Текст книги "Сальвадор Дали. Божественный и многоликий"

Автор книги: Александр Петряков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Длиннопалая левая кисть, приобнявшая правое предплечье, тщательно проработанная художником, полна жизни и энергии, – такая рука если что возьмет, ни за что уже не выпустит. Такие руки, сильные и уверенные, с мощным бугром Венеры, созданы, чтобы ими брать и властвовать, – это не руки избалованной мягкой женщины, отданной во власть мужчине, – нет, это руки хищницы.

Близко посаженные глаза словно следят за зрителем, с какой стороны ни посмотри. Это удивительный эффект, и как его добился Дали, сказать трудно, но что еще удивительно в ее глазах: они как бы экранированы, не пускают внутрь чужого взора, тая спрятанный за ними мир женской души и те загадочные силы, что являют в себе божественную интуицию. А Гала ею владела, она сумела даже предсказать дату начала Второй мировой войны. Многие считали ее колдуньей и ведьмой. Может быть, она и обладала толикой тех магических темных знаний, будучи в определенной степени медиумом, но пользовалась ими лишь в узком пространстве, которое называлось Гала и Сальвадор.

Они составляли вместе единое и неразделимое целое. Это был сплав, из которого, как, скажем, из бронзы, уже невозможно вычленить отдельно медь и серебро. Внутренний мир Дали, наполненный глубинной творческой фантазией, склонной к метаморфозам, мистификациями и трагическими комплексами детства, был очень привлекателен для Галы, темная и загадочная душа которой находила там, в богатом воображении Дали, знакомые знаки, символы и состояния. Более того, своим слепым подчас подчинением любым капризам гения она призывала к творческой жизни пока еще дремавшие образы неуемной далианской фантазии, она постоянно убеждала мужа в его сверхвозможностях, никогда не позволяла ему забыть, что он гений, единственный на планете суперхудожник, которому нет равных.

Многие исследователи жизни Галы, в частности, Доминик Бона в ее книге «Гала, муза художников и поэтов», говорят о большом ее жизненном риске, когда она решила связать свою судьбу с молодым испанским провинциальным художником, хоть и подающим надежды, но известным лишь в среде представителей радикальных художественных течений того времени. Ведь тогда трудно было предположить, что этот интровертный, на грани душевного заболевания, молодой человек сможет подняться на самые вершины жизни и творчества. Гала, с точки зрения житейской логики, очень сильно рисковала, уходя от Элюара, хоть и порастратившего вместе с ней отцовские миллионы, но все же состоятельного буржуа, к сыну провинциального нотариуса, лишенного к тому же и наследства. Но Гала предвидела, она знала, что Дали – не простой человек, а гений, которому с рождения Создателем вложено то, в чем большинству отказано. Она прочлаэто, словно на таинственных скрижалях, пользуясь своим даром до определенной степени угадывать будущее.

Но посмотрим еще раз на ее портрет. Правый, под прямой бровью, глаз, расположенный ниже левого, кажется пустым и безжизненным, он похож на камушек агат или оливку, зато левый манит к себе и призывает, он полон молодой и неиссякаемой жизни, в нем нет той щемяще неподвижной тайны, что сковала правый глаз, но вместе они производят удивительно притягательное ощущение власти и силы, причем власти не тиранической, жестокой, а уверенной в себе силы женского притяжения, что призывно сквозит в каждой черточке ее полного неведомой интриги лица, широкоскулого, с волевым подбородком и хищными крыльями носа. Этим портретом Дали рассказал все, что знал о своей жене, что угадал в этой скрытной, прятавшейся от всех и от него скрытной душе, обладавшей магическим даром подчинять себе сладкой силой женской власти, которой был покорен художник, признававшийся, что испытывал радость от ощущения быть рабом этой женщины…

И в то же время при взгляде на этот портрет, возникает, несмотря на теплый золотистый колорит, ощущение немоты, скованности и безжизненности. Гала, словно в легенде о царе Мидасе, кажется золоченой статуей, не до конца разгаданной, так и не раскрывшей всех своих тайн…

Но мы оставили наших героев в скромной гостинице на юге Франции, где Дали работал над «Человеком-невидимкой», а Гала читала и гадала на картах, сказавших ей, что от некоего человека они получат деньги, в которых сильно нуждались. Так оно и вышло. Виконт де Ноай выслал чек на двадцать тысяч франков в счет будущей работы художника. Это было как нельзя более кстати, ибо галерея Гоэманса закрылась, причиной чему послужил бракоразводный процесс хозяина, и галереей временно взялся руководить Бунюэль. Гала тотчас же ринулась в Париж, чтобы стребовать с Гоэманса деньги за проданные на выставке работы Дали, и это ей удалось.

Таким образом у них оказалась сумма, которую Дали решил потратить на покупку жилья в Кадакесе. Он не хотел жить нигде, кроме милого его сердцу родного края, с которым его связывало слишком многое. Здесь он впервые почувствовал себя художником и окреп в своей духовной избранности, провел немало чарующих часов созерцания великого хаоса природы на скалах мыса Креус; здесь крепла и наливалась творческим взаимообогащением дружба с Лоркой, и здесь, наконец, он встретил свою судьбу, чаровницу Галу, Градиву, спасшую его от безумия. Так вот, у него возникла идея на эти деньги купить крошечный рыбачий домик в самом дальнем углу Кадакеса, в деревеньке под названием Порт-Льигат, у сыновей полусумасшедшей Лидии по прозвищу Умница.

Из «Тайной жизни»:

«Сыновья Лидии жили в Порт-Льигате, откуда до Кадакеса пятнадцать минут ходьбы. Там, у самого моря, стояла их жалкая лачужка с проваленной крышей, обвешанная рыболовными снастями. Там, сразу за кладбищем, начинается иссушенный, каменистый, инопланетный пейзаж – другого такого нет на земле. Утром, четкий и строгий, он светится какой-то дикой, горькой радостью, а в сумерках набухает болезненной жгучей тоской. Оливы, сияющие и парящие утром, на закате сереют, наливаясь тяжелым свинцом. Утренний бриз морщит волны улыбкой, а под вечер море у Порт-Льигата замирает озером, отражая небесную драму заката». Какая проза, а! Какая замечательная проза, поэтичная, близкая Лорке. С наслаждением и завистью цитировал я этот отрывок. Какой большой вышел бы из Дали писатель, займись он только литературой!

В Барселоне, откуда намеревались отправиться в Кадакес, Дали и Гала зашли в банк, чтобы обналичить чек. Там, как пишет Дали в «Тайной жизни», «…был поражен тем, что кассир чрезвычайно учтиво обратился ко мне:,Добро пожаловать, сеньор Дали!“ Если бы я знал, что известен всей Барселоне, то принял бы это как должное и, наверное, обрадовался такому свидетельству своей популярности, но я понятия о ней не имел и перепугался. Обернувшись к Гале, я прошептал:

– Он меня знает, а я его – нет!

Гала разозлилась – опять эти детские страхи, эта провинциальная неуклюжесть! Я расписался на обороте чека, но, когда кассир протянул за ним руку, заявил, что чека не дам, и объяснил Гале:

– Когда принесет деньги, тогда и отдам чек!

– Что он, съест твой чек, что ли?

– Может, и съест!

– Да с какой стати?

– А с такой, что я бы на его месте – съел!

– Да хоть бы и съел! Деньги твои никуда не денутся!

– Деться не денутся, да что толку? Все равно ни грибов, ни дичи на ужин нам сегодня не видать!

Кассир взирал на нас с бесстрастным видом – ему было не слышно, о чем мы говорим (я предусмотрительно отвел Галу в сторону). Наконец она меня убедила. Я подошел к кассе и, смерив служителя презрительным взглядом, кинул в окошко чек:

– Извольте!

Я так и не привык к унылой ненормальности людей, которые населяют мир, – приходится ведь с ними иметь дело! Нормальностьставит меня в тупик. Я-то знаю:,То, что может случиться, никогда не случается“».

Очень верно подмечено. В мире все все происходит так, как оно происходит. И в программу собственной судьбы человек не волен внести ни одной поправки.

Сальвадор объявился в родном Кадакесе со своей спутницей в марте 1930 года и купил за 250 песет у сыновей Лидии домишко площадью в двадцать один квадратный метр, без света и воды.

Узнавший о планах сына поселиться в Порт-Льигате нотариус Дали Куси был взбешен и, как мог, старался этому помешать. Галу и Сальвадора даже не пустили в гостиницу, и им пришлось снять комнату в пансионе, куда их устроила бывшая служанка Дали.

Они наняли плотника для ремонта ветхого жилья и, объяснив, что тому надо сделать, уехали в Барселону для чтения лекции, а когда вернулись, чтобы досмотреть, как идут дела, имели неприятный разговор с жандармами, действовавшими по наущению отца. У нотариуса, как у нас говорят, все было схвачено. Для Сальвадора это было просто кошмаром, он и представить себе не мог своей жизни где бы то ни было вне родины и совершенно был обескуражен таким оборотом дела. Но все же он твердо решил выстроить в Порт-Льигате дом, и в этом его поддерживала Гала, хотя совершенно непонятно, почему ей, избалованной комфортом парижанке, хотелось поселиться в этом захолустье, где проживало всего полтора десятка рыбаков.

Отец Дали был также тверд в своем намерении не допустить того, чтобы его сын жил тут с этой, как он ее называл, «ля мадам». Он даже написал письмо Бунюэлю, где откровенно угрожал сыну физической расправой, если он вздумает тут строить себе жилье.

Влюбленные вынуждены были, по настоянию жандармов, покинуть Кадакес и уехать в Париж. Дали страшно досадовал, что съемки на натуре «Золотого века», которые должны были начаться на скалах родного побережья в апреле, будут проходить без него.

Бунюэлю гнев фигерасского нотариуса не грозил, поэтому он, как и планировал, отправился на родину Дали со съемочной группой, где был и Макс Эрнст, игравший в этом фильме предводителя разбойников. Режиссер взял в массовку местных рыбаков, обрядив их в епископские одеяния, и вся эта киносуета наделала в Кадакесе много шума.

Перед отъездом Бунюэль снял на пленку отца Дали с его женой Каталиной, тетушкой Сальвадора. Любивший театр и кино, зная, что фильм Бунюэля носит антиклерикальные настроения, старый безбожник с удовольствием позировал перед камерой. Благодаря Бунюэлю мы знаем, как выглядел в действительной жизни этот человек, тиранивший художника. В ту пору ему было пятьдесят восемь лет. На этих документальных кадрах отец Дали со сладострастием ест морских ежей, курит в кресле-каталке трубку, ухаживает за садом. Видно, что этот человек привык властвовать, у него крутой характер, и он не спустит обиды никому, даже самому близкому человеку. Видим мы и его жену. Она двенадцатью годами его моложе, но выглядит почти ровесницей, и в ее взгляде нет ничего, кроме испуга.

В Париже Гала заболела плевритом, и для поправки здоровья они отправились в Малагу, на родину Пикассо, чтобы пожить несколько недель на море. В крошечной рыбацкой деревушке под названием Торремолинос стоял на скале прямо над морем странный дом, выстроенный давно каким-то взбалмошным, помешанным на романтике, англичанином. Его приспособили под гостиницу, где и поселились Гала и Дали. Торремолинос оказался райским местечком – море, яростно палящее солнце и заросшее ярко-красными гвоздиками побережье. Здесь Гала опять же не стесняла себя никакой одеждой, ходила в одной коротенькой красной юбочке с обнаженной грудью. Местные относились к этому равнодушно, зато посещавшие Дали поэты и литераторы были шокированы вольным поведением любовницы великого, как величала его малагская пресса, каталонского художника.

Они загорели там до черноты и, весьма довольные отдыхом, вернулись в Париж, заехав на пару часов в Кадакес, чтобы посмотреть, как идет ремонт дома. Они намеревались, несмотря на недовольство отца, провести здесь лето. Плотник постарался, жить там уже было можно. Правда, когда Дали послал фото этого строения своему благодетелю виконту де Ноай, на чьи деньги строился дом, тот не без яда заметил, что если бы Дали не преуспел в живописи, то нашел бы себя в архитектуре. Виконт, надо сказать, очень увлекался садоводством и зодчеством и знал в этом толк.

Глава восьмая
О том, как Дали осенило написать растекшиеся часы, о путешествии в Америку, о примирении с отцом, встрече с Лоркой и о том, как Дали и Гала чудом избежали смерти

Гала решила окончательно порвать с Элюаром после того, как он летом 1930 года заявился в Порт-Льигат со своей любовницей Нуш. Формально развод состоялся в июле 1932 года, при этом Гала признала за собой факт супружеской измены, не стала добиваться раздела денег и имущества, а также того, чтобы ее дочь Сесиль оставалась с ней, – четырнадцатилетняя девочка была отдана на попечение Элюару.

Замуж за Дали она вышла, однако, только в конце 1934 года. Вступить в брак уговорил ее Элюар, к тому времени женившийся на Нуш. Он объяснил своей бывшей жене, что в случае, не дай Бог, смерти Дали она останется ни с чем – все имущество художника, в том числе домик в Порт-Льигате и бесценные картины, достанется фигерасскому нотариусу и его дочери Ане Марии.

Элюар очень любил Галу и готов был на все, чтобы сохранить с ней прежние отношения. Об этом говорят его многочисленные письма к ней уже после развода. Много лет спустя они договорились уничтожить свою переписку, и Элюар действительно сжег письма Галы, она же, вопреки уговору, сохранила его послания. Поэтому мы не можем сказать, что она ему отвечала на его страстные признания, что и двадцать лет спустя после их знакомства в Клаваделе он думает о ней каждый день и продолжает любить по-прежнему.

Элюар в глубине души надеялся и верил, что Гала к нему вернется, во всяком случае, в первое время, до развода. Он полагал, что Дали – лишь очередное увлечение Галы и долго оно не продлится, и, вероятно, поэтому не стал возражать против того, чтобы Гала и Дали поселились в Париже в его новой квартире на улице Бескерель. Но под одной крышей с ними не остался, памятуя о печальном опыте с Максом Эрнстом. Это было то самое «гнездышко», которое Элюар с любовью и большими затратами обустраивал для себя и Галы до роковой для него поездки в Кадакес. Квартира находилась на Монмартре, рядом с храмом Сакре-Кер, и очень скоро гостиная в ней стала мастерской Сальвадора Дали, и в ней запахло маслами, лаками и скипидаром.

Здесь Дали написал одну из самых знаменитых своих работ – «Постоянство памяти». В тот день, вспоминает он, они с Галой собирались пойти в кино, но к вечеру у него разболелась голова, поэтому Гада ушла одна, а он решил пораньше лечь спать. Перед тем как выключить свет, он глянул на незаконченную картину, изображавшую пейзаж Порт-Льигата с обломанной веткой на переднем плане. Он подумал, что тут не хватает обобщающего образа, и вдруг увиделрешение! «Я увидел растекающиеся часы: самым жалким образом они свисали с ветки». Художник схватил палитру и, несмотря на головную боль, принялся за работу. Вернувшаяся через два часа Гала была просто поражена и сказала, что «это запомнит всякий, кто увидит».

Картина была показана на персональной выставке Дали в галерее Пьера Колла в июне 1931 года и сразу была куплена американцем Жульеном Леви, близким приятелем Марселя Дюшана, познакомившего его с миром парижской художественной жизни еще в 1927 году. Леви очень интересовался сюрреализмом и приехал в Париж с намерением закупить картины для своей будущей галереи в Нью-Йорке. Он купил бессмертный шедевр Дали всего за 250 долларов и дал картине другое название – «Мягкие часы».

«Эта картина, – писал Дали, – снискала впоследствии оглушительный успех и была не раз продана и перепродана, пока не очутилась наконец в Музее современного искусства. А уж сколько она породила подражаний и копий – не счесть. С черно-белых репродукций списывали ее провинциальные художники, а уж цвет – какой Бог на душу положит. И где только эти копии не вешали! Случалось, и в забегаловках, и в галантерейных лавках».

На этой же выставке в галерее Пьера Колла была представлена и одна из самых скандальных картин Дали под названием «Вильгельм Телль». Она так понравилась Андре Бретону, что он приобрел ее, никогда с ней не расставался и с восторгом показывал друзьям. Дали написал не одну работу на тему Вильгельма Телля, поэтому написанную позже «Загадку Вильгельма Телля», возмутившую Бретона и его соратников, не надо путать с этой, о которой сейчас говорим.

С первого взгляда видно, что сюжет ее и содержание навеяны сложными отношениями с отцом, представшим здесь в образе главного персонажа. Он изображен с вывалившимся из трусов мужским достоинством (помните, мальчик Сальвадор наблюдал в детстве драку отца с клиентом, когда у родителя вывалилось то же самое, похожее на сосиску?). Его правая рука с прямым указательным пальцем простерта в сторону юноши, прикрывшего лицо левой рукой, а правая, с будто бы снятой до локтя кожей и видимой анатомией мускулов и тоже с напряженным указательным пальцем, динамично выброшена навстречу руке персонажа.

Возникает ассоциация с росписью Микеланджело в Сикстинской капелле, где Бог Отец протягивает руку с выпрямленным указательный пальцем к указательному пальцу Адама, как бы тем самым вдыхая в него жизнь и даруя бессмертный дух.

Но намерения бородатого персонажа здесь, похоже, совершенно противоположные. В его левой руке ножницы, и ими он явно хочет оскопить закрывшего в ужасе лицо юношу, гениталии которого прикрыты большим листом, венчающим ветку срубленного дерева, под которым стоит гнездо с яичками.

Непонятно, осуществил ли злодей свое намерение или нет, во всяком случае, на торце прямоугольного камня, о который опирается коленом персонаж, изображена полуобнаженная женщина, а рядом с ней – огромный, размером с женщину, вертикально стоящий пенис.

На плече главного персонажа стоит круглый табурет, где восседает пианист с лицом, похожим на лицо персонажа. На пианино лежит мертвый осел (цитата из «Андалузского пса») с глазной впадиной, напоминающей физиологическое отверстие, то ли женское, то ли общее для обоих полов. Какую музыку извлекает пианист из висящего между небом и землей и как бы раскоряченного инструмента? Вероятно, зловеще-тревожную, ее звуки словно подгоняют летящего над пианино в страхе жеребца с оскаленными зубами и прижатым к животу детородным органом.

Да, мотив кастрации здесь очевиден, и картина в целом может быть истолкована психоаналитиком в этом направлении, как страх сына утратить возможность обрести свою семью и продолжить род из-за того, что отец лишает его наследства.

Впрочем, что касается продолжения рода, Дали это и не грозило. Вскоре после выставки в галерее Колла Гала попала в больницу по поводу фибромы матки. Ей удалили яичники, и Дали узнал после операции, что она не сможет больше иметь детей. Гала была для Дали на протяжении всей его жизни единственным живым существом, кого он любил преданно и страстно, поэтому он был страшно потрясен болезнью Галы, возможностью ее утраты, но едва ли тем обстоятельством, что у него не будет детей, а их, по его собственному признанию, он не очень и любил. Но… Но, дорогой читатель, трудно представить себе, как развивалось бы творчество художника и как бы отразилось появление детей в его жизни и судьбе. Не будем гадать, мы просто констатируем, что для взлета всех его потенциальных возможностей ему нужна была Гала и только Гала, именно она стала источником его вдохновения, озарений, ошеломляющей плодотворности и стимулятором невероятной работоспособности, которую он сохранил до преклонных лет.

Нет ли здесь высшего промысла? Или, быть может, происков той неведомой темной силы, что вмешалась в жизнь героя романа Томаса Манна «Доктор Фаустус» Адриана Леверкюна? Напомним читателю, что Леверкюн, учившийся на богослова, но ставший композитором, однажды попадает в бордель, но убегает оттуда, не воспользовавшись, что называется, услугами, точь-в-точь, как Дали в Париже. Но через некоторое время неодолимое и роковое влечение приводит его к проститутке, которая и заражает его сифилисом. Он обращается к врачу, но когда приходит к нему на прием во второй раз, видит, что арестованного эскулапа ведут в полицию. Второго он нашел по справочнику, но и тот вскоре умирает, поэтому болезнь остается недолеченной. Как известно, зримые признаки болезни (язва с твердым шанкром) быстро исчезают, поэтому Леверкюн больше к врачам не обращался. Но коварство этого недуга заключается в его поздних проявлениях, причем бледные спирохеты поражают центральную нервную систему и, медленно поднимаясь по позвоночному столбу, могут поселиться в мягкой оболочке мозга. Своей разрушительней работой они так возбуждают мозговую деятельность, что он начинает работать как бы с постоянно встроенным стимулятором в виде колонии пресловутых спирохет.

Томас Манн развивает эту тему не только в этом романе, но и в эссе «Философия Ницше в свете нашего опыта», где объясняет гениальность Ницше также воздействием на его мозг венерической болезни. Писатель делает вывод: гений и болезнь, равно как болезнь и любовь, – понятия совершенно неразрывные и очень тесно между собой связанные. И это отчасти подтверждается: сифилитиками были не только Ницше, но и многие другие – не будем перечислять – известные деятели культуры и политики, в том числе и советской.

Томас Манн и в «Волшебной горе» описывает романтическую самоценность любви, словно бы приправленной этаким эликсиром возвышающей и обостряющей чувства болезни. Разве мог бы главный герой произведения Ганс Касторп испытать такое же волнующее, сильное, острое и одухотворенное чувство, какое он испытал к больной туберкулезом мадам Шоша, скажем, к какой-нибудь «цветущей дурынде» там, на равнине, в мире обыденности и буржуазных ценностей? Конечно же нет. Так и в «Докторе Фаустусе» Манн говорит, что подлинный талант нуждается во вспомоществовании – болезни, способной возбудить, ударить, заставить интенсивно работать мотор воображения…

Любопытен разговор Леверкюна с чертом, предложившим композитору сделку: 24 года он будет творить и удивлять мир гениальными озарениями, но за это должен будет отдать душу. При этом прислужник сатаны признается, что это он подсунул Леверкюну больную девчонку и убрал с дороги болезни, стимулирующей гений композитора, врачей («этих портачей мы устранили»).

В 1980 году у Дали с обостренной силой стали проявляться признаки паранойи из-за сложных отношений с Галой, влюбившейся на старости лет в Джефа Фенгольта, исполнителя главной роли в рок-опере Уэбера «Иисус Христос – суперзвезда». В Порт-Льигат приезжает врач, профессор Хуан Обиолс, и умирает от сердечного приступа прямо на глазах у Галы, а его преемник Рамон Тексидор падает с лестницы и ломает ногу. Какое сходство ситуаций, описанных в «Докторе Фаустусе»! И здесь Некто устранил врачей, недвусмысленно указав Гале ее предназначение:

всегда быть рядом с гением, стимулировать его творчество и укрощать, подобно Градиве, опасную болезнь.

Мы отнюдь не случайно отступили от повествования на заданную тему и обратились к Томасу Манну, помянув при этом черта. Бесплодие Галы, вероятно, и было вмешательством неких высших мистических сил – называйте их как хотите, – что предопределили ее служение гению Дали в полной мере без каких бы то ни было препятствий и ограничений. И, надо сказать, она справлялась с этой возложенной на нее задачей блестяще. Полностью освободила художника от всех суетных забот внешнего мира – была его секретарем, натурщицей, вела все хозяйственные и финансовые дела, всячески оберегала от невзгод и неприятностей, словно мать, холила и лелеяла Сальвадора, как ребенка, – ее материнский инстинкт, никак не проявившийся по отношению к дочери, сполна излился на Дали. Он и вправду был похож на малыша, что сидит в манеже, огражденный от всякой опасности, и безмятежно играет в свои игры. Да и Гала его иначе как малышом и не называла.

Вот такое мы сделали сопоставление, а теперь перейдем к дальнейшему повествованию.

Болезнь любимой женщины художник переживал очень остро, и это нашло отражение также и в его работе «Кровоточащие розы», где изображена молодая девушка у круглой, упертой в облака, колонны. Ее левая рука как бы заломлена за колонну, а на животе – красные розы, с которых по бедрам девушки стекает кровь. Слева от фигуры – кусочек кадакесского пейзажа, а справа – обрезанная рамой мужская тень, расположенная почти горизонтально. Ясная по замыслу и лаконичная, эта работа в особом толковании не нуждается.

Картины Дали хоть и продавались, но денег на жизнь в Париже катастрофически не хватало. Поэтому Гала каждый день с папкой рисунков Дали ходила по галереям, пытаясь их продать и найти покупателей на живописные работы. Это было очень трудное для них обоих время. До этого они оба не знали материальных проблем – Галу обеспечивал муж, а Дали – отец.

Заходила она и к старым клиентам, тем, кто уже покупал работы Дали, и предлагала новые. Но все это не спасало положения. И тут ее осенило. Однажды она пришла к графу Жан-Луи Фосиньи-Люсенжу, поклоннику таланта молодого испанского дарования, и предложила идею под названием «Зодиак». Суть идеи такая: граф находит среди своих бесчисленных знакомых в «обществе» еще одиннадцать богатых собирателей современного искусства, чтобы вместе с ним было двенадцать, по числу месяцев в году. Каждый из них делает ежегодный взнос в пользу Дали, и это давало им право выбора картины Дали в определенный месяц года. Такой взнос составил бы месячный заработок художника, а в месяц он при его «проворстве», как говорила Гала, мог написать не одну картину. Графу идея понравилась, и он ее осуществил.

В «Зодиак», помимо графа, вошли супруги де Ноай, американка Каресс Кросби (у нее Дали впоследствии будет жить в Америке и там напишет свою знаменитую книгу «Тайная жизнь», – дойдем и до этого), уже знакомая нам маркиза Маргарет Куэвас де Вера, графиня де Пекки-Блант и другие, в том числе американский писатель французского происхождения Джулиан Грин, сестра которого Энн также претендовала на авторство изобретения «Зодиака». По ее версии, к ней пришел Дали и сказал: «Энн, у нас совсем нет денег», и ее якобы осенило.

В конце 1930 года выходит первая книга Дали под названием «Видимая женщина», содержащая три статьи – «Дохлый осел», «Гигиеническая коза» и «Великий мастурбатор», – а также большой текст «Любовь». Среди прочих фрейдистских толкований любви (а мы уже обращались к этому в первой главе, когда говорили о совпадении детских ассоциаций Дали и героя романа «Волшебная гора» Ганса Касторпа) Дали здесь пишет, что подлинная любовь предполагает настолько всеобъемлющее чувство, что влюбленный не побрезгует и физиологическими отправлениями объекта своего поклонения. Кроме этого, текст содержал пассаж о будуаре родителей в Кадакесе, где стоял мерзкий запах мочи, плохого табака, семейной идиллии и дерьма. Стоит ли говорить, как эти строки взбеленили отца, когда ему подсунули «Видимую женщину», обложку и фронтиспис которой украшал к тому же дорисованный Максом Эрнстом фотопортрет Галы.

Но самым значительным событием 1930 года была премьера «Золотого века». Волной своего скандального успеха он вынес имена Дали и Бунюэля на вершину известности. Премьера состоялась 28 ноября в «Студии 28», на этот раз без Бунюэля – он был в Голливуде. В фойе продавали программку, как в театре, где был такой текст Дали:

«Моей основной идеей сценария «Золотого века», написанного мной вместе с Бунюэлем, был показ прямой и чистой линии “поведения” индивидуума, исповедующего любовь среди подлых гуманитарных и патриотических идей и других низких проявлений действительности».

Далее в программке приводится краткое содержание фильма.

Сразу после показа «Золотого века» практически ни одна из столичных газет не осталась равнодушной к этому событию. Буржуазная пресса негодовала, а «Юманите» с удовлетворением отмечала, что буржуазия и ее оплот – армия, полиция, церковь, мораль, семья и государство давно не получали такой чувствительной оплеухи.

Газетными нападками, к несчастью, дело не ограничилось. Парижские националисты и антисемиты устроили вскоре после премьеры настоящий погром – во время сеанса залили экран чернилами, избили дубинками зрителей, подожгли дымовые шашки и разгромили устроенную в фойе выставку работ Арпа, Танги, Эрнста, Ман Рея и Дали, причем одна из его картин была уничтожена, но три другие служителю удалось утащить в туалет.

Скандал стремительно набирал обороты. Вмешались власти. Шеф парижской полиции Жан Шиап вынужден был запретить ранее разрешенный цензурой показ фильма. Лишь спустя полвека фильм вновь выйдет на экраны.

Сильно пострадала репутация виконта де Ноай, на чьи деньги ставился скандальный фильм, – его исключили из аристократического клуба и пригрозили отлучить от церкви. Дали тоже дали понять, что его могут выслать из Франции.

После «Золотого века» Дали порывает с кинематографом, хотя в те годы у него вызрело много киношных идей и он написал сценарий нового фильма под названием «Бабау», где отчасти повторяет те находки, что были в «Андалузском псе» и «Золотом веке». Но была тут и свежая идея, лежавшая, что называется, на поверхности, – черно-белое изображение переходит в цветное и становится, таким образом, новым качеством кино. С Бунюэлем отношения начали портиться после того, как тот стал преуменьшать вклад Дали в создание фильмов и даже убирать его имя с афиш. Дали так никогда и не простит Бунюэлю этого, да и случая в Кадакесе, когда тот хотел задушить его Галушку, поэтому когда режиссер, попавший в трудное финансовое положение, попросил у художника денег, он ему отказал. Лишь в конце жизни они как бы примирились.

Дали и Гала, после ее развода с Элюаром летом 1932 года, уезжают из квартиры поэта в центре Парижа и селятся в отдаленном районе на улице Гоге в дешевом современном доме.

В начале 1933 года Дали получает заказ от известного парижского издателя Скира на изготовление сорока гравюр к «Песням Мальдорора» Лотреамона, кумира сюрреалистов. Они уезжают с Галой в Порт-Льигат, где Дали неистово трудится над медными пластинами с пяти утра до позднего вечера. Дали тогда был увлечен эстетико-психоаналитическими аллюзиями, навеянными картиной Милле «Вечерняя молитва». Известно много реминисценций на эту тему в его живописи, появились они и в иллюстрациях к Лотреамону, поэтому популярная среди сюрреалистов тема «любовного свидания зонтика и швейной машинки на анатомическом столе» обрела здесь новое наполнение в образах, с детства втиснутых в подсознание художника картиной Милле. Есть тут и откровенно каннибальские мотивы (человек пожирает ребенка с прошитыми иглой мозгами) и иные «страшилки».