Текст книги "Коммунист"

Автор книги: Александр Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

– Вот ты как хорошо сказал!

Сеня тоже смеялся – сначала чуть принужденно, потом в голос. Оба шли по улице, хохоча и толкая друг друга то в плечо, то в бок.

19

Некоторое время спустя Гриша и Сеня все еще шли по улице. Гриша был мрачен. Сеня поглядывал на Гришу.

– Гриша, скажи честно, что ты задумал?

– Я задумал? – с оттенком возмущения спросил Гриша.

– Наше дело закончено. Отпусти меня, пожалуйста.

– Куда ты торопишься? – раздраженно спросило Гриша, – Тебя что, жена ждет, деточки рыдают?

– Нет, никто меня не ждет, – сказал Сеня и подумал о Диане в подвале.

– Вот и не торопись.

Помолчали.

– А что, по-твоему, я хочу с тобой сделать?

– Я не знаю.

Гриша остановился и придвинулся к Сене.

– Подумай.

– Хочешь избавиться от свидетеля? – с тоской в голосе сказал Сеня.

– Нет.

– Хочешь сдать меня в милицию, чтобы они не стали разыскивать тебя за убийство?

Гриша задумался.

– Это интересная идея. За убийство своих коммунисты мстят жестоко. Но нет.

– Тогда что?

– Идем, здесь недалеко.

Гриша подтолкнул Сеню и они вместе ушли. Только теперь Гриша придерживал Сеню под руку – как бы по-дружески, но крепко, чтобы тот не вздумал сбежать.

20

Гриша со свечкой в руке прошел в каморку. Из-за одной стены доносились пьяные голоса. Из-за другой – скрип кровати и стоны.

– Вот наши хоромы. Место не очень роскошное, но зато безопасное. Я лягу на кровати, а ты – на сундуке.

Гриша поставил свечу на небольшой столик. Разделся. Достал из кармана револьвер и положил его под подушку.

– Гриша, что ты задумал? – спросил Сеня.

– Завтра расскажу. Ложись спать. Утро вечера мудренее.

– Я не усну, если ты мне не расскажешь.

– Еще как уснешь.

Сеня укладывался на сундуке. Крышка неровная, неудобно, крутился, ежился. Достал из кармана, мял в руке ключ от подвала.

А Гриша лежит себе на кровати. Смотрит в потолок.

– Сеня, ты темноты не боишься? Свечу оставить или погасить?

Тишина. Гриша приподнялся на локте, посмотрел на Сеню. Глаза Сени были закрыты, он уже спал. Гриша тронул его рукой.

– Сеня?

Гриша улыбнулся и откинулся на подушку. Повернулся и задул свечу.

Сеня открыл глаза. В комнате было светло – солнце било в окно. Над Сеней склонялся улыбающийся Гриша.

– Вставай, соня, проспишь царствие небесное!

Сеня сел на кровати, протер глаза.

– Я не сплю.

Гриша бросил Сене его одежду.

– Одевайся, нас ждут великие дела.

Сеня натягивал штаны.

21

Гриша стоял посреди букинистического магазина с картой в руках. Сеня стоял рядом.

– Где же он, где…

– Что вы там ищете, молодой человек? – строго сказал букнинист, – Это старая карта, новых названий там нет.

– Я ищу город Окунев.

Букинист подошел к ним. Склонился над картой. Провел рукой по карте.

– Это в низовьях Белой речки. Вот он.

– Ага. Вот, значит, ты какой, город Окунев.

Гриша, Букинист и Сеня смотрели на город Окунев на карте. Просто кружок и рядом написано «Окунев».

– Так что, будете брать?

– Будем, – решительно ответил Гриша.

– Вам завернуть?

– Что?

– Карту. Вы сказали, что будете ее брать. Вам ее завернуть?

– Карты нам будет мало. Мы возьмем город.

Гриша достал из кармана монету и бросил ее на карту.

– Идем, Сеня.

Гриша увел Сеню из магазина. Букинист покачал головой.

– Ох уж эта нынешняя молодежь… все бы им города брать. Сколько уже городов взяли, все им мало.

22

Сеня и Гриша вышли из магазина. Гриша интимно прижался к Сене и вел его по улице, быстро, но негромко говорил ему на ухо.

– Я все придумал. Мы сделаем вот что. Ты возьмешь мандат убитого товарища Борисова и явишься сегодня к девяти вечера на Ярославский вокзал.

Сеня опешил.

– Я? Зачем?

Гриша схватил его за шею и прижал к стене.

– Слушай сюда, Сеня, я повторять не буду, – жестко сказал он, – Хочешь жить, делай то, что я тебе говорю. Понял?

Сеня молча тряс головой, испуганно глядя на Гришу.

– Понял?

– Отпусти.

– Не слышу!

– Отпусти, – прохрипел Сеня, – я сказал, задушишь.

Гриша отпустил Сеню. Хлопнул его пару раз по плечу, как бы смахивая невидимые соринки.

– Судя по карте, Окунев стоит на Белой речке, – успокоившись, сказал Гриша, – По этой речке в Москву на баржах поступает продовольствие с юга. Смекаешь?

Сеня не смекал.

– Скорее всего, задание у специального уполномоченного Борисова как-то связано с поставками продовольствия. И если, прикрывшись его мандатом, скажем, пригнать тайком в Москву баржу продовольствия и пустить ее в обход советской торговли через спекулянтов на рынок – можно сделать состояние. А если есть состояние, тебе везде будут рады – и в Москве и в Париже и в Америке. Хочешь в Америку?

– Нет.

– Врешь. Все хотят в Америку. Америка, брат, это… – Гриша задумался, подняв глаза к небу, – … это Америка.

Гриша посмотрел на Сеню и снова хлопнул его по плечу.

– Ладно, Арсений, идем.

Гриша и Сеня пошли вниз по улице.

23

Гриша и Сеня шли по улице. Сеня был задумчив.

– Гриша, а если они меня разоблачат?

– Если разоблачат – тогда расстреляют, не сомневайся. Но ты уж постарайся, чтобы не разоблачили.

Сеня рассердился.

– Знаешь что? Я все понял. Ты ведь ничем не рискуешь. Рискую только я. Выгорит дело, смогу угнать баржу – отлично. А не выгорит, запалюсь я – что ж, не повезло.

Гриша развел руками.

– Тут ты прав. Риск дело такое… рискованное, я стараюсь риска по возможности избегать. Предпочитаю, чтобы рисковали другие.

Сеня молчал. Гриша шел рядом, косился на Сеню. Помолчали немного.

– Сеня, послушай, дело-то верное, – сказал Гриша, – У комиссаров сейчас бардак и неразбериха. В Окуневе питерского уполномоченного никто в глаза не знает. Баржа потеряется – никто не спохватится. Баржой больше, баржой меньше.

Сеня не отвечал.

– Сеня, а насчет Америки ты зря. Там сейчас большие дела готовятся. Это такая страна, где любой человек может утром быть нищим, а к вечеру стать миллионером. А если иметь капитал на руках, да голову на плечах, тогда и подавно все дороги открыты.

Сеня не отвечает.

– Сеня, в конце концов, не забывай, ты мне должен. Ты ведь меня обокрасть пытался…

Рядом шумела толпа – какая-то молодежь весело, с флагами и песнями, куда-то шла.

Сеня заметил толпу, и, не задумавшись, свернул прямо в самую гущу ее. Гриша едва поспевал за ним. Врезались в толпу, людской поток обтекал их с двух сторон. Гриша шел за Сеней в двух шагах позади. Отвлекся на девушку с флагом, посмотрел снова на Сеню, а он уже в четырех шагах.

– Сеня, стой! – крикнул Гриша.

Толкнули Гришу, он опять на мгновение потерял Сеню из вида, а когда снова повернул в ту сторону голову, его уже и след простыл.

– Сеня, сволочь!

Гриша крутил головой, но кругом молодые лица. Все улыбаются, поют, как среди них найти Сеню? Гриша двинулся к обочине, проталкиваясь через толпу.

Сеня вбежал в переулок. Остановился, отдышался. Где-то позади звучала, стихая, песня.

– Сеня, стой, сволочь! Догоню, убью, – донесся с улицы голос Гриши.

Сеня нырнул в ближайший подъезд. Через несколько секунд мимо пробежал разъяренный Гриша с револьвером в руке. Сеня приоткрыл дверь подъезда, выглянул, посмотрел вслед убежавшему Грише, потом вышел из подъезда и побежал в обратную сторону.

24

Сеня вошел в квартиру. Снял кепку, забросил на полку.

– Тетя, я вернулся.

Вошел в кухню.

Тетя стояла, опершись на край стола. Бумаг на столе не было. Сеня направился к плите, делая вид, что не замечает стоящую тетю.

– Надеюсь, ты не очень беспокоилась. Представляешь, какой ужас. Столько работы, пришлось заночевать на диванчике, хотел позвонить, а телефон сломался.

– Арсений, где ты был.

– Я же говорю, сломался телефон. Пока ждали телефонного мастера…

– Перестань мне врать. И смотри мне в глаза.

Сеня смотрел на тетю. Она смотрела на него.

– Семен Маркович, которому ты, якобы, передал привет от меня, ушел в отставку по состоянию здоровья две недели назад.

– Да, я не стал тебе говорить, чтобы не расстраивать.

– А Арсений Жуков уволен со службы за прогулы три месяца назад.

Саня опустил голову.

– Смотри мне в глаза, мерзавец.

Сеня поднял голову.

– Стыдно?

– Стыдно.

– Врешь.

Тетя ударила Сеню наотмашь по лицу. Пощечина получилась слабая, хотя и обидная.

– Где ты шлялся все это время?

– Я… я ходил в синематограф.

– Что? Опять ложь?

– Нет, тетя, честное слово. Я просто ходил в синематограф. Я люблю фильмы, тетя.

Тетя смотрела на Сеню и ее взгляд смягчился.

– Арсений, тебе ведь двадцать семь лет. А ты ведешь себя как ребенок.

– Прости меня, тетя. Я не хотел тебя расстраивать, когда меня уволили. Это была ложь во спасение.

– Арсений, как ты не понимаешь. Ложь, даже во спасение, остается ложью.

– Я понимаю.

Сеня понимал, что гроза миновала.

– Ладно, мы поговорим позже. Иди в свою комнату. Не хочу сейчас тебя видеть.

25

Сеня вошел в комнату. Дверь за его спиной закрылась.

Тетя Лена достала из шкафа ключ, подошла к двери Сениной комнаты и заперла ее.

Сеня услышал звук поворачиваемого в замке ключа, подбежал к двери. Дернул за ручку. Заперто.

– Тетя, что ты делаешь?

– Ты наказан. – объяснила тетя, – Посидишь под домашним арестом несколько дней, а потом я решу, что с тобой делать.

– Тетя, это что, шутка?

– Тебе смешно?

– Тетя, я не могу сидеть под замком, – забеспокоился Сеня.

– Почему?

– У меня есть важные дела.

– А, я понимаю. Нужно сходить в синематограф. Ничего, синематограф подождет. Даже морфинистов отучают от наркотика, отучим и тебя от твоего синематографа.

Тишина.

Сеня постучал в дверь.

– Тетя?

Тишина. Сеня снова постучал.

– Тетя?

Тишина.

Сеня достал из кармана ключ от подвала. Попробовал его к двери. Не подошел. Сеня оглянулся на окно.

26

Открылось окно на пятом этаже. Сеня выглянул из окна и посмотрел на пожарную лестницу рядом с окном.

Вылез из окна, встал на подоконник, пошел по нему к лестнице. Поскользнулся, едва не упал. Схватился за открытую форточку, она открылась шире, Сеню понесло в сторону, его ноги потеряли опору и он упал.

В последний момент успел оттолкнуться ногами и схватиться руками за перекладину лестницы. Он с грохотом ударился о лестницу всем телом и прижался к ней.

Несколько секунд он висел, дрожа мелкой дрожью. Затем начал медленно спускаться вниз.

Спустился на землю. Проверил руки-ноги. Вроде цел.

Прихрамывая, пошел к дому.

Сеня подошел к двери подвала, достал из кармана ключ и собрался вставить ключ в замок.

За его спиной послушалось вежливое покашливание. Сеня резко обернулся. Сзади стоял Гриша Хруст и улыбался.

– Так-то, Сеня, ты относишься к своим друзьям.

– Ты мне не друг, – сказал Сеня.

Гриша подошел ближе.

– Разве? Если бы я был не друг тебе, я бы не предложил тебе совместное дело. Если бы я был не друг тебе, я бы не заплатил за твой ночлег и ужин. Если бы я был не друг тебе, я бы застрелил тебя на месте, когда ты пытался меня обокрасть.

Гриша достал револьвер и приставил его к виску Сени.

– А может быть, ты прав? Может быть, ты действительно мне не друг?

Гриша взвел курок револьвера.

– Ответь мне, Сеня. Мы друзья или нет?

Сеня сглотнул слюну, покосился на приставленный к его виску револьвер.

– Отвечай!

– Мы друзья.

– Громче!

– Мы с тобой друзья!

– Так какого черта ты убегаешь от меня? А? Если ты мой друг, зачем ты убежал от меня?

– Это вышло случайно. Больше этого не повторится.

Гриша выдержал драматическую паузу.

– Даже и не знаю. Поверю тебе на этот раз.

Гриша осторожно спустил взведенный боек. Оглянулся на дом.

– Кто у тебя тут – родственники? Друзья? Может, познакомишь?

– Нет, – Сеня старался говорить непринужденно, – Просто навели на одну квартиру. Там взяли вчера одного буржуя. Но квартира оказалась пустая, все вынесли до меня.

Гриша внимательно смотрел на Сеню.

– Даже не знаю, верить тебе теперь или нет?

Сеня показал наверх, на открытое окно.

– Видишь открытое окно? От родственников и от друзей так не уходят.

Гриша посмотрел на окно и засмеялся.

– Это точно.

Сеня пожал плечами.

– Если хочешь, можешь подняться и проверить. Квартира пустая. Даже обои кое-где ободрали.

Тетя стояла у окна и из-за занавески смотрела вниз, на двор. Она видела, как Гриша обнял Сеню и они вместе ушли. Дождавшись, пока они покинут двор, тетя закрыла окно.

27

Сеня спрятал во внутренний карман документы убитого. Гриша смотрел на него.

– Пиджачок у тебя плоховат для уполномоченного, – озабоченно сказал он, – Знать бы, оставили бы его костюм. Правда, пришлось бы ушить немного.

Сеня передернулся.

– После мертвеца носить.

– А что такого? Мертвец, не мертвец, главное, что чистое. Ну да ладно, что сделано, то сделано. Вот, держи.

Гриша подал Сене портфель. Сеня взял его за ручку и держал его чуть на отлете.

– Ты что делаешь? – возмутился Гриша.

– А что?

– Кто же так портфель носит? Возьми его под днище и прижми к себе, как самое дорогое сокровище.

Сеня прижал портфель к себе и сразу стал похож на советского чиновника 192… года, одновременно высокомерного и перепуганного.

– Вот так-то лучше.

Сеня заметил пятнышко крови на портфельей коже. Заслюнявил палец и оттер его.

– Ладно, долгие прощания – лишние слезы. Удачной поездки тебе, Николай Борисов. Иди в вагон.

Гриша остался на перроне, Сеня вошел в вагон.

Сеня шел по вагону. Прошел мимо окна, выходящего на перрон. На перроне стоял Гриша. Гриша заметил Сеню, улыбнулся и помахал ему рукой. Сеня тоже чуть натянуто улыбнулся и легонько помахал рукой. И прошел дальше по коридору. Навстречу ему шел проводник.

– Фамилия? – строго спросил он.

– Жуков… то есть, Борисов.

– Сюда проходите, товарищ Борисов.

Проводник открыл дверь. Сеня вошел в купе.

28

Войдя купе, Сеня закрыл дверь, бросил портфель на лавку и кинулся к окну, выходящему на пустырь.

Попытался открыть окно, но у него ничего не получилось. Сеня снова и снова налегал на окно, но оно не поддавалось. Пот крупным градом тек по лицу Сени.

– Товарищ уполномоченный…

Сеня обернулся и увидел, что сзади стоит огромный красноармеец в форме.

– Давайте, я вам помогу, – вежливо сказал красноармеец.

Он отодвинул Сеню и открыл окно.

– Вот, тут сбоку защелка, отодвигаешь ее, окно открывается, – объяснил он и добавил с восхищением, – Механика…

– Ты кто? – спросил Сеня.

Красноармеец вытянулся во фрунт.

– Боец красной армии Василий Забеля. Командирован вместе с вами в город Окунев для вашей охраны и защиты.

– Мне не нужна охрана, – сказал Сеня.

– Это уж не нам с вами решать, товарищ Борисов, – рассудительно заметил Забеля, – Если начальство считает, что нужна, значит, так и будет.

Забеля подошел к столу и положил на него пакет, перевязанный ленточкой.

– Ужинать будете, товарищ Борисов? Я паек получил и на вас и себя.

Поезд тронулся и Сеня едва не упал. Удержался на ногах, то тут же медленно сел на лавку.

– Не буду. Устал.

– Правильно, отдохните, – одобрил Забеля, – А я пока выясню, как тут обстановка насчет кипятка.

Забеля вышел. Сеня повернулся и посмотрел на открытое окно, за которым мелькали телеграфные столбы. Потом лег. Поморщился. Неудобно, что-то мешает. Повернулся, достал из кармана ключ. Мял его в руке. Смотрел куда-то вглубь себя.

За окном мелькали телеграфные провода. Вошел веселый Забеля. С грохотом рухнул на лавку, начал шуршать пакетом.

– Товарищ Борисов? – зашептал.

Сеня не отвечал.

– Товарищ Борисов?

– Ну что тебе? – не поворачиваясь, спросил Сеня.

– Товарищ Борисов, насчет кипятка я договорился. Будет у нас кипяток.

Сеня смотрел прямо перед собой.

– Знаешь, что, Забеля. Закрой-ка окно. Дует.

Часть 2

1

Тетя Лена, обнаружившая пропажу ключей от подвала, спустилась в подвал, прислушивается у двери и услышала, что внутри кто-то есть.

Тетя Лена поскребла дверь.

– Сеня? – позвала. Внутри затихли.

Тетя Лена отправилась искать слесаря, чтобы вскрыл замок.

2

Едет-едет поезд из Москвы в Окунев. То есть, как едет.

Час едет, десять стоит. Дорога на Окунев небезопасна и чем дальше от Москвы, тем страшнее. Несколько раз паровоз обстреливали. Неизвестно от кого, неизвестно зачем, просто среди ночи прилетала из темноты пуля. А наутро пассажиры ходили по коридору и косились на круглую дырку с паутинкой трещин по краям в оконном стекле.

– Товарищ Борисов, а товарищ Борисов?

Сеня смотрел в окно. Не слышал. А вернее, не помнил о том, что это он – товарищ Борисов.

– Ну товарищ Борисов!

Сеня вздрогнул, повернулся к Забеле.

– Я Борисов, чего тебе?

– Вы Ленина видели?

С козырей зашел Забеля, с главного вопроса.

Но отвечать надо, иначе выглядит подозрительно. И тут же Сеня подумал о том, что настоящий уполномоченный мог бы отвечать на эти вопросы своего помощника-охранника, а мог бы и не отвечать. Ну мало ли, занята голова важными государственными мыслями. А он должен отвечать. И отвечать правильно.

– Видел, – односложно ответил Сеня.

– И какой он?

– Маленький и картавит.

Сеня Ленина не видел, но слышал разговоры от тех, кто видел. Сейчас Забеля будет возмущаться, скажет, что Ленин не может быть маленький, он непременно великан двух метров в высоты, с голосом зычным, таким, что пробирает до печенок.

Но у Забеля ответ принял и выкатил следующий вопрос.

– Почему рабочие европейских стран так медлят с революцией?

Хороший вопрос. Может быть, потому, что они уже пробовали революцию и им не понравилось?

Что такое революция для европейца? Гильотина на площади, баррикады в переулках. И мокрая от крови мостовая. И мертвые дети, лежащие на улицах. Может быть, их пугают эта картины? Почему же нас они не пугают? Почему мы вдруг стали такими нечувствительными к горю и смерти?

– Рабочие европейских стран привыкли к рабскому подчинению, им нужен пример и помощь интернационального пролетариата.

– Это мы можем, – со знанием дела кивнул Забеля.

Уж конечно. Научить кого-то тому, что мы сами не умеем – это мы завсегда пожалуйста.

– Чем продналог лучше продразверстки?

– Продналог в отличие от продразверстки позволяет крестьянам планировать хозяйственную деятельность на год, – объяснил Сеня. А это знание откуда выскочило? Из каких глубин памяти? Тоже слышал где-то в разговоре? Прочел в газете?

– А вот еще вопрос…

– Вот что Забеля. Ты мне вопросы задавал, а теперь я тебя буду спрашивать. Скажи-ка ты мне, Забеля, как ты понимаешь нашу с тобой задачу в городе Окуневе.

Задачу свою и Борисова Забеля понимал четко.

– Обеспечить бесперебойную поставку продовольствия в Москву.

– А то, что продналог введен весной, то есть тогда, когда у крестьян нет урожая, а только семенное зерно – это как?

Забеля ничуть не смутился. Понятное дело, испытывает его товарищ уполномоченный.

– А это, знаете, наверху виднее. Небось, припрятали мужички сколько-то зерна. Хватит и на налог, и на посевную.

– Хватит, – согласился товарищ Борисов, – конечно, хватит, не может не хватить.

У крестьян закрома безразмерные.

– А ты, Забеля, сам-то откуда?

– Архангельские мы, – заулыбался Забеля, – вожегодская губерния. Деревня…

Да на кой ляд мне твоя деревня? Сеня смотрел на обветренное лицо Забели. Если снять с него эту шинельку, да надеть крестьянский зипун, да дать в руку косу – и будет тот самый мужичок, о бессознательности которого он сейчас так безапелляционно рассуждает.

3

Утомленный идейными разговорами, на одной из остановок Сеня сошел с поезда. Протолкался между спекулянтами и провожающими, пошел гулять по городу. Городок небольшой, провинциальный.

– Не отстать бы нам, товарищ Борисов!

– Не отстанем!

Забеля брел за Сеней, крутил головой – то на девушку засмотрится, то на резные наличники. И потерял Сеню из виду.

А Сеня оглянулся и огородами побежал к реке. Прошел по набережной, потом переулками и… вышел обратно к поезду и столкнулся лицом к лицу с Забелей.

– Воздухом дышал, – буркнул в ответ на вопрос Забели, купил в привокзальном киоске местную газету «Красный Север» и вернулся в купе.

4

Читая газету, Сеня видел все шулерские уловки новой власти. Все ее нехитрые хитрости, на которые могли купиться только очень недалекие, темные и забитые люди. Но он видел и другое – мощь и энергию, которая как будто прорывала насквозь желтоватый газетный лист. Никак нельзя было не поддаться этой энергии. Нельзя было не впустить ее в свое сердце.

Именно тогда, в том самом купе, под стук колес и шорох газеты, началось превращение московского вора Сени Жука в сильного, умного и уверенного в своей миссии коммуниста Борисова.

5

– Товарищ Борисов, расскажите о себе.

– Лучше ты, Забеля, расскажи про себя.

– А что про меня рассказывать? История моя обыкновенная.

История у него была и впрямь самая что ни на есть обыкновенная. Родился в деревне Наволок на юге Архангельской губернии. Про это Борисов уже знал. Отец его воевал в Германскую, дошел до Рейна. Привез с войны трофейную швейную машинку «Зингер». Обшивал все окрестные деревни. Жил не то чтобы богато, а все-таки был зажиточен. Поэтому, когда пришла пора жечь барские поместья, за неимением оных пришла деревенская беднота к Забеле-старшему. Пришли мужички, а сами смущаются, мнутся у дверей. Однако вывели его за баню, поставили в крапиву, собрались вроде как кончать его. Но он дядька головастый и языкастый, как-то отбрехался, отпустили его с миром. Единственное, предупредили – сей же час уходи из деревни и не возвращайся. Ну, делать нечего, ушел Леонид Забеля в сторону Архангельска, имея в планах податься в работники, а как все успокоится – вернуться домой.

Сунулись мужички в дом, на предмет чего пограбить, а их на крыльце встретили младшие Забеляки – Алексей да Дмитрий. В руках берданки. В глазах – отчаянная решимость.

– У, кулачье отродье, – послышалось из толпы.

Берданка в руках у Дмитрия грохнула. Из толпы застонали. Есть первый раненый. Начало положено.

– Ты что, Дмитрий, ошалел, по живым людям стрелять? – изумились в толпе.

– Где тут люди? – загремел Дмитрий, – не вижу людей. Вы – скоты, а не люди. Вам волю дай, на четвереньки встанете и замычите.

– Да что с ними валандаться, кончать их! – предложил кто-то, – и отца зря отпустили, догнать надо.

Дмитрий не торопясь, перезарядил берданку и сказал:

– Кто первый шаг сделает, того и положу. А потом свиньям скормлю.

Помялись мужички и разошлись.

Вечером братья держали совет. Младший, Алексей, предложил уходить. Дмитрий же считал, что они в меру пуганули бедноту и больше к ним никто не сунется. Дмитрию было под тридцать и он считал существующий порядок вещей незыблемым. Ему казалось, что бунт бедноты – это что-то случайное, дуновение ветерка в ясный день. И дальше снова будет припекать солнце. А Алексей, хотя и был почти в два раза младше, а может быть, именно в силу своей молодости, был более чутким и видел, что ветерок этот предвещает немалую бурю. И не испытывал никакого желания под эту бурю встать. А еще у него мелькала мысль, пока не до конца им понятая – оседлать эту бурю и прокатиться на ней. Авось занесет куда-нибудь поинтереснее, чем деревня Наволок Вожегодского уезда.

Разговор между братьями вышел сердитый.

Дмитрий попытался даже было прикрикнуть на брата, но тут уж Алексей встал, взял берданку и сказал:

– Бог тебе судья, Дмитрий, он и помощник. Я с тобой спорить больше не желаю.

Дмитрий аж заскрипел зубами от злости.

– Я с тобой спорить тоже не собираюсь, а только теперь, когда батька ушел, я старший в доме.

– Ты старший, вот в доме и распоряжайся. А за порогом твоя воля заканчивается. Так уж я пойду поскорее за порог.

Ругались еще часа два, до самой темноты.

А потом решили так. Алексей постарается нагнать отца и с ним пробраться в Архангельск. А Дмитрий останется на месте, сторожить дом. Его положение осложнялось тем, что его жена, Марьяна, была беременна и срок рожать уже подходил. Длинный пеший переход до Вожеги она могла бы и не осилить. За этим разговором досидели до первых петухов.

На всю жизнь Алексей Забеля запомнил тот разговор.

Простились уже сердечно, обнялись на прощание.

Отца он не нагнал, хотя дорога в Архангельск была одна.

Уже потом, кружным путем от одного случайно встреченного в Москве земляка Алексей узнал, что через два дня мужички вернулись, дом сожгли, а Дмитрия и Марьяну закололи вилами и бросили тела прямо перед домом.

Но к тому времени, как Алексей узнал про это, за его плечами уже было тысячи километров военных перегонов, несколько фронтов, побывал он и на Дону и в Чехии, был дважды ранен и оба раза – легко, в плечо и в ногу. Такие ранения даются больше для почета.

Про убийство брата и его жены он говорил спокойно, как о факте давно предрешенном и неизбежном.

– Неужели тебе не хочется найти убийц, наказать их, отомстить?

Забеля пожал плечами.

– Знать судьба такая была у Дмитрия – получить такую смерть ради революции.

– Что, твой брат был кулаком?

Забеля уставил на Борисова свои оленьи глаза.

– Нет.

– Так какая же в этом справедливость? За что он принял такую смерть?

– За то, что встал на пути у революции.

– А Марьяна за что? А ребенок ее, который на свет не появился?

– За то же самое. Революция, она ведь не разбирает, карает любого, кто встает на ее пути.

– Да уж, это точно, – согласился Борисов, – не разбирает.

Ночью он долго не мог заснуть.

Вот она, эта буря, которая громыхает уже четвертый год и никак не успокоится. Встанешь у нее на пути – тебя поднимает, как пушинку, и разобьет оземь. А можно только держаться от нее в стороне, или лететь вместе с ней туда, куда нужно ей.

Удержаться в стороне у него не получилось. А значит, остается лететь вместе с ней.

Куда она его принесет?

Борисов слушал негромкое дыхание спящего Забели и думал о том, что этот же самый Забеля, если бы он узнал, что он никакой не Борисов, не задумываясь, достал бы свой револьвер и застрелил бы его в упор.

И ни один мускул на его лице не дрогнул бы. Ни единая тень сомнения не упала бы на его лицо. Ни одна нотка вины или раскаянья не прозвучала бы в его душе.

Будьте как дети, ибо их есть царство небесное.

Эх вы, дети революции, во что вы превратили наше царство?

Странно, но мысль о побеге больше не посещала Борисова. Он как будто почувствовал, что судьба упрямо гонит его вперед, не позволяя свернуть с пути, на котором он оказался так странно и так случайно.

Да полно, случайно ли? Может быть, вся жизнь Сени Жукова была только подготовкой к тому, чтобы он превратился однажды в коммуниста Борисова, как жизнь гусеницы – лишь подготовка к тому, чтобы однажды взмахнуть крылами и влететь к небу ярко-красной бабочкой. Недолог век бабочки, всего день ей летать. Но летать, летать!

Засыпал Борисов, спал Борисов, не видя снов, и просыпался отдохнувшим и голодным до чудес нового мира.

Поезд катился медленно. За окном проплывали деревья, как будто обнимая вагон своими ветвями.

Борисов отказался от сочиненного Забелей чая и отправился гулять по вагону.

6

В тамбуре стоял у открытого окна немолодой уже человек в круглых очках. Одет он был в клетчатую рубашку, а поверх нее – пиджак на два размера больше, чем требовалось. У него был высокий лоб и тонкие нервные губы. В руках он держал потухшую папироску, по которой время от времени постукивал пальцем. Он смотрел в окно невидящим взглядом.

Борисов встал рядом и вдруг, неожиданно для себя, сказал:

– Не найдется ли у вас папиросы?

Молодой человек зажал свою папиросу зубами, полез с карман и достал жестяной портсигар. В портсигаре оставалось четыре папиросы.

Борисов взял одну. Молодой человек достал спички, чиркнул, прикрыл ладошками огонь. Борисов осторожно втянул в себя сладкий дым.

Ему случалось курить раньше, но он считал это баловством. Но сейчас ему показалось, что папироса в руке придаст ему солидности и уверенности в себе.

Курил ли настоящий Борисов? Спички при нем были. Сеня представлял себе образ уполномоченного таким – с папиросой, чашкой чая на столе и темными кругами под глазами от недосыпания и забот.

Он посмотрел за окно и подумал о том, что так же, как он сейчас мучительно натягивает на себя нового себя – да не какого-то реального, а выдуманного, вымороченного Борисова, точно так же Россия натягивает сейчас на себя образ выдуманной, вымороченной страны.

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, – серьезно сказал немолодой человек.

– О чем?

– Вы смотрите в окно и думаете о том, что будет с нашей страной.

– Почти угадали.

– Забегая вперед, скажу, что все с нею будет хорошо.

– Ваша уверенность…

– Это не просто уверенность. Это знание фактов. Наша страна – это огромный, здоровый, живой организм. Она растет, развивается. Знаете, как у подростка ломит кости, когда они растут?

– Представляю.

– Вот так же и страна. У нее кости ломит не потому, что она подцепила вирус, а потому, что она растет.

– Многие думают иначе, – заметил Борисов.

– Кто это – многие? – хмыкнул немолодой человек, – людям сложно принять новое, особенно когда оно приходит с винтовкой в руках. Но чуткие люди слышат, понимают значение событий.

– Чуткие люди – это кто?

– Писатели. Поэты.

– Вы писатель?

– Журналист.

Он протянул руку.

– Фокин. Иван.

– Борисов. Николай.

– Вам нравится Блок?

Борисов неопределенно пожал плечами.

– Согласен, кому он может понравиться. Незнакомки, пьяницы, балаганчики. Типичное декадентство. Упадок старого мира. Но ведь это Блок сказал: «Слушайте музыку революции». Нужно слушать, что она нам несет, какие песни она нам пропоет. Я еду в деревню для освещения введения продналога. Хочу описать, какие позитивные изменения произведет продналог в деревне, как оживит пришедшие в упадок хозяйства.

– Как же вы можете знать, что оживит, если вы еще не видели деревню?

– Оживит, не может не оживить, – убежденно сказал Фокин, – но есть у меня задняя мысль. Секретный проект. Хотите расскажу?

– Как же вы расскажете ваш секрет первому встречному? – усмехнулся Борисов, – Он же тогда перестанет быть секретом?

– Вам можно, я чувствую.

Секретный проект Фокина был роман, который он мечтал написать.

– О чем будет ваш роман?

А вот для этого-то и нужна была Фокину поездка по России.

– Хочу посмотреть в глаза нашим классовым врагам, прежде чем их уничтожат без остатка. И хочу запечатлеть их в прозе в назидание потомкам.

Роман Фокина так и будет называться: «Наши враги».

– А вы их никогда не видели, наших врагов? – поинтересовался Борисов.

– Нет! – с досадой сказал Фокин, – не довелось. Не везет мне с врагами. Революция истребляет их быстрее, чем мы, писатели, успеваем их как следует изучить и описать.

Поезд содрогнулся всем своим огромным телом и остановился.

На остановке в поезд вошли и сели на свободную скамейку несколько крепких молодых ребят с котомками за плечами, по виду – то ли строительная, то ли ремонтная артель. Когда поезд тронулся, они встали и двинулись в сторону паровоза.

Борисов и Фокин, увлеченные разговором, даже не заметили их, а вот Забеля забеспокоился. Он встал, проверил свой наган и двинулся за ними. Навстречу ему пробежал, что-то бормоча, машинист.

– Что происходит? – спросил Забеля.

– Беги, паря, беда, – сказал машинист, открыл дверь вагона, перекрестился и прыгнул на насыпь. Взмахнул руками и покатился под откос.