Текст книги "Пятый всадник (СИ)"

Автор книги: Александр Харыбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 54 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Опа! Не все тут так просто. До меня дошла причина, казалось бы, необъяснимой вспышки злобы молодого человека. Так мы, оказывается, ревнуем! Мне совсем не улыбалась перспектива оказаться здесь в эпицентре шекспировских страстей. Кто его знает – на что способен в приступе ревности этот странный товарищ.

– Олег Николаевич! – вырвал меня из размышлений голос Профессора, – я предлагаю вам пройти в мой кабинет для беседы.

Признаться, я был ему очень благодарен за то, что он выручил меня из довольно щекотливого положения.

«Кабинет» Профессора представлял собой небольшую комнату в одном из бараков. Внутри было чисто и опрятно, но без изысков. Стены, окрашенные так же, как и в «трансформаторной будке», где мы только что были, пол, покрытый ровным блестящим полимером. Из мебели только однотумбовый письменный стол, пара стульев да книжный стеллаж в углу. Компьютера я не заметил. Небогато, однако. Профессор уселся на стул, жестом указав мне на другой.

– Олег Николаевич, вы немного посмотрели, чем мы тут занимаемся. Как я уже говорил, людей у нас не хватает. Поэтому вам придется заниматься не только лесохимией. Здесь, на базе, вам предоставят личную комнату и рабочий кабинет, компьютер с интернетом и полный простор для плодотворной работы.

Да, лучше и придумать нельзя, особенно учитывая мое положение бомжа. Вдруг вспомнил, что еще в подземелье хотел задать один вопрос, но не было подходящего момента.

– Сергей Александрович! А зачем вы крыс замораживаете?

Профессор широко улыбнулся.

– Это и есть ответ.

– Ответ на что?

– На ваш последний вопрос в конторе в Москве.

Я начал усиленно вспоминать, о чем же тогда спрашивал? Ах, да! О том, предусматривают ли они вариант, что Апокалипсис произойдет раньше, чем они успеют все подготовить. Я кивнул в знак того, что понял, о чем речь. Но причем тут замороженная крыса?

– Так вот. Это и есть запасной вариант.

– Крысы?

– Крысы – подопытные животные. Если ситуация выйдет из под контроля, мы хотим иметь возможность заморозить какое-то количество людей на длительный срок. На несколько тысяч лет. После разморозки они восстановят цивилизацию. У них будут знания, оборудование и инструмент. Если на Земле в это время будут жить люди, хотя бы и пещерные дикари – прекрасно. Они организуют и обучат этих людей, помогут им подняться. Если человечество к этому времени вообще вымрет – сами станут новым человечеством.

У меня неожиданно промелькнула мысль, что, похоже, мне предстоит быть замороженным. Я прислушался к себе: хотелось бы мне этого? И вдруг с удивлением осознал что да, не отказался бы от такой процедуры. Ведь интересно посмотреть, что же будет с миром через несколько тысяч лет? Разумеется, если будет уверенность в том, что удастся нормально разморозиться.

Профессор пристально посмотрел на меня. Какое-то время молчал, затем заговорил.

– Олег Николаевич, в конторе не было времени долго разговаривать на эту тему, так как надо было ехать сюда – на Базу. Скажите, только честно, как вы вообще воспринимаете эту теорию насчет конца света?

Вопрос, признаться, застал меня врасплох. На самом деле в неизбежности близкого конца света он меня полностью так и не убедил. Не знаю, что в этом имело решающее значение – нехватка доводов, или же отторжение самой мысли о том, что этот мир скоро должен исчезнуть. Услышав этот обращенный ко мне вопрос, я задумался. Отвечать как есть? Но тогда почему я согласился работать на эту организацию? Врать – еще хуже. Он непременно меня расколет. Наверное, лучше сказать правду, но смягчить ее.

– Если честно? Я думаю, что конец цивилизации непременно будет. Потому что все те противоречия, о которых вы говорили – существуют. Но только это произойдет не так скоро. И не так резко. Мне кажется, что человечество будет просто медленно деградировать.

Лицо Профессора сделалось серьезным. Кажется, он надеялся, что за тот час-полтора беседы в московской конторе сумел полностью меня убедить.

– Вы видели, как разрушается дом? – начал он, и, не дожидаясь ответа, продолжил, – одноэтажный дом, постепенно ветшая, может разрушаться сотни лет. А вот небоскреб рушится за секунды.

Я мгновенно вспомнил кадры уничтожения террористами в Нью-Йорке двух небоскребов-близнецов.

– Если небоскреб начал разрушаться, то этот процесс на полдороги уже не остановить. Так и с нашей сложной инфраструктурой.

Тут пришлось признать, что в данном случае он прав. И вдруг какая-то крамольная мысль посетила меня. Я подумал, что если наша цивилизация порождает выродков, подобных Упырю, которые при этом неплохо живут, паразитируя на нормальных людях, то, может, и нет больше смысла в существовании человечества? Может, оно на самом деле должно погибнуть?

Мысль вызвала ощущение апатии и бессмысленности всей этой суеты со спасением цивилизации. Не удержался, чтобы не озвучить свои сомнения. Естественно, не упоминая конкретно Упыря.

Профессор задумчиво поглядел на меня. Почему-то показалось, что эти же мысли ему самому не раз приходили в голову

– Это серьезный философский вопрос, – ответил он, – смысл существования человечества. И его нельзя рассматривать в отрыве от другого не менее важного вопроса. А какой смысл жизни каждого отдельного человека? Подавляющее большинство нашло для себя простой ответ: смысл жизни в том, чтобы жить и получать все новые и новые наслаждения. Тогда чем, скажите, такое представление смысла жизни отличается от того, что имеется у обычных свиней? Когда смысл жизни, как бесконечное потребление благ, станет очевидным для каждого – все. Гибель человечества станет очевидным фактом. Я лично убежден, что у всего есть своя четкая цель и задача, в том числе и у человеческой цивилизации, будь она продуктом дарвиновской эволюции, плодом внеземного эксперимента или божественным промыслом. Каждый отдельный индивид может эту цель не осознавать, но смысл его существования – приближать к ней человечество. Муравей, волочащий в свой муравейник жука или соломинку, наверняка не осознает, зачем он это все делает. Но у семьи муравьев есть четкая цель – постепенное расселение по округе, захват новых территорий. Я могу ошибаться, потому что по большому счету мало отличаюсь от этого муравья, но мне кажется, что главная задача человечества – экспансия во Вселенную. Зачем – другой вопрос. Возможно, ответ на него находится за пределами муравьиного понимания.

Тут мой собеседник снова сделал паузу, задумчиво глядя перед собой. Я хотел, было, нарушить наступившую тишину каким-нибудь вежливым вопросом, но Профессор опять начал говорить.

– Вы знаете, жизнь, вообще, можно определить, как борьбу информации за то, чтобы максимально себя откопировать. Здесь первична именно информация, а живые существа необходимы постольку, поскольку без них невозможно такое копирование. Вот возьмем, к примеру, вирус. Микробиологи их, вообще, не считают живыми. Но эти вот неживые предметы целенаправленно делают все для того, чтобы та информация, которая записана в их ДНК, разошлась на возможно большее число копий. А плазмиды? Какие-то паршивые молекулы, а все туда же. То есть, получается, что весь смысл жизни живых существ – наделать как можно больше копий той информации, которая записана у них в геноме. Тогда получается, что информация важнее, чем само существо. Так же и смысл существования человека в том, чтобы во Вселенной появилось максимально возможное число каких-то очень важных генов, то есть, информационных массивов. Для чего это нужно – мы пока не можем сказать, но, похоже, что эти информационные массивы как-то важны для существования Вселенной.

Рассуждения на такие глубокие темы ввели меня в ступор. Признаться, никогда не задумывался о подобных вещах. До этого момента все в жизни было просто: кто-то ставит перед тобой задачи, или же ты сам их ставишь, но так или иначе, масштабы их мизерные и касаются, в основном, текущих проблем. Бывает, на пути встают более серьезные проблемы. Но и они не имеют таких философских масштабов. Никогда не приходилось задумываться не то, что о цели цивилизации, мои представления о смысле собственной жизни недалеко ушли от примеров, которые только что озвучил Профессор. Получить образование, устроиться на хорошую работу, чтобы получать хорошую зарплату – зачем? Ведь даже моя мечта «осчастливить» человечество новым источником энергии была продиктована банальным желанием приобрести известность и деньги. Но, если задуматься, для чего мне деньги и известность? Чтобы жрать в дорогих ресторанах? Иметь успех у молодых красавиц? Вызывать зависть у друзей и соседей? Но ведь это пройдет, а что останется? Неужели на самом деле у цивилизации есть цель, высшая миссия, исполнение которой каждый ее член обязан приближать, как муравей? Не представляя себе ее подлинные масштабы, но делая свое дело изо дня в день.

Я почувствовал, что с этого момента покоя мне уже не будет. Все-таки в том, чтобы быть свиньей, неважно, на четырех ногах, или на двух, есть своя прелесть. По крайней мере, всякие вредные мысли не портят сон и не ухудшают пищеварение. Размышления о целях и судьбах человечества вознесли меня на такую высоту, с которой все мои проблемы показались мелкими и ничтожными в сравнении с той грандиозной картиной, которая возникла в воображении.

– У нас еще будет время побеседовать на эти темы, – слова Профессора спустили меня на землю, – а сейчас давайте поговорим о вашей работе.

Тут я вспомнил увиденные здесь газохранилища, выглядевшие совсем не по-средневековому, да и установка по получению биогаза имела вполне современный вид. Не удержался и спросил об этом. Профессор широко улыбнулся.

– Это точно. На пятнадцатый или шестнадцатый века смахивает мало. Задача этой установки – позволить продержаться несколько первых, самых трудных лет после Конца Света. Ведь что станет самой страшной бедой? Перестанет производиться и подвозиться топливо. Кругом будут миллионы исправных машин, но без горючего они в один миг превратятся в груду металла. Биогаз и искусственное жидкое топливо, получаемое с помощью брожения, справятся с этой задачей. Через несколько лет они будут уже не так нужны, потому что многие машины к этому времени поломаются, а запчастей не будет.

– А вообще, как вы думаете – сколько времени осталось до конца света?

– Если все будет идти так же, безо всяких катаклизмов, то пока накопленные противоречия вызовут обрушение, пройдет еще лет десять, максимум, двадцать. Любой достаточно сильный катаклизм, например, падение астероида на промышленно развитую страну, может вызвать конец света уже завтра. Есть еще вариант. Если вдруг человечество сделает открытие, которое позволит создать компактные независимые источники дешевой энергии, то момент катастрофы отодвинется на неопределенный срок. Потому что такие источники упростят инфраструктуру. Но в это верится с очень большим трудом. Ладно, давайте перейдем к конкретике. По поводу конца света еще будет время поговорить.

Мы вышли на улицу и направились к соседнему зданию, где разбудили дремавшего в кресле пожилого мужчину – полного и слегка лысоватого, который при виде Профессора вскочил и смешно захлопал своими маленькими светло-серыми, почти бесцветными, глазками. Вид его заставил Профессора широко улыбнуться.

– Виктор Петрович, наш комендант, – представил он его мне.

Комендант выдал нам ключи от помещений, в которых мне предстояло в течение неопределенного срока жить и работать.

Мои апартаменты представляли собой две комнаты в одном из бараков. Комнаты разделялись коридором, по длине которого расположились около десятка дверей с каждой стороны. Как я понял, одна комната предназначалась для отдыха, и в ней находились кровать и шкаф для одежды, а другая – для работы. В рабочем помещении стоял письменный стол с компьютером, пустой стеллаж для книг и бумаг, да пара стульев. Аскетично – вот самое емкое определение для описания внутреннего убранства обоих комнат. Но меня это все вполне удовлетворяло. Я начал испытывать знакомый зуд: нетерпение от предвкушения начала новой интересной деятельности. Зуд, знакомый многим настоящим исследователям.

– В конце коридора есть кухня со столовой и туалеты с душем, – тем временем продолжал знакомить меня с обстановкой Профессор, – удобства не Бог весть какие, но с пятницы по понедельник многие из тех, кто постоянно живет в Москве, уезжают домой.

Я подумал, что мне это не грозит. У кого нет дома, тому и ездить некуда. Но сразу возник вопрос, как люди добираются до Москвы из этой задницы? Я его тут же задал, смягчив, естественно, определение географического местоположения.

– У пары человек есть собственные машины, но, конечно, по лесной дороге в мокрую погоду не всякая машина сможет проехать, – ответил Профессор, – а вообще, наш микроавтобус-буханка ходит до станции в пятницу в обед и понедельник вечером. Еще можно дойти пешком до ближайшей деревни, а там сесть на автобус до Талдома. От станции до Москвы ехать чуть больше полутора часов. В понедельник у нас официально библиотечный день, хотя подозреваю, что мало кто использует это время по прямому назначению. Я полагаю, что на многие вещи можно закрывать глаза, но только в случае, если люди выполняют свои обязанности.

– А как оценивается эффективность работника?

– Оценивается очень просто – выполнением плана. Есть большой план всей нашей организации, он распределяется ниже, по отделам, каждый из которых ведет свое направление, ну и далее вниз, на каждого конкретного человека. У вас тоже будет свой план, но пока ваш отдел будет состоять из вас одного. При необходимости добавим еще людей.

– Олег Николаевич, – вдруг произнес он, вопросительно глядя мне прямо в глаза, – ведь насчет Конца Света я вас так полностью и не убедил?

В общем, он был прав в своих подозрениях. Но признаваться не хотелось.

– Скажем так, – решил я найти компромисс, – я не совсем убежден в том, что без серьезных катаклизмов Апокалипсис непременно произойдет. Случись глобальная катастрофа – да, можно не сомневаться, что будет Конец Света, но без нее – не знаю.

Профессор слегка улыбнулся, услышав мои слова. Взглянул на часы.

– Знаете, у меня еще есть немного времени, так, что мы можем продолжить беседу.

И откинулся в кресле, прикрыв веки и о чем-то задумавшись.

– Так, на чем мы остановились? – спросил он и тут же сам ответил, – ах, да, на финансовой системе.

Я приготовился к длинному рассказу, поэтому уселся поудобнее.

– Мы уже говорили о том, что для современной цивилизации финансовая система очень важна, – продолжал, между тем, Профессор, – фактически, она играет роль связующего между отдельными кирпичиками экономики. И, если связующее перестанет работать, то все здание мировой экономики рухнет. Похоронив под обломками цивилизацию. Сегодня в этой системе завязался такой клубок противоречий, которого не было все последние пятьсот лет. И, похоже, что шансов развязать его нет. Самое главное противоречие – это размер удельного совокупного долга. То есть, суммы долгов всех государств и граждан разным финансовым организациям в пересчете на каждого жителя планеты. С момента, когда финансовая система стала приобретать современный вид – это, примерно, с шестнадцатого века, показатель никогда не превышал стоимости продукции, произведенной усредненным работником в течение нескольких месяцев. Когда он доходил до полугода, начинались кризисы, войны и революции. Сегодня он приблизился к четырем годам и продолжает расти в геометрической прогрессии. Вы можете себе это представить? Каждый житель планеты, чтобы отдать долги, должен отработать на банкиров четыре года! Средства, которые тратятся на обслуживание этих долгов, составляют уже весьма значительную долю доходов и государств, и обычных жителей. Экономисты не знают, как остановить этот рост. Раньше это делалось довольно просто – через девальвацию. Но сейчас этот способ не пройдет, так как обрушит доверие к фундаментальному финансовому инструменту – доллару. Был еще один метод обнуления долгов – общеевропейские, а потом и мировые, войны. Но тогда не существовало ядерного оружия. Сейчас мировая война приведет к уничтожению человечества, как биологического вида.

Я, честно говоря, был ошарашен услышанным. Получается, что я должен отработать на какого-то дядю-банкира бесплатно четыре года, чтобы отдать долги, которые кто-то там когда-то набрал? Мне не верилось в цифры, которые озвучил Профессор. Должно быть, это ошибка.

– Сергей Александрович, – спросил я, – а как могли накопиться такие долги? Когда именно они стали усиленно расти, и почему раньше они не достигали таких размеров?

Профессор долго смотрел на меня, о чем-то задумавшись. Видимо, размышлял о том, с какого конца начать ответ. Похоже, он уже осознал уровень моих знаний по истории и экономике и пытался дать наиболее простое объяснение, не вдаваясь в дебри.

– Олег Николаевич, – снова задал он вопрос, – а что, по-вашему, есть кризис?

Я почувствовал подвох. В принципе, мне было известно то определение, которое давалось в институте, когда проходили экономику. Но Профессор, судя по всему, его-то и ожидает от меня услышать, чтобы опровергнуть. Ничего другого в голову не приходило. В экономике я был не силен, и науку эту, что называется, пробежал.

– Кризис – это перепроизводство товаров и услуг, – ответил я.

– В принципе, верно, – тут же ответил мой собеседник, – но есть одно уточнение. Не совсем корректно говорить о перепроизводстве. Правильнее сказать, что у потребителя не хватает средств, чтобы их купить. То есть, первичны здесь доходы, а, точнее, спрос. Если говорить про конечный спрос, то он может быть или со стороны населения, или со стороны государства. Все остальное – производное от конечного спроса. Та же химическая промышленность, например, не имеет смысла, если ее продукцию в той или иной степени передела не купят простые люди или государство. Спрос со стороны людей всегда определялся не самой богатой или самой бедной частью населения, а той прослойкой, которая сейчас называется средним классом. Возьмем, к примеру, два государства по десять миллионов жителей в каждом. У одного доля среднего класса будет двадцать процентов, у другого – сорок. Так вот, емкость рынка в первом государстве будет почти в два раза меньше, чем во втором. Даже, если доля самой богатой прослойки там будет выше.

Мне это утверждение показалось спорным. Я осмелился перебить своего собеседника.

– Странно, – произнес я, постаравшись придать себе при этом простоватый, если не сказать, придурковатый вид, – а я всегда думал, что больше всего потребляют именно богатые.

– Это верно, если потребление выразить в деньгах. Но для экономики важна не цена изделия, а количество времени, затраченное на его изготовление. Грубо говоря, на одну рубашку, купленную в обычном магазине, затрачено примерно столько же труда, сколько на ту, что продается в дорогом бутике. А количество рубашек, которые себе покупает богатый человек и представитель среднего класса, примерно одинаково. Таким образом, каждый представитель среднего класса за счет своего потребления обеспечивает работой не намного меньшее число людей, чем выходец из богатой прослойки.

Этот закон соблюдался две тысячи лет назад. Он соблюдается и сейчас. Все социальные революции, которые происходили последние пятьсот лет, вели только к одному. К повышению доли среднего класса в населении. А это, соответственно, вело к увеличению потребления на душу населения и общей емкости рынка. Проще говоря, каждой социальной формации соответствует своя доля среднего класса и свой уровень производительности труда. А производительность эта обеспечивается, главным образом, располагаемой энергией на душу населения. Сейчас историки и археологи находят признаки того, что древним было известно электричество и энергия пара. Почему эти знания тогда не пошли в производство? Потому, что при том общественном устройстве повышение производительности труда не имело никакого экономического смысла.

Так вот, доля среднего класса в развитых странах росла до семидесятых годов двадцатого века. И, достигнув сорока-шестидесяти процентов, остановилась. А общий рост населения в этих странах остановился еще за несколько десятилетий до того. В таких условиях дальнейший рост промышленного производства стал невозможен. Надо было что-то придумать для того, чтобы заставить людей больше потреблять. Больше, чем они зарабатывали. И в начале восьмидесятых годов в этих странах стартовала программа усиленного кредитования. Население стали просто пичкать дешевыми кредитами. Я не знаю, какой был горизонт планирования у авторов этой программы. Ведь понятно, что через некоторое время долги пришлось бы отдавать. Если не предполагать, что они действовали по принципу «после нас – хоть потоп», то, наверное, рассчитывали на то, что в скором времени им удастся кого-нибудь неплохо ограбить. Может быть, ограбить Советский Союз после победы над ним.

Так или иначе, такого грабежа, на какой рассчитывали, не получилось, но с долгами надо было что-то делать. Тогда программу кредитования продлили, заодно смягчив условия, чтобы люди могли брать новые кредиты под то, чтобы отдать старые. И за последние тридцать лет объем долга рос, как снежный ком. Сейчас этот ком навис над всей мировой экономикой, грозя превратиться в лавину. Когда лавина сорвется, вся финансовая система рухнет. Не останется ни одного финансового инструмента, к которому будет хотя бы минимальное доверие. Ну, разве что, кроме золота.

Профессор замолчал, откинувшись на спинку кресла. Кажется, он ожидал вопросов. Но я не знал, что спрашивать, так как пока переваривал услышанное. Нарисованная картина создавала ощущение безысходности.

– Неужели из этого положения нет никакого выхода? – нарушил я затянувшуюся паузу.

– Выход есть из любой ситуации. Но из данной ситуации нет такого выхода, который удовлетворял бы действующие элиты. Повышать емкость потребительского рынка с помощью дальнейшей накачки его кредитами уже не получится. На девальвацию основных валют тоже никто не пойдет. Война – это риск уничтожения человечества. Лет двадцать назад в мире началась такая маркетинговая политика, которая, можно сказать, силой заставляла людей покупать новые вещи, выкидывая старые. А выброшенные вещи в принципе, могли бы еще служить долгое время. Именно поэтому появились одноразовые автомобили, которые надо менять через три-пять лет, так как по истечении этого срока они начинают рассыпаться, а конструкция специально сделана неремонтопригодной. Дома, срок службы которых составляет двадцать лет, а потом их необходимо сносить. Создавалось новое, более сложное программное обеспечение, которое заставляло людей постоянно менять компьютеры и гаджеты. Но эта политика уже подходит к своему пределу. У людей заканчиваются деньги, чтобы это все покупать.

Кстати, эти одноразовые изделия внесли свою лепту в научно-технический прогресс. Микроэлектроника, например, обязана своему бурному развитию за последние два десятилетия исключительно потребительскому буму, который вызван постоянно появляющимися новыми программами и компьютерными играми. Так что, можно сказать, что долги были взяты на развитие этой отрасли, а, заодно, и смежных. Но долги все равно надо отдавать, а их размер уже приближается к размеру всего богатства планеты. То есть, если завтра банкиры попросят всех своих должников рассчитаться, то около половины всего имущества жителей и государств Земли перейдет к кучке финансовых воротил. При том, что значительная часть оставшегося и так им принадлежит.

Кроме спроса населения есть еще один вид спроса, который в прошлом частенько выручал экономику. Это государственный спрос. Государство может тратить деньги на войну, а также на какие-то инфраструктурные проекты. Но тут надо помнить, что деньги не берутся из воздуха. Когда государство их тратит, то отбирает у своих граждан рабочее время. То есть, граждане при этом работают больше, получая за свой труд меньше. И здесь важно, чтобы эти затраты одобрялись элитами и народом. В противном случае неизбежны бунты и перевороты. Яркий пример искусственного создания спроса государством – строительство пирамид в Древнем Египте. На протяжении сотен лет правительство давало работу нескольким десяткам тысяч рабочих и специалистов. Говорят, что строили гробницы. Скорее всего, все не так. Возможно, это был какой-то ритуал, за которым с воодушевлением следила вся страна. Население было счастливо от созерцания этого процесса. Мы не знаем, что говорили народу про цели строительства. Может быть, что, когда построят какое-то количество пирамид, наступит рай на Земле. Но фактом остается то, что государство в течение столетий искусственно поддерживало высокий спрос на строительные работы. Те, кто участвовал непосредственно, получали неплохой доход. Остальные были довольны осознанием того, что продвигаются к великой цели. Кто-то может сказать, что возведение пирамид понижало средний уровень жизни в стране. Но уровень жизни – понятие субъективное и не зависит напрямую от того, во что человек одевается, или чем питается. Например, для фаната спортивного клуба намного важнее победа любимой команды, чем покупка еще одной пары ботинок. Или возьмем любителя компьютерных игр. Он тратится только на интернет, почти не ест, одевается в лохмотья. Но, при этом, вполне может быть счастлив. Так что, нужно говорить, скорее, не об уровне жизни, а об уровне счастья. Этот показатель высок, когда люди ощущают процесс продвижения к достижению какой-то большой цели.

Но фараоны не учли то, что крупные проекты время от времени должны давать зримый эффект. Иначе в них перестают верить. То же случилось и с пирамидами. Ресурсов на это тратилось огромное количество, но реальной пользы государству не принесло. Ослабела армия, износились ирригационные сооружения. Дальше пошли восстания, мятежи и внешние захватчики.

То есть, государство может создавать спрос на труд своих граждан, но, желательно, чтобы проекты приносили реальную, достаточно быструю, отдачу. Например, во время кризиса тридцатых годов двадцатого века американское государство вкладывало огромные средства в строительство дорог и плотин. Эти вложения, мало того, что заняли работой миллионы людей, очень быстро стали приносить реальную пользу. В принципе, даже гонка вооружений является довольно выгодным государственным проектом, так как помимо того, что занимает кучу народа, еще и двигает научно-технический прогресс. Так или иначе, все крупные достижения двадцатого века вызваны именно гонкой вооружений.

Но государство может генерировать серьезный спрос только в том случае, когда оно сильное. А сильное государство – то, в котором власть, планируя свои действия, может пренебречь сиюминутными интересами элит. А планирование происходит на основе долгосрочных целей для всего народа. На десятки, а то и сотни лет. Таких государств на планете уже не осталось, за исключением, может быть, Китая. И в процессе ослабления государств, который непрерывно идет последние двести лет и практически закончился с распадом Советского Союза, самую большую роль сыграла идеология либерализма.

При этих словах меня передернуло. Там, где проходило мое общение, было модным называть себя либералом. Ну и я, естественно, тоже причислял себя к этому течению. Под либерализмом я понимал торжество закона в противовес произволу властей. То, что со мной произошло по вине оборотней в погонах, еще больше утвердило меня в этих убеждениях. Возмущение перехлестнуло через край. Я не выдержал и попытался возразить, довольно бесцеремонно перебив своего собеседника.

– Сергей Александрович, так вы, значит, против свободы? За деспотию? За то, чтобы государство совало свой нос в каждую область жизни своих граждан?

Сказал, и тут же сам пожалел об этом, запоздало подумав, что лучше было бы сдержаться. Теперь он разозлится на меня и отношения будут безнадежно испорчены. Нормальной работы уже не получится.

– Я, вообще-то, политикой не интересуюсь, – поспешил я загладить вину, – просто не люблю диктатуру.

Вопреки опасениям, моя несдержанность не вызвала ответной резкой реакции. Профессор только усмехнулся, с интересом разглядывая меня.

– На этот счет есть одна поговорка. Вы можете не интересоваться политикой, но политика все равно интересуется вами, – после некоторой паузы произнес он, – а вы, значит, Олег Николаевич, сторонник свободы и демократии? Что ж, это весьма похвально. Свобода – вещь хорошая. Да и демократия тоже.

Он опять немного помолчал, затем добавил, хитро прищурившись.

– Только вот что такое, по-вашему, свобода?

Я задумался. Философия никогда не была моим коньком, да и уровень преподавания этой дисциплины в моем вузе оставлял желать лучшего. Что-то такое на лекциях говорили. Я попытался напрячь извилины. Вспомнив услышанную много лет назад фразу, тут же поспешил ее выпалить.

– Свобода – это осознанная необходимость, – отчеканил я, гордый тем, что удалось быстро дать ответ.

Во взгляде моего собеседника промелькнула смесь удивления и уважения.

– Да, – согласился он, – как говорится, классика бессмертна. Я думал, в технических вузах этому больше не учат.

– Сейчас, может, и не учат, – ответил я, – это было десять лет назад.

– Десять лет в наше время – целая жизнь, – задумчиво сказал мой собеседник, – в общем, определение верное. И оно говорит о том, что свобода есть понятие субъективное, зависящее от восприятия каждого человека. Конструктор самолетов, который во время войны трудился в так называемой «шарашке» был в сто раз свободнее среднестатистического современного олигарха. Или вот, возьмем демократию. Кроме того, что в переводе это слово означает «власть народа», какие вы можете назвать ее главные черты?

И он вопросительно посмотрел на меня. Вот уж не думал, что придется попасть на экзамен по обществоведению. Молчание затянулось, но мой собеседник терпеливо ждал. Наконец, я смог сформулировать мысль.

– Демократия, – начал я, чувствуя себя студентом на экзамене, – это, во-первых, выборность всех органов власти. А во-вторых, ответственность этих самых органов перед народом.

Профессор смотрел одобрительно.

– Скажем, так, – произнес он, когда я закончил, – в общих чертах верно, но позволю себе немного уточнить. Если пользоваться общепринятыми определениями, то демократия – это такой режим, в основе которого лежит метод коллективного принятия решений с равным воздействием участников на исход процесса. Сам по себе этот принцип неплох. Но это утопия. За всю историю на Земле никогда еще не существовало по-настоящему демократического государства.