Текст книги "Пятый всадник (СИ)"

Автор книги: Александр Харыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

– А как же демократии Древней Греции? – вспомнил я уроки школьной Истории.

– Демократия Древней Греции казнила Сократа. Это была типичная олигархия. Ведь дьявол, как всегда, кроется в деталях. А детали эти – механизмы реализации прав граждан на это самое воздействие. Предполагается, что низы могут контролировать власть имущих через свободные выборы, независимые средства массовой информации и справедливые суды. Но это не так. Выборы, даже если подсчет голосов проводится честно, не могут быть свободными, так как средства массовой информации находятся под контролем или властей, или корпораций. Да и финансовую поддержку угодному кандидату власть имущие всегда смогут оказать. Телевидение, радио и центральные газеты контролируются очень жестко. Официально никакой цензуры, вроде, нет. Но ни одному главному редактору не придет в голову выпустить передачу или статью, которая противоречила бы официальной линии. Да и вряд ли этот материал вообще дойдет до главного редактора. Рядовые репортеры ведь тоже не дураки. Так что СМИ в демократических странах и раньше-то не были особо независимыми, а последние лет тридцать их свобода – одно название.

– А интернет? – не удержался я, чтобы не перебить.

– Что интернет?

– Ну, интернет же пока никто не контролирует, а там можно найти любую точку зрения по всем вопросам.

– Это верно. Пока можно. Вот вы, Олег Николаевич, наверное, новости в интернете читаете?

– Разумеется.

– Но ведь вы заходите на небольшое число крупных информационных порталов. А та информация, которая на них не присутствует, так и ускользнет от вашего внимания.

– Я могу набрать то, что меня интересует, в поисковике, и он меня выведет куда надо.

– Так надо еще знать, что набирать. Если вы о чем-то понятия не имеете, то и вопрос задать не сможете. Да и алгоритмы выдачи поисковиками – вещь в себе. Не факт, что по запросу на первых страницах вылезет именно то, что нужно. А держать под контролем сотню крупных порталов власть имущим вполне под силу. Получается, что теоретически, свобода есть, но воспользоваться ей не так уж просто.

– А чем вы можете объяснить то, что западные правительства не пошли по этому пути, если, как вы считаете, он настолько эффективный?

– Начнем с того, что в конце двадцатого столетия во всех более или менее крупных странах, за исключением, может быть, Китая, победила идеология либерализма. А принцип сильного государства ей противоречит. Ведь, если провести аналогию со спортивной командой, то либералы отдают государству роль арбитра, который должен следить за тем, чтобы соревнование между игроками проходило честно. Но при этом, правда, они никогда не говорят, что самые сильные игроки обязательно будут стараться изменить правила игры в свою пользу, да еще и судью подкупить. В варианте сильного государства оно должно, скорее, играть роль тренера.

Главная же причина в том, что еще к середине двадцатого века большая часть финансовых ресурсов планеты сконцентрировалась в руках очень немногих групп. Так что, с полным основанием можно сказать, что миром давно уже правят не правительства, а международные корпорации. А им совершенно не выгодно, чтобы население было образованным. Глупцы и невежды легко управляемы. Им проще навязать как товары и услуги, так и политических лидеров. Финансовым элитам нужны не люди, а население. Электорат и потребители. Послушные и предсказуемые рабы пирамиды Маслоу, копошащиеся в грязи в поисках желудей, не способные поднять глаза к звездам. Именно поэтому уже полвека уровень образования в западных странах непрерывно понижается, а в России он падает последние двадцать лет.

Я не понял насчет пирамиды. Про пирамиду Хеопса мне было хорошо известно, а вот насчет пирамиды какого-то Маслоу – ничего. Но спрашивать постеснялся. Еще показалось спорным утверждение насчет ухудшения уровня образования. Я не о России, разумеется. С ней-то, как раз, все ясно. Но вот, что касается западных стран, то я видел цифры их государственных расходов на образование. И они совсем не казались низкими, особенно, в сравнении с нашей страной. Я осторожно высказал свои сомнения по этому поводу. Профессор усмехнулся.

– Вложение больших средств еще не гарантия результата. Основной закон капитализма гласит о том, что спрос рождает предложение. Это же касается и образования. Ведь чего хотят родители для своего чада? Чтобы он вырос успешным. Успешным в том смысле, как его понимает большинство обывателей. Вот они смотрят телевизор, и что видят на экране? То, что наиболее успешны выпускники юридических и финансовых вузов. Родители решают любой ценой дать своим детишкам соответствующее образование. Откликаясь на такой спрос, юридические и финансовые учебные заведения плодятся, как грибы. А технические – хиреют и загибаются. В результате общество остается без специалистов точных наук, а производства – без технологов и инженеров. Сильные государства, руководствуясь своими долгосрочными целями, должны были бы контролировать этот процесс. А либеральные, как корабль без компаса, просто плывут по течению. Но, если у корабля нету компаса, то, рано или поздно, он закончит свое плавание на рифах.

Я ничем не мог ему возразить. Ситуацию в нашем российском образовании он описал довольно точно, но насчет западных стран у меня просто не было информации. Поэтому приходилось его доводы просто принять на веру.

– Ладно, – Профессор опять махнул рукой, как бы закрывая тему, – хватит об образовании, хотя этот вопрос тоже очень важен. Потому что усложнение инфраструктуры и одновременное понижение образовательного уровня населения несет в себе еще одну мину замедленного действия под фундамент цивилизации. Но раз уж мы начали говорить о либерализме, то хочу задать один вопрос – какие, по-вашему, признаки определяют степень прогрессивности того или иного общественного строя?

Вопрос явно не был риторическим и требовал ответа. Я опять почувствовал себя двоечником. У меня даже голова заболела от напряжения.

– Я думаю, более прогрессивный строй тот, который предоставляет больше возможностей для научно-технического прогресса, – я вопросительно посмотрел на собеседника, изучая его реакцию на мои перлы. Профессор широко улыбнулся, обнажив оба ряда зубов.

– Понятно. Масло масляное. Хотя определенный смысл в этом есть. Но как понять, что именно дает больше возможностей для этого?

Профессор сделал паузу, и я не на шутку перепугался, что придется отвечать на его вопрос. Но, к счастью, он продолжил говорить.

– Так вот, самое главное условие – возможность обновления элит. Причем, всех – от государственного управления до науки. А для этого должны хорошо работать социальные лифты. И, как показывает исторический опыт, только сильное государство может их обеспечить. Потому что для любых элит свойственно замыкаться в себе, не пуская в свой круг никого со стороны. Да это и понятно – у всех есть дети, племянники, друзья, наконец, которых нужно пристроить. А без свежей крови элиты загнивают и перестают выполнять свои функции. Но такую ротацию может обеспечить только доступное всеобщее качественное образование. И еще доступное жилье для молодежи, чтобы те могли работать на перспективу, повышать свой уровень, а не пахать с утра до ночи для того, чтобы оплатить аренду или ипотеку. Либерализм же подразумевает отказ государства от подобных обязательств. Так что полная его победа будет означать закостенение элит, а такой общественный строй совсем нельзя назвать прогрессивным. Он, скорее, будет приближаться к рабовладельческому. И еще одна вещь. Либеральная идеология поощряет индивидуализм. А в тех условиях, когда инфраструктура усложняется, от членов общества, наоборот, требуется повышенное чувство коллективизма, умение поступиться удобствами ради окружающих. Помните пробку, в которой мы стояли перед МКАДом? Это хороший пример того, что происходит с инфраструктурой, когда люди перестают учитывать интересы других.

Здесь я с ним был полностью согласен. Эта мысль совпадала с тем, о чем я сам подумал несколько часов назад.

Профессор снова замолчал и поглядел на меня, вскинув голову. Будто спрашивая: «Что, сумел я расставить все по полочкам?». Я вынужден был признаться, что ему удалось сильно поколебать мои либеральные убеждения. Но все равно не мог до конца принять его любовь к сильному государству. Для меня словосочетание «сильное государство» означало диктатуру, репрессии и борьбу с инакомыслием. И, соответственно, к отсутствию конкуренции идей и неизбежному закостенению. Но возражать не хотелось. Я боялся, что эта лекция по философии и политэкономии затянется, а меня и так уже начали мучить головные боли. Мой собеседник продолжал смотреть на меня, безуспешно ожидая с моей стороны вопросов или возражений. Не дождавшись, он заговорил снова.

– Я хочу рассказать одну историю. Подробно описывать не буду, так как, если вам будет интересно, потом сможете найти и почитать в интернете. В середине двадцатого века американский ученый Джон Кэлхун решил посмотреть, что будет с мышами, если им устроить рай на Земле. Суть этого эксперимента была в том, чтобы организовать для мышей помещение, в котором будут созданы максимально комфортные условия для жизни и развития популяции. Чтобы подопытные мыши могли иметь неограниченный источник воды, еды, определённое пространство для жизнедеятельности, материал для строительства норок и все остальное для райской жизни. Всего было двадцать пять попыток за сорок лет. Все попытки заканчивались одинаково – гибелью колонии.

– Они погибали от болезней? – спросил я. Начало истории заинтриговало.

Профессор, как показалось, обрадовался вопросу. Несомненно, в ходе своей лекции он не мог не заметить мой скучающий взгляд и сейчас был рад тому, что удалось меня расшевелить.

– Если можно назвать болезнью расстройства поведения, то, наверное, да. Они не болели в обычном понимании этого слова. За их здоровьем тщательно следили и принимали все меры к тому, чтобы в колонию не проникла никакая инфекция. Но незадолго до краха их поведение до мелочей напоминало жителей современных мегаполисов. Учитывая, естественно, разницу между человеком и мышью. У них появились нарциссы, которые не занимались ничем, кроме самолюбования, в том числе, совершенно не интересовались размножением, матери, убивающие своих детенышей, агрессивные особи, безо всякой причины нападающие на других. Также у них появились изгои, которые селились в самых дальних уголках и отказывались от общения, а еще каннибалы, пожирающие своих собратьев. В общем, через четыре поколения мышей рождаемость начала падать, и еще через четыре упала практически до нуля. Последний мышонок родился на восьмисотый день эксперимента. Продолжительность жизни мышей в этом раю была намного выше той, что наблюдается в естественных условиях, поэтому после последнего рождения агония продолжалась еще довольно долго.

– А какое максимальное количество мышей там жило? – спросил я.

– Пик численности составил две тысячи особей, хотя загон был рассчитан на комфортное проживание девяти тысяч.

– Может, им, все-таки, было тесно?

– Кэлхун на финальных стадиях отселял мышей репродуктивного возраста в другие вольеры. Но они продолжали демонстрировать прежнее свое поведение и отказывались спариваться.

История произвела на меня сильное впечатление. Мне стало интересно, какие могут быть объяснения этим странным результатам? Я спросил об этом.

– Сам Кэлхун, на основании полученных результатов, выдвинул теорию «смерти в квадрате» или двойной смерти. На определенном этапе общество настигает первая смерть – «смерть духа». И тогда оно уже обречено. Приход второй, физической смерти – вопрос не слишком долгого времени. Но объяснением это назвать нельзя, так как не раскрываются причины наступления «первой смерти». Кое-кто все объяснял скученностью, видимо, под впечатлением похожего поведения людей в мегаполисах. Но почему тогда переселенные в новые вольеры мыши не начали нормальный образ жизни? Здесь я должен заметить, что работа Кэлхуна не получила широкого отклика в научной среде. Я бы даже сказал, что она замалчивалась. Тем более, не было никакого освещения экспериментов в средствах массовой информации. В принципе, оно понятно – результаты противоречили взглядам, как западных либералов, так и социалистов-коммунистов о построении всеобщего рая. Получалось, что рай означает неминуемую смерть человечества. Так что в научной и околонаучной литературе непротиворечивых объяснений результатов вы не найдете.

По каким-то неуловимым признакам мне вдруг показалось, что Профессор  недоговаривает. Словно у него есть на этот счет собственная теория, но он желает, чтобы я сам об этом спросил.

– Сергей Александрович, а у вас есть свои мысли по этому поводу?

Профессор широко улыбнулся. Похоже, я угадал его желание.

– Есть, конечно, – ответил он с довольным выражением лица, – я, разумеется, не претендую на истину в последней инстанции. Просто мыши – животные коллективные. А, как и для любого коллективного существа, для них очень важно осознавать свою полезность для окружающих. В условиях, когда не надо добывать еду и защищаться от врагов, существование каждого индивида с точки зрения общества теряет смысл. И когда такую свою бесполезность начинает ощущать большая часть населения,  наступает смерть духа общества. У людей эти свойства не менее ярко выражены, чем у мышей. Большинство может не осознавать, что самое главное для них – ощущать свою полезность для окружающих. Но, тем не менее, это так. И большая часть психических расстройств жителей крупных городов связано именно с этим когнитивным диссонансом. Человеку искренне кажется, что его цель – жить в свое удовольствие, но даже, если у него все хорошо, он чувствует постоянный душевный дискомфорт. Ему чего-то не хватает в этой своей комфортной жизни, но он не осознает – чего именно. Некоторые безуспешно пытаются отыскивать для себя все новые и новые развлечения. Но не понимают, что чаще всего им не хватает осознания своей нужности другим людям. Разумеется, это не относится к психопатам. Те никакого дискомфорта в данном случае не ощущают.

Профессор замолчал, откинувшись в кресле и отрешенно глядя куда-то чуть выше моего лица. О чем он задумался? Может, вдруг обнаружил  ошибку в своих логических построениях? Я тоже молчал, переваривая услышанное. Его слова затронули  глубинные пласты сознания, которые до этого момента лежали нетронутыми. Не логикой, а  шестым чувством я вдруг понял, что он прав.

– У историков есть одна теория, – вдруг произнес он.

Его слова настолько неожиданно нарушили повисшее молчание, что я невольно вздрогнул.

– Теория Десяти Миллиардов. Она не признана научным сообществом и носит, скорее, маргинальный характер. Тем не менее, у нее довольно много приверженцев в научных кругах.

Она гласит о том, что как только число всех ранее проживших людей подходит к десяти миллиардам, в человеческой цивилизации наступает фазовый переход, новая эпоха. Поэтому период времени между такими переходами обратно пропорционален численности населения. Например, во время палеолита на Земле жило около ста тысяч человек. И палеолит длился несколько сотен тысяч лет. То есть, за это время как раз родилось, дожило до разумного возраста и умерло около десяти миллиардов людей. Неолит продолжался от пяти до десяти тысяч лет и, судя по всему, за этот период на планете прожили тоже  порядка десяти миллиардов человек.

Ту же ситуацию мы видим за три тысячи лет античного мира, потом за тысячу с небольшим лет средневековья. От шестнадцатого до конца девятнадцатого века, то есть, за период, который мы называем «эпохой просвещения», родилось и умерло тоже около десяти миллиардов людей. Получается, что через периоды времени, за которые рождается и умирает десять миллиардов человек, на Земле каждый раз происходит смена исторических эпох с резким изменением социального, экономического и технологического укладов. Эта смена сопровождается социальными катаклизмами, число людей при этом может уменьшаться, но каждый раз после нее появляются возможности для продолжения экспоненциального роста населения. С конца девятнадцатого века по начало двадцать первого на планете родилось как раз десять миллиардов человек. Если верить теории, то в начале двадцать первого века в цивилизации должен был в очередной раз произойти фазовый переход, который позволил бы численности людей возрастать прежними темпами, то есть, по экспоненте.

Не совсем понятно, что это может быть за формация, но и так ясно, что планета вряд ли может прокормить более десяти-пятнадцати миллиардов людей. Значит, для человечества остается единственный путь – усиленно расселяться по Космосу. Может, совсем не случайно именно во второй половине двадцатого века началась космическая эра, подготавливая фундамент для будущего человеческой цивилизации. Но, похоже, в самом конце прошлого столетия что-то пошло не так. Более вероятно, что на этот раз нас ждет не новая космическая формация, а «мышиный рай» со всеми вытекающими последствиями.

Я был потрясен рассказом Профессора. Мне и раньше казалось странным – почему каждый следующая общественная формация сменялась намного быстрее, чем предыдущая. Теория десяти миллиардов это объясняла. Мне захотелось спросить его о том, каков, все-таки, на его взгляд, механизм действия этого закона. Но не мог решиться нарушить молчания. Наконец я заметил изменение во взгляде моего собеседника, словно он собирался что-то сказать, и поспешил скорее задать свой вопрос.

Профессор как-то хитро взглянул на меня, слегка прищурив один глаз, и произнес.

– Так вы же ученый, – вот и подумайте сами, каков может быть этот механизм.

Черт! Опять он заставляет меня напрягать извилины. И так уже голова раскалывается от всех этих теорий. Ему на самом деле так интересно знать мое мнение, или это такая тонкая форма издевательства? Ведь наверняка же есть у него есть свое объяснение. Я решил протянуть время и увильнуть от ответа, но Профессор терпеливо ждал.

– Я думаю, что на протяжении своей жизни каждый человек общается определенное количество раз с другими людьми. Назовем это общение актом информационного обмена. В ходе каждого акта создается  информационный продукт, который немного влияет на общество в целом, производя в нем  изменения. Когда количество этих изменений переваливает через некоторый барьер, начинается переход количества в качество. Таким образом, происходит смена формации.

Закончив, я с надеждой взглянул на собеседника, ожидая вердикта. В глазах его промелькнуло любопытство.

– Что ж, неплохое объяснение, – улыбнулся он. – Но, тем не менее, содержит один недостаток. Согласно Теории Десяти Миллиардов, человек каменного века равноценен современному жителю. А ведь они за время своего существования проведут разное количество актов информационного обмена. Просто потому, что современному человеку приходится общаться намного чаще, да и живет он дольше. А еще надо учесть, что общины каменного века были замкнуты, а значит информационные продукты, которые в них производились, так и оставались внутри их, не имея возможности повлиять на всю цивилизацию.

 Приходилось признать, что он прав. Объяснение получилось неудачным.

– Вы сами-то как можете это объяснить? – спросил я несколько обиженным тоном.

Профессор оценивающе поглядел на меня, будто размышляя – готов ли я к восприятию той информации, которую он собирался выдать. Он уже открыл рот, но тут взгляд его вдруг резко изменился.

– Давайте, за неимением лучшего, пока примем ваше объяснение. Так или иначе, согласно закону о десяти миллиардах, в начале двадцать первого века в цивилизации должен произойти фазовый переход, который обязательно будет сопровождаться социальными катаклизмами. Как мы уже говорили, подобные события могут очень плохо отразиться на инфраструктуре, которая этого просто не выдержит.

Он снова посмотрел на часы, недовольно поморщившись.

– Олег Николаевич, к сожалению, я вынужден прервать нашу беседу. Надеюсь, что в самое ближайшее время мы сможем еще поговорить на эти темы. А сейчас я прошу разрешения откланяться.

С этими словами он встал и, протянув на прощание руку, покинул меня.

19

Я сел на кровать в своей жилой комнате и осмотрелся. Для страдающих клаустрофобией комнатка показалась бы слишком тесной. Но по мне в самый раз. Больше десяти квадратных метров на одного человека, учитывая то, что в помещении ему придется только спать, я считал излишеством. Кровать с удобным пружинным матрасом, небольшой стол и стул – для отдыха человеку ничего больше не надо. Я бы не отказался от микроволновки и электрической плиты для приготовления еды, но Профессор ясно дал понять, что индивидуальный прием пищи на Базе не приветствуется. Я прекрасно понимал, с чем это связано. Здесь он хочет убить двух зайцев сразу. Совместный прием пищи – действенный инструмент для сплачивания коллектива. И, наверное, самое главное – таким способом легче следить за поведением сотрудников в неформальной обстановке. А затем вербовать их в свою апокалиптическую секту.

Хотя отсутствие возможности нормально поесть в комнате я посчитал минусом, его с лихвой компенсировал плюс в виде личного рабочего кабинета прямо напротив спальни. К тому же не нужно будет тратить денег на еду.

Я снял ботинки, и, развалившись на кровати и глядя в потолок, начал строить планы на ближайшие дни. Надо бы в ближайшее время перегнать сюда мою «Девятку», а «Лексус» поставить на стоянку или недорого снять для него гараж. Не было уверенности, что сейчас удастся проехать непосредственно до Базы по лесной дороге, но когда земля промерзнет – вполне можно попробовать. Решил, что этим займусь сразу после того, как несколько дней уверенно продержится отрицательная температура.

А сейчас больше всего на свете я хотел лечь спать. День был тяжелый, впечатлений – масса. Так что веки мои уже слипались. Какое-то время в организме еще шла борьба между сном и голодом, но сон победил с разгромным счетом. Идти в столовую я не смог бы себя заставить.

На следующий день проснулся в шесть. И сразу после умывания потрусил в столовую. Я любил осваиваться на новом месте в присутствии как можно меньшего числа зрителей. И сейчас не без оснований рассчитывал, что позавтракать удастся в гордом одиночестве. Хотя столовая, по словам Профессора, работала с полседьмого утра, я полагал, что вряд ли кто-то еще может сюда прийти в такую рань.

Тем больше было мое разочарование, когда, зайдя в довольно просторный зал с десятком столов, увидел там парня, уплетающего завтрак. Парень оторвался от своего занятия и уставился прямо на меня. Ничего не оставалось делать, как напялить самую дружелюбную маску, на какую только я был способен, и поприветствовать его. Ответное приветствие прозвучало так же дружелюбно. Как показалось, вполне искренне. Я взял себе тарелку с чем-то вроде творожной запеканки, булочку и на несколько секунд застыл в растерянности с подносом в руках, не зная, за какой столик присесть. Я бы предпочел завтракать отдельно, но парень мог неправильно это понять. Не хотелось ни с кем с самого начала осложнять отношения. В то же время, напрашиваться к нему казалось не совсем вежливым. Вдруг он, как и я, любитель есть в одиночестве.

Сомнения разрешил сам парень. Видимо, заметив мои затруднения, сделал приглашающий жест.

– Присаживайся.

Я подсел напротив него.

– Дима, – протянул он руку. Я пожал ее.

– Олег.

– Ты, я смотрю, недавно на Базе? – вопрос прозвучал, скорее, как утверждение.

– Вчера приехал.

– Понятно.

Насколько я мог оценить его возраст, Дима был года на три-четыре младше меня. Черные волосы и живые карие глаза наводили на мысли о его южном происхождении. Догадка, в общем, оказалась верна. Прибыл он с Кубани. Мы с ним разговорились и просидели за столом не меньше получаса. Я не пожалел, что завтракать получилось в его компании – за короткое время удалось узнать кучу полезных вещей.

Дима занимался здесь выращиванием дождевых червей, а также разрабатывал технологии по производству из них пищевых добавок. Услышав это, я с плохо скрываемым подозрением посмотрел в свою, уже пустую, тарелку. Он заметил мой взгляд и понял его правильно, рассмеявшись.

– Нет, не бойся! В столовой этого не дают, – затем прибавил после паузы, – пока. Но сам я, естественно, постоянно эти вещи употребляю. Я же должен понимать, что за продукт у меня получился. И ты знаешь – все довольно вкусно, а, самое главное, очень полезно.

Я невольно поморщился, представив, как он уплетает жареных червяков. Нет, конечно, если будет выбор – кушать червей или умереть с голоду, я выберу первое. Но чтобы добровольно! Боже упаси.

Мой новый знакомый предложил устроить небольшую экскурсию по Базе. Я не стал отказываться. Все равно пока мне делать нечего. Инструкции от Профессора должны были прийти по электронке ближе к обеду.

Пошли сразу к «трансформаторной будке», где был лифт в подземелье. Площадка лифта оказалась внизу.

– Ого! – воскликнул он с заметным удивлением, – в такую рань кто-то уже там.

Дима провел пластиковой карточкой по прорези в электронном замке и нажал кнопку подъема площадки.

В подземном холле он повел меня не в тот коридор, где была вчерашняя размороженная крыса, но когда проходили мимо, я увидел там, в глубине свет, пробивающийся сквозь стеклянную дверь. Я готов был поклясться, что свет горел в той самой лаборатории. Мне сразу же захотелось пойти туда и посмотреть,как там дела у крысы Машки. Но просить своего экскурсовода об этом посчитал неприличным. Парень хотел ознакомить меня, прежде всего, со своей работой.

Димино хозяйство впечатлило. Всю стену его лаборатории занимал стеллаж, плотно заставленный плоскими ящиками с, как он выразился, вермикультурой. Попытка красиво и наукообразно именовать обычных червяков вызвала у меня улыбку. Но, узнав подробности его работы, решил, что науки здесь не так уж и мало. Червяки были довольно капризны к питанию. Всякое дерьмо есть отказывались или, в лучшем случае, плохо размножались и слабо набирали вес. Основной задачей Димы было научить их жрать отходы, которые получались после производства биогаза. Червякам отходы, как я понял, пока не очень нравились. Еще узнал, что димины подопечные требовали постоянного ухода. И если им в ящики вовремя не внести определенные добавки, начинали болеть и даже гибнуть.

Мой новый знакомый оказался настоящим фанатом своего дела. Мы пробыли у него больше получаса, и все это время он непрерывно рассказывал о своих любимцах, время от времени раскапывая то одного, то другого, демонстрируя в руках их извивающиеся тельца.

– А тебе не жалко их убивать? – спросил я, видя его нескрываемую любовь к этим существам.

Он ответил не сразу, некоторое время трогая пальцем очередного ползающего по ладони жирного красного червяка.

– Ты знаешь, действительно жалко. Но, что поделаешь – они для этого и живут. Человеку, который выращивает свинок, тоже бывает жалко их резать.

Поняв, что если моего экскурсовода не остановить, мне грозит провести среди червяков весь день, я осторожно перевел разговор к тому, чтобы начать ознакомление с другими достопримечательностями Базы.

В холле лифта снова заметил в коридоре свет из двери лаборатории. И предложил Диме сходить туда. В ответ его лицо тут же сделалось серьезным.

– У меня нет допуска в тот коридор, – ответил он, как мне показалось, недовольным тоном, – и, вообще, та лаборатория – витино хозяйство, а он очень не любит, когда кто-то сует свой нос в его дела.

Он помолчал несколько секунд, затем добавил:

– Странный тип. Его здесь мало кто любит.

Мне стало интересно. Ведь и на меня Витя, как назвал его мой новый знакомый, вчера произвел крайне негативное впечатление. Спросил об этом своего нового знакомого.

– Во-первых, он никогда никому не рассказывает, чем занимается, хотя никакой тайны в этом нет. Все знают, что они замораживают и пытаются разморозить разных животных. А во-вторых, эти его отношения со своей ассистенткой.

Здесь он неожиданно замолк. Но любопытство разбирало не на шутку, и я продолжил расспросы, рассказав, в свою очередь, о том, что вчера пришлось с ними пообщаться, и тоже удалось заметить некоторые странности. Помявшись какое-то время, он продолжил.

– Знаешь, коллектив на Базе тесный и скрыть многие вещи невозможно. Все знают, что у него с ассистенткой не только служебные отношения. Правда, руководство не считает это криминалом, но дело не в этом. Он запрещает ей с кем-либо общаться. А по малейшему поводу закатывает скандалы. А поводы, вообще, смешные – на кого-то не так посмотрела, кому-то не так ответила. Короче, не знаю, в курсе ли этих всех подробностей начальство, но, я думаю, что их работе это не помогает. И это не только мое мнение.

На этом месте мой собеседник умолк, продемонстрировав нежелание продолжать данную тему. Полученная информация полностью согласовывалась с выводами, которые я сделал для себя по итогам вчерашнего общения с этой парочкой.

Потом мы гуляли по Базе, попутно знакомясь со встреченными сотрудниками. Насколько я понял, здесь работали порядка трех десятков человек. Примерно одна треть – те, кто непосредственно вел научные разработки. Остальные – их помощники и ассистенты, а также обслуживающий персонал. Как меня и предупреждал Профессор, некоторые научные сотрудники вели сразу по две-три темы. Все они были молодежью примерно моего возраста. Плюс-минус. Наверное, более пожилых трудно заставить жить и работать в такой глуши в отрыве от дома и семьи. Если в двух словах описать впечатления от увиденного, то можно сказать просто – мне все пришлось по душе. Люди здесь занимались делом, которое им нравилось, а это не могло не сказаться благотворно на отношениях в коллективе. Теперь я уже начал испытывать какой-то внутренний зуд – хотелось поскорее начать работу.

Время шло к обеду. Наша экскурсия по Базе подошла к концу, когда на телефон пришло сообщение о поступившем электронном письме. Я зашел в свой кабинет и проверил почту. Как и ожидал, письмо было от Профессора. Он писал, что мне необходимо зайти к коменданту за инструкциями. С комендантом, которого, по идее, правильнее было бы именовать завхозом, я уже успел познакомиться вчера. Это был своеобразный, довольно пожилой, полноватый и лысеющий персонаж, в поведении и выправке которого явно угадывалось военное прошлое. Представился он, как Виктор Петрович. Дима по секрету сказал, что между собой персонал называет его «Литр Петрович» из-за замеченного пристрастия к употреблению горячительного. Несмотря на это, комендант пользовался большим уважением и непререкаемым авторитетом. Честно говоря, в момент знакомства с ним никакого запаха алкоголя не почувствовал. Про себя решил называть его просто – Комендант.