
Тот, кто смотрит сейчас из пепла.
Кто сгонял, иссушал и жег?
Сын отца моего – злоба.
А доколе буду страдать?
Пока свет не восстанет из гроба.
4. Мать
На той дороге, на бездорожной,
Стоишь сейчас.
И разве можешь на той дороге
Утешить нас?
Глядишь с вершины – дорога вьется,
Словно змея.
На той дороге цветок был сорван —
То дочь твоя.
На той дороге пути распались
Меж двух границ.
Идти ли дальше, о мать-дорога,
Не пасть ли ниц?
На той дороге, на бездорожной,
Молчит песок.
И мать рыдает, и тишь целует
Ее висок.
5. Колыбельная
Лунная ночь из колоды течет.
Мед ее вытечет перед зарей.
Будешь барашков ты гладить во сне,
Песню послушай, ягненочек мой.
Будешь, курчавый, ты спать и внимать
Песне, которую пела мне мать.
С плачем бежит колосок полевой.
Следом за ним суховей огневой.
Ты не расспрашивай – что почему?
Просто бежит колосок чуть живой.
Слушай, курчавый мой, слушай опять
Древнюю песню, что пела мне мать.
Эй, берегись! – говорит суховей.
А по пятам за ним гонится страх.
С поля родного – куда убежишь?
Спи. Может, есть еще бог в небесах.
Слушай, курчавый мой, слушай, сынок,
Мать еще, может, спасет колосок.
На колеснице примчались дожди,
Загородив суховею тропу.
Славу дождю возгласил колосок.
Спи. Ведь остались колосья в снопу.
Слушай, курчавый, забудь о тоске,
Мать позаботится о колоске.
Месяца мед утечет до зари.
Песенка будет звучать много лет.
Спи, колосок мой, ягненок мой, спи.
Пьет из колоды веселый рассвет.
Слушай, курчавый, слушай меня,
Знай о надежде грядущего дня.
1958
Перевод Д. Самойлова
СВЕТОНОСЦЫ
Те, с кем пересекал глухую ночь,
Сумевшие пройти и превозмочь
Глухую ночь,
Меня учили письменам Рассвета.
Была расстреляна рассветом мгла,
Повержена была
Глухая мгла.
Я поклонился факелу Рассвета!
В терроре билась ночь – проклятье ей, —
Исполнена страданий и скорбей.
Проклятье ей!
И плаха наблюдала действо это.
Ночь клятв и смерти среди бела дня,
Ночь злобы, зверства и огня
Средь бела дня.
Хвала убившим ночь и стершим ночи эхо!
А баррикадам мужества хвала!
Мгла факелом повержена была,
И факелу хвала!
Мне жизнь дана – оберегать горенье это.
Те, с кем пересекал глухую ночь,
Сумевшие пройти и превозмочь
Глухую ночь,
Меня учили письменам Рассвета!
1958
Перевод В. Корнилова
ОСКОЛОЧКУ
Травы сухие под солнцем
сгорают,
Люди, под солнцем бродя,
загорают,
А солнце горит и не прогорает.
Что в нем такое бессмертное, в
солнце?
Чем ему дышится? Чем оно
полнится?
Как успевает, чтоб сызнова
солниться?
Травы под солнцем о влаге
мечтают,
Люди на солнце пятна считают,
А солнце все любит любить и не
тает.
В этой любви и кроется тайна
Силы его нерастаянной...
* * *
Просто, как хлеб.
Как вода – просто,
Слов обреченных не тратя
устало,
Сердца покинутый каменный
остров
Ты, как ладья, навестила, и стало
Море пылать бирюзовою ртутью
Гостю – нежданному чувству
навстречу.
Только глазами шепнула мне
«тут я»,
Бросила якорь, судьбе не переча.
Юность в холодную гавань ввела
ты.
Льдину засыпали солнца осколки.
Сколько здесь нежности, сколько
крылатой
Робости, звуков доверия сколько!
Все принимаю и все понимаю:
Сдержанность радости, трепет
иголочий...
Ты и зимой мне останешься
маем,
Тихий, негаснущий солнца
осколочек!..
1959
Перевод авт ора
НА ПЛОЩАДИ МАЯКОВСКОГО, У ПАМЯТНИКА
Ни славы груз, ни многопудье
бронзы
Сдержать не в силах звоном
бьющий шаг.
Через хребты веков
на все вопросы
Потомков любопытных
не спеша
Ты отвечаешь, распахнув
пиджак.
Да, это ты!
По городу проехал
Ночной июнь без ветра и
звезды.
Огромный гром, басами туч
проехав,
Срывается с оглохшей
высоты.
Почти по-твоему, почти как
ты!
Какая ночь!
А тьмы, а ливня сколько!
(Веселых гроз источник не
иссяк.)
И глаз твоих летящие осколки —
Как в черном небе огненный
зигзаг.
Да, это ты!
С глазами Азраила
И светлых дум слуга и
следопыт.
Я подхожу, поэт из Израиля,
Тебя переводивший на иврит.
В моей стране, ломая слов
преграды,
Вгоняя в пот жрецов елейных
рифм,
Я нес тебя с собой на все
эстрады,
Твоим стихом толпу их
покорив.
Да, это ты!
Слова скупые эти —
В них столько необъятной
широты:
Борцом, учителем и
главпоэтом
Ты предстаешь вот в этом
«это Ты»!
Себя до строчки крохотной
обшарив,
За Мир борясь или вступая в
бой,
Поэзия всего земного шара
Становится во фронт перед
тобой!
Москва, июнь 1959
Перевод автора
ВСТРЕЧА
В счет тридцати двух лет
разлуки,
За тридцать две моих тоски
Врываюсь в широту Москвы
Всем пылом радости и муки,
В счет тридцати двух лет
разлуки.
За тридцать две моих тоски,
Таких огромных, равных небу,
За то, что я здесь долго не был,
Угомони свой бег, такси, —
За тридцать две моих тоски.
Врываюсь в широту Москвы
И всё не в силах наглядеться!
Москва мне открывает сердце,
Ведь мы по-братски с ней близки.
Врываюсь в широту Москвы.
Всем пылом радости и муки
Вбираю я тебя, Москва.
Ты так нова и так близка!
К тебе протягиваю руки
Всей силой радости и муки.
В счет тридцати двух лет
разлуки...
1959
Перевод В. Корнилова
ЛЮБОВЬ В ТЕНИ ВОЙНЫ
(Аллегория)
Мне снилось потухшее небо
С черной луной.
И смерти оса жужжала,
Выколов очи пространства.
С потухшего неба луна
Забрасывала город камнями —
Базальтом и серой.
Город рыдал, по бороздкам
улиц
Катились капли домов.
Город рыдал и жаждал узнать
Улицы, спрятавшие имена
От страха перед этой осой.
Жужжанье ее нарастало.
Город метался в себе самом,
Обыскивал пригороды и
переулки,
Искал одну иголочку света —
Иголку света
Разыскивал город.
Он упрашивал тьму: дай
иголку света,
Маленькую иголку света
Для юных возрастом и
любовью,
Для двоих, у которых отняли дорогу
К назначенной встрече. О,
ради бога,
Верни им луну,
Желтую, нежную, как стог
сена,
Радостную, как долька граната,
Обрадуй бутон его красного
сердца,
Обрадуй глаза ее цвета
сирени...
Город рыдал, но тьма смеялась
Над плачем его, а оса
жужжала,
Пронзая пространство, и
приближалась
К двум юным возрастом и
любовью,
Заблудившимся на дороге к
свиданью...
И вдруг откуда-то с вершин
Арарата
Блеснула полоска, белый
промельк
Алебастровых крыльев в
ветвях маслины,
Озаренных зеленой улыбкой.
Камни ночи – базальт и сера
–
Разбились в этом шелесте
белам,
Оса, ослепнув, проглотила
жало,
Падая,падая, падая в бездну.
И город
Рассмеялся смехом росинок,
Подмигнув цветку его сердца
И глазам ее цвета сирени,
И обещал на пороге восхода
Луну, желтую,
Точно стог сена,
Радостную, как долька граната,
Луну в сети масличной ветви...
Мне снилась потухшее небо
С черной луной.
Я проснулся:
В окно стучалось солнце.
Москва, 28 октября 1962 г.
Перевод В. Корнилова
К ЗАВТРА
Ты для меня —
Как ветер для огня:
Когда-нибудь да вспыхнет
наша встреча.
И встанут вдруг
Из пепла клятв и мук
Твои пророки и твои предтечи.
Быть может, ты
Заметишь с высоты
Упрямый плуг поэзии,
которым
Я поднимал
Глухой целинный вал,
Чтоб жизнь твоя взошла по
всем просторам.
Быть может, свет
Увидишь в далях лет,
Что освещал нам путь сквозь
все невзгоды,
Сквозь рубежи
Предательства и лжи —
Тебе навстречу, зарево
свободы.
В крови, в поту
Я пел свою мечту —
Тебя, Коммуна, счастье
человечье!..
Ты для меня —
Как ветер для огня, —
Когда-нибудь да вспыхнет
наша встреча!
1963
Перевод Г. Семенова
МОЯ СТРАНА – ЧЕРНОРАБОЧИЙ
Моя страна встает до первых петухов —
Ей не хватает восьми часов труда,
Чтоб заработать себе на хлеб,
И поэтому каждое Сегодня она гнет спину
сверхурочные часы,
Чтоб оплатить вчерашний ломоть полусытости.
(Конечно, я не говорю о меньшинстве двуногих
пауков,
Ночами днюющих, для которых
Заря – предел разгула и гульбы,
Час наступившей ночи среди бела дня за
шторами тяжелыми богатства, —
Я говорю о большинстве простого люда,
Чьи пот и слезы наводнить смогли бы
Все водоносные сосуды и оросительные вены
Израиля
От северной Метулы до южного Эйлата,
Моя страна трудолюбива, как муравей, упряма
и вынослива, как мул.
Засучив рукава безжалостной жары и выжав
тучи осени сварливой,
Она, не покладая рук, упорно лепит свое новое
лицо
Из смеси необузданного света, гордых скал и
стойкости железа и бетона.
В ее глазах еще цветут остатки
доисторического рая,
И жжет ресницы моря Мертвого кромешный
белый ад —
Бром и Соль земли. На самых отдаленных
Окраинах ее задумчивого сердца —
В пустыне Негева, осипшего от суховеев,—
Она позванивает медью Соломоновых
старинных рудников,
И первобытной мамонтовой силой
современного бульдозера
Она распарывает в зной защитный сон земли,
Выбрасывая на поверхность клад бесценных
залежей фосфатов;
Вдоль побережья, на узком прессе живота, она
уже
Измазала ладони бурливой, черной радостью
освобожденной нефти —
Ее мобильной жажды утолитель,
Не говоря уже о золоте червонном
апельсиновых плантаций,
Насыщенного солнечною кровью и тонким
ароматом.
Все это правда, но, как ни странно,
Всегда ей мало восьми часов труда,
Чтоб заработать себе на хлеб, и каждое Сегодня
Она гнет спину сверхурочные часы, заботясь
лишь о том,
Как расплатиться за вчерашний каравай
существованья.
Молочники и бакалейщики – мелкотоварные
даватели кредита —
Стоят в дверях заката, у изголовья умирающего
дня,
Из книжки записной вычеркивая все
вчерашние грехи
Капусты, молока и хлеба, – без этого нет
завтрашнего дня,
Без этого уже сегодня моя страна не сможет
встать до первых петухов.
Моя страна – чернорабочий, простой
чернорабочий
Моя страна. Ей некогда учиться, по складам
Она читает азбуку труда, слагая, как
приготовишка,
Букву к букве звонкие слова: СВОБОДА, БРАТСТВО,
РАВЕНСТВО и ХЛЕБ.
Она трудолюбива, как муравей, упряма и
вынослива, как мул,
Она еще научится читать и понимать
прекрасные слова.
Но для того, чтоб это стало явью, ей надо
только спину разогнуть,
Подняться во весь рост, да так, чтоб разлетелось врассыпную
Чужих концернов злое воронье и труд чтоб
стал своим и для себя.
Вы знаете чернорабочих? – Я знаю их и верю в
них, и потому
Я верю в Родину мою. Она – чернорабочий.
Она еще заговорит.
О, этот разговор двух мускулистых рук – он
будет короток и ясен.
Всех сомневающихся я зову на этот разговор.
Бесплатно. Приходите!
1963
Перевод автора
СЕРДЦЕ В ПУТИ
Много дорог у ног —
одна дорога
у сердца.
Много у ног хороших дорог,
но
сердцу в одну лишь верится.
По ней суждено идти,
покуда
жизнь не рассеется.
Сердце в пути, сердце в пути —
кто остановит сердце?!
1964
Перевод автора
ЖИЗНЬ – РАДОСТЬ
Жизнь – какое слово! —
Огромная книга из одного
слога.
Бегут от него чернодумы
ветхие,
И льнут к нему люди,
влюбленные в светлое.
Из всех цветов и оттенков
радуги
Люблю цвет жизни,
расцветку Радости.
Ведь есть же, которые, на небо
глядя,
Видят лишь тучу в
безоблачной глади,
А я сквозь черную тучу любую
Вижу небес красу
голубую,
Вижу воздуха руки сильные,
Обнимающие море синее.
Веруя молодости и ясности,
Шатанья души свожу до
краткости.
Живу, творю, борюсь и
радуюсь
И в горе не отступаюсь от
радости.
Как солнца подсолнух
желтолучистый,
Люблю свет жизни, яркий и
чистый!
Борясь, к стене прижатый
спиною
(Высотой яростно упиваясь),
Перед врагом о пощаде не ною
И до последнего пробиваюсь.
И перед вражьей липкою
мордой
Стою с улыбкой чистой и
твердой.
Люблю познаванья тревогу
глазастую —
До корня все вызнать,
выпытать, высмотреть —
С великим тягаясь, не
завистью застланный,
А с жаждой догнать его хоть
бы и при смерти.
На старте отстану, но замысел
выношен —
Всей грудью рвануться к
победе на финише.
О жизнь, вчера, и сегодня, и
завтра
Цвела ты и будешь с зарею
всегда расти.
Любовь и Борьба – твоя
братья и авторы —
Тебе поклялись именами всех
радостей,
Хоть прежде была ты рабынею
проданной,
Но будешь ты вольной,
найдешь себе родину!
Мы бережно будем во чреве
вынашивать
Зародыш всего, что цветеньем
отмечено.
Земля и планеты надлунные
– наши ведь,
И пусть пресмыкается,
корчится, мечется
Отродье злобных, пустых,
изувеченных
Неверием в счастье пути
человечьего.
Слава, слава, слава!
Жизнь – какое слово!
Бегут от него чернодумы
ветхие,
И льнут к нему люди,
влюбленные в Светлое.
Из всех цветов и оттенков радуги
Люблю цвет жизни, расцветку
Радости!
1964
Перевод автора
ГАРЛЕМУ И МАМЕ ДЖЕЙМСА ПАУЭЛА
В Нью-Йорке вспыхнули волнения среди негритянского населения Гарлема и Бруклина, после того как полицейский Гиллиган всадил три пули в негритянского мальчика Джеймса Пауота, потому что «черномазый» вел себя, с его точки зрения, «дерзко».
Из газет
Вышел из черных берегов
Гарлем.
Как черная птица
взмахнула
крылом.
Старый труженик, мирный
Гарлем —
К нему,
королем
убийств,
Под пуль трещоточный твист
Ворвался
хулиган
Гиллиган.
Белый, чистый душою Гарлем,
Твой мальчик в руках палача
сгорел.
Под пулями черносердечного
Мэрфи
Плачут над Джеймсом доки и
верфи,
Плачут рабочие всех цветов,
Вышел Гарлем из берегов.
Это не «Хижина дяди Тома» —
Гарлем вздрогнул, как горы от
грома,
Гарлем расстрелянный,
старый Гарлем
Кровавой слезою
клокочет в
горле...
Матушка Пауэл!
Такое
не забывается
скоро.
Я сам в этой жизни,
рыдая, пел
Не раз про такие же
ужас и
горе.
Я знал каннибалов, на крови
помешанных,
Я видел в печах, на столбах
и
на реях
Сожженных, зарезанных и
повешенных
Тебя – негритянку,
меня —
еврея.
Я, многоименный, как ты,
не смею
Свою жестокую память
трогать:
Мы с ней умирали,
мы жили с
нею
На всех смертельных
фашистских дорогах!
Матушка Пауэл,
я
в Москве
Ставлю слова пред тобой
на
колени.
Я рядом с тобою в твоей тоске
И в гневе, трясущем трущобы
Гарлема.
Матушка Пауэл, мама
Джеймса!
Верь, из потока несчастий
разных
Выплывет в море восстаний и
действий
Черный Гарлем —
Гарлемом
красным! —
Горе и кровь хоть кого
закалят.
Эй, вы,
Гиллиганы-звери:
Закованный в броню
борьбы и
клятв,
Гарлем отвечает:
– Верю!..
Москва, 27 июля 1964 г.
Перевод автора
