Текст книги "Радуга 2"

Автор книги: Александр Бруссуев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Они тяпнули еще по дринку вискаря и Бен, явно повеселевший, спросил:

– Хотелось бы мне знать, что происходит? – И мне тоже, если честно, – ответил Шура. – Его английский был на очень даже неплохом уровне. Иначе бы было сложно найти работу в буржуйских кампаниях. Язык Бена был, конечно, лучше. Но тот, привыкший к самым чудовищным произношениям своих сограждан, а также лиц, незаконно проживающих на территории, даже ухом не повел, чтобы заподозрить подвох.

– Сначала мне показалось, что я умер, и вот-вот меня– призовут пред очи Господа, – продолжил Бен.

Шура полностью уверовал, что рядом с ним сидит реальная голливудская звезда, поэтому даже расслабился: он помнил о Стиллере, что его чувство юмора – это головная боль для коллег по цеху, друзей, да и просто знакомых и незнакомых людей. Поэтому решил повеселиться сам.

– Тогда пошли, – сказал он и поднялся. Для убедительности– Шура одной рукой охватил себя за плечи, другую протянул Бену.

Тот вложил в эту руку бутылку виски, но потом, вдруг, испугавшись, как-то поспешно поднялся на ноги и по-американски открыл рот в знак удивления.

– А ты кто? – ему удалось выдавить из себя, – наконец.

Шура приложился к бутылке, занюхал рукавом и только после этого проговорил:

– Гавриил я. Архангел Гавриил. Ну, так что, пойдем? – Бен очень недоверчиво кивнул головой, потом пробормотал:

– Это не Стоунхендж. Это гораздо печальнее. Напомни мне– потом, я приглашу тебя в свое шоу. Бог сотворил человека, человеку не под силу не только сотворить Бога, но даже взглянуть ему в лицо. Итак, добро пожаловать обратно в зверинец под названием «общество». Позволь представиться: Бен.

– Да ладно! – притворно вздохнул Шура, слегка озадаченный– манерой поведения актера. – Я думал – Джек Блэк.

– Определенно, тебя бы в мое шоу, да закрыли его миллион– лет назад.

Шура представился именем, широко известным в узких кругах семьи, друзей, соседей и коллег. Бен сразу же насторожился. «Саша» – достаточно редкое и практически непроизносимое слово, как в Новом свете, так и в Старом.

– Это какая страна? – спросил он. – Это какая планета? – ответил Шура. – Где-то за их спинами голосил живыми неведомыми голосами лес. С далекой автострады иногдадоносились звуки ударов по металлу и даже крики. Почему-то весь окружающий фон казался враждебным и даже угрожающим. Так недолго и в уныние впасть.

– Знаешь, что, Бен? – сказал Шура. – Нельзя нам– паниковать. Нельзя также терять надежду. Если не в будущее, то в добро – это точно. Мы будем выживать. Для начала – сделаем себе копья и запасемся кальмарами. Или ты предпочитаешь в одиночку бороться с трудностями?

– И то верно, – кивнул головой Стиллер. – Блуждая по– лесу, я уже про постройку хижины воображал. Глупость, конечно. Но одним воздухом сыт не будешь. А виски имеет свойство заканчиваться в самый неподходящий момент.

– У меня есть друг-приятель. Большой, следует признаться, – оригинал в суждениях. Он меня как-то просветил. «Среди всех видов борьбы», – говорит, – «борьба со своей похотью тяжелее всех. С ней вечно кипит борьба, и победа редка». Так что у нас есть шанс на победу. Ибо бороться мы будем за выживание, а не с какой-то похотью.

– Оригинальная мысль. Типа: если проколол ногу гвоздем, – радуйся, что он не попал тебе в глаз. Как, говоришь, его зовут?

– Яков Шпренгер и Генрих Инститорис. – Так их двое? – удивился Бен. – Да нет, – махнул рукой Шура. – Зовут его Ванька. Цитата– эта – тех двух фанатиков. Из далекого 1486 года.

– Сдается мне – «Молот ведьм». Была такая мода в– Голливуде. Я, правда, не читал, – сказал Бен. – Да и пес-то с ними. Пора надрать задницы этим кальмарам.

Шура только поморщился американскому штампу.

Они вырезали перочинным ножиком Шуры себе длинные палки, заострили их на огне, как пещерные люди, и обозвали эти жерди «копьями». Бен с величайшего соизволения также несколько разнообразил свой гардероб, сделав тем самым дорожный рюкзак Суслова легче. Словом, можно было выходить на тропу войны с несчастными головоногами. Иные животные их не интересовали по причине невыясненной степени опасности. Те, в свою очередь, пока тоже не интересовались людьми. До первой крови, так сказать.

Кальмаров удалось набить достаточно легко. Те скакали по веткам деревьев, как выяснилось, в изобилии. Самые молодые и неопытные падали на землю, где теряли свое преимущество в подвижности. Был у этих неопытных кальмаров существенный недостаток: они оказывались невелики. Большие и взрослые самцы скакали где-то в кронах. Там же, где и самки. Хотя не исключался вариант, что они все были гермафродиты. В достопамятных земных морских кальмарах, касаемо их половой принадлежности, ни Шура, ни Бен не разбирались. Тем более в нынешних, сухопутных.

Охота затянулась практически до вечера. На них самих никто не позарился, к счастью, поэтому можно было предположить, что она оказалась вполне удачной. Запеченные в углях кальмары утолили голод, даже насытили, потому что вспомнилось отсутствие соли.

– А соль, говорят в землю Калевалы, иначе, по-древнерусски, Колывань, привозили из-за моря, из Германии, а не с Московского царства, – вспомнил Шура байки друга Ивана. – Ближе им были эти германцы, что ли? Так в руне 46:И обсыпанными солью,Что из дальних мест везется,Из земли идет немецкой,С вод морских, что за Двиною:По соленому проливуВ кораблях она приходит.

– Знаешь, что-нибудь про «Калевалу»? – спросил он у– Стиллера, когда они неторопливо смаковали белое мясо у костра.

– Нет, – пожал плечами тот. – Завтра бы надо к той– магистрали наведаться.

Действительно, к дороге сходить не помешает. За две ночи, если удастся пережить и эту, там должно сложиться некое определенное положение. Отсиживаться в этой хибаре без окон и дверей, даже без стен, смысла не было. Транспорт полностью встал. Причина этой неприятности пока неизвестна. Конечно, изощренные умы напрягутся, найдут выход из этого положения, потом поделятся этим знанием с другими, наглыми и бесцеремонными. Но от этого движение по дорогам не оживет. По крайней мере, в ближайшие месяцы. Сначала выедут на трассу бонзы. Когда до прочих человеков дело дойдет, машины кончатся: поломают, на запчасти разберут, или сволокут в одну единую помойку, подконтрольную тем, либо иным.

Но вот от этого дороги не исчезнут. Даже несмотря на исконную потребность в круглогодичном ремонте. Значит, можно по ним ехать на велосипедах, скакать на лошадях, если таковые сохранились в природе, или на животных, их заменяющих. На слизняках, как предположил Бен. Кстати, мысль о вероятном своем местопребывании в глухих российских просторах, его испугала не очень.

– В некотором роде повезло, – сказал он. – Из серии: гвоздь и глаз? – Артист только хмыкнул в ответ, то ли соглашаясь, то ли нет.

– Пришлось бы жить где угодно, – добавил Стиллер, – задумчиво глядя в огонь. – Или не жить. В смысле – умереть.

Ночь обрушилась на их стойбище так быстро, словно кто-то просто выключил свет. В небе только звезды, причем в большей своей степени незнакомые. Астрономией ни тот, ни другой не увлекались, но Большую Медведицу, Плеяды, Кассиопею и, конечно, Орион различать умели. А это уже пол-атласа звездного неба. Можно было потешить себя надеждой, что стали видны те светила, что отображались на другой половине пресловутого атласа. В таком случае, куда же подевалась бессменная спутница Земли на протяжениимногих сотен тысяч лет? Луны, будто и не было никогда. Украл ее гоголевский черт.

– Нет, тут дело – не уха, – сказал Шура. – Солнце – красное. Небо – черное. Звезды – и те, какие попало. Про Луну ни один кальмар и не слышал.

– Значит, больше никакого лунного календаря. Ни приливов, – ни отливов. Ни оборотней, ни вампиров. Лунная походка переименуется. Праздники новые появятся. Будут, как в старые добрые времена: и Имболк – 1 февраля, и Белтане – 1 мая, и Лугнасад – 1 августа, и Самайн – 1 ноября. Чтоб удобнее было ориентироваться.

– Это кельтские праздники, насколько мне не изменяет– память. Но и они вроде бы к нашему ночному светилу приурочены. Во всяком случае, Самайн этот – и есть День Всех святых, Хэллоуин, по-вашему. Ночь, соединяющая 2 мира и 2 года, дорога по лунному лучу и все такое.

– Ну, тогда не будет праздников вообще, – отрезал Бен. – Будет один сплошной День рожденья. Утром проснулся, ощупал себя – все на месте. Как заново родился.

На поляну поодаль от них выскочила какая-то тварь, большая сама по себе, если судить по немигающим красным глазам, горящим на уровне человеческой груди. Произошло это абсолютно бесшумно, только едва слышное хрипловатое дыхание, словно сдерживаемое рычание, некоторым образом развоплощало версию о двух маленьких красных светлячках, мастеров в синхронном парном летании.

– И это только начало, – кивнул в сторону глаз– Шура.

– Для них – может быть. Для нас же – весьма возможно, – конец, – вздохнул Бен. – Если завтра поутру меня не обнаружится в полном моем объеме, прошу тебя – то, что останется, предай земле.

– Договорились. Имею настроение сделать тебе аналогичное– пожелание, – сказал Шура. – Предлагаю чисто символически обняться. Спокойной ночи, так сказать.

Бен Стиллер полез обниматься, не забыв бросить в дикую тварь из дикого леса безнадежно пустую бутылку «Jack Daniel’s old № 7».

Животина внимательно изучила запахи горлышка, скосила глаза к переносице и ушла на свою ночную охоту. Теперь ей было море по колено.

А утром для Шуры и Бена наступил первый День рожденья – никто не только не загрыз их во сне, но даже не отъел никакие самые важные конечности, в том числе и руки-ноги.

На саму трассу выйти они не решились. Шура объяснил, что некоторое количество народа сошло, в некотором роде, с ума. Он также пытался объяснить это печальное событие потерей совести, но Бен этого не понял. У них в Америке про совесть не очень-то и вспоминали. Для объяснения самого гнусного поступка есть высокооплачиваемые психологи, для оправдания самого себя – такие же дорогие адвокаты, а для избавления от неправедно заработанных средств – дантисты. Совесть была только у Брюса Виллиса в «Последнем бойскауте».

– Там, на трассе, могут до сих пор дежурить какие-нибудь– свихнувшиеся служители «дорожной полиции», – сказал Шура.

– Так это же хорошо! – машинально ответил Бен. – Ты доверяешь своим копам? – поинтересовался– Суслов.

– Конечно! – без раздумий согласился Стиллер. – Еще раз спрошу: ты доверяешь своей полиции? – Ну, вообще-то, я обязан ей доверять, – чуть смутившись– и слегка подзадержавшись с ответом, произнес Бен.

– А теперь, пожалуйста, подумай хорошенько: стоило ли– когда-нибудь доверять свою безопасность и благополучие парням в полицейской форме?

На сей раз артист призадумался. Несколько раз усмехнулся каким-то своим мыслям, потом все-таки выдал:

– Лучше всего об этом, конечно, сказал всеми своими– фильмами великолепный Клинт Иствуд. От себя могу лишь добавить: моя безопасность и безопасность моей семьи – только мое дело. Копы всего лишь выполняют работу, то есть получают за нее зарплату. Если же есть возможность получить немного больше – почему бы этим не воспользоваться? Да вообще, они сначала стреляют, потом думают. Старски и Хатч хороши в кино, но никак не в реалиях. Короче, мой ответ: доверять им не стоит.

– Добро пожаловать в Россию, – сказал Шура. – Осторожность – залог здоровья. От любого человека в форме – держаться максимально далеко. Без всяких исключений. Что творится с армией – никто не знает. Но не думаю, что там все в порядке. По опыту своей службы знаю, дебилов там преизрядное количество, особенно среди прапорщиков. Все личные вещи придется забрать с собой. Здесь они не в безопасности.

По дороге он еще поделился впечатлениями от встречи с «мешками». Высказал предположение, что эти «мешки» не суются в лес, потому что боятся попортить свою нежную шкурку о сучья. Как потом выяснилось, это утверждение было недалеко от истины.

Они со всеми возможными предосторожностями прокрались на обочину. Было пустынно, если не считать хаотично распределенных по всей видимой трассе мертвых автомобилей. От одной остался обгорелый остов, до сих пор кое-где сохранивший в себе пляску затухающих лепестков пламени. Это, наверно, какой-нибудь умник, вполне возможно – из «таксистов» – решился на эксперимент с бензином. Если машины не заводятся, может быть, он и не воспламеняется вообще? Пробив у ближайшего автомобиля топливный бак, он поднес горящую спичку. Машина-то, явно, была чужая, чего с ней церемониться? «Таксисту-то» по барабану, что и на спирте транспорт, за редким исключением, не передвигается, в то время как горючие свойства С2Н5ОН очень даже неплохие.

Людей видно не было. Снялись, наверно, со своих авто и побрели толпой неразумной в одном из двух направлений. А, может быть, даже в обоих. Вещей разбросанных тоже не наблюдалось, стало быть, все свое взяли с собой. А также мародеры постарались. Куда без них-то? Неизменных несчастных жертв мирного населения по обочинам нету. Зато есть коричневые «мешки». Лежат, переваривают.

Парни повели наблюдения минут пятнадцать, если считать по часам, но никакой динамики выявить не удалось. Стало быть, можно выходить на оперативный простор.

Они подошли к былому сусловскому рейсовому автобусу, но и тот не был исключением: пустой и покинутый. Только в запертом салоне бесновался по окнам какой-то бесцветный «мешок». Нет, Шура, конечно, не собирался возвращать прихваченную не так давно монтировку. Наоборот, он хотел обзавестись топором.

Пуля прилетела неожиданно, и последствия ее уже обсыпали колотым стеклом головы Суслова и Стиллера, а звука выстрела так и не последовало. Освобожденный «мешок» энергично выпорхнул из своей темницы, чтобы сразу же повиснуть бесформенной тряпкой на «копье» Бена. Артист помахал древком, как флагом перемирия, пока «мешок» не улетел куда-то за ближайшую машину. Нет, конечно, он не собирался сдаваться, просто так уж получилось.

Однако на этот парламентерский выпад раздался властный голос:

– Покинуть автомобиль и предъявить его к осмотру. – Так мы безлошадные! – ответил Шура, не особо напрягая– голосовые связки, пытаясь вычислить направление.

– Инспектор Бокучей! Подготовить все водительские– документы, открыть багажник для досмотра!

– Сейчас будет нас называть самками собак и еще ставить в– вину ум, – проговорил Суслов Бену, не понимавшему ни слова.

– А кто это? – Какой-то заплутавший мент. То есть, коп, по-вашему, – и– громче, по-русски добавил. – А у тебя понятые-то для досмотра имеются?

Последовало секундное замешательство, после которого последовало:

– Чего – самый умный? Сейчас будут тебе, сука, – понятые.

– Бен, расползаемся по сторонам, – сказал Шура. – Этот– инспектор засел где-то за теми спаренными машинами: Инфинити и Ягуаром.

– Машины-то какие у вас дорогие ездят! – восхитился Бен. – А Феррари, либо Мазератти не видать?

– Сейчас не об этом: ползем, обнаруживаем и– по-возможности, нейтрализуем.

Шура протянул артисту монтировку, сам потряс добытым, в меру тупым, топором.

Они поползли к оговоренной группе автомобилей, а инспектор, продолжал требовать неизвестно чего, временами неприлично ругаясь. Впрочем, сам он выдвигаться к «нарушителям» не собирался.

Его взял Стиллер. Бросил в сторону от машин подвернувшийся камешек, проследил за шевелением, потом, ориентируясь на голос, подобрался ближе. Прыгнул сверху, отбросил в канаву лежащий рядом с Бокучеем автомат и замахнулся ломиком. Инспектор только руки поднял в защищающем жесте. В одной руке оказалась рогатка.

У мента была сломана добрыми гражданами нога. Автомат без патронов. Значит, сначала сломали конечность, потом он их всех порешил, потом его бросили. Если бы не порешил, то автоматик бы обязательно конфисковали. Да и менты поодиночке никогда не ходят. Им страшно в их стране. Получается, коллегу тоже – того. Ну а тел нет – зато «мешки» имеются. Но умирать Бокучей не мог. Он из подручных средств: суковатой палки и резинки от трусов сделал вполне приличную рогатку.

Похвально, если бы только не один вопрос: что делать теперь с этим ментом, пребывающим, судя по всему, в своем ментовском астрале? Ждать выздоровления?

– Ну, что, Бокучей? Ты же понимаешь, что мы не Армия– спасения? – сказал Шура.

– Сейчас составим протокол. По полной схеме, – ответил– инспектор. – Лишение прав на полгода. Минимум.

– Может, договоримся? – спросил Суслов. – А чего тут договариваться? Три штуки. – Шура молча подобрал автомат, бросил Бокучею свое «копье», потом, подумав, одну тушку запеченного кальмара.

– Пошли, Бен, – сказал он артисту. – Нам надо к Питеру– пробираться. Там будет легче искать варианты выхода из создавшегося положения.

– А с этим – что? – Он просил три штуки. – Долларов? – Так не рублей. – Продажный коп, – вздохнул Стиллер. – Тогда пошли. – Они двинулись по дороге. На душе сделалось очень паскудно.

13. Макс и Саша, начало пути

Единственный выход, доступный из здания, был через окно. Если бы оно было, как в старых ментовках: деревянное некрашеное и скособоченное, то возможность открыть егомогла осуществиться только через торжественное разбитие стекол. Но теперь, как и во всех уважающих себя коммерческих офисах, окна были модные, пластиковые. То есть– выход открыт, одевай крылья и лети на волю.

– Ну и как теперь? – спросила Саша, выглянув наружу. – Снизу, расчерченный мелкими и крупными трещинами, невозмутимо покоился асфальт. Его когда-то положили поверх унылых серых бетонных плит. Радости это, конечно, не привнесло. А глубокие и не очень морщины, суть нарушение технологии процесса, можно всегда списать на «образование вследствие выброса с третьего этажа и, собственно, крыши особо упертых подследственных».

– Попробуем способом, разрекламиров– анным американскими боевиками, – ответил Макс, уже подтаскивая свернутый в круг пожарный рукав. Он по идее, одобренной коммерческими пожарными инспекторами, должен был находиться пренепременно в коридоре, где-то по пути эвакуации командного и даже рядового состава. Но завалился в незапамятное время под стол секретарши-лейтенантши, там и покоился до сего момента, никому, кроме пыли, ненужный.

Майор раскрутил, свесившись с окна, шланг, длиной около метра с алюминиевой балдой на конце, и запустил в сторону ближайшей пожарной лестницы. С третьей попытки удалось приловчиться, а с пятой – перебросить эту балду через одну из ступенек.

– Ура, – сказал он. – Да по этому «мосту» даже кошка не пройдет, – с– сомнением сказала Саша.

– Да, с кошками у нас туго – не приживаются, – ответил– Макс и пошел к тяжелым шторам, что прятали от солнечного света утомленных компьютерными «клавами» секретарш. Из-за одной занавеси он, жестом факира, вытащил длинную, метра в два с половиной, палку с небольшим пластмассовым крюком на конце. Она, эта палка, была металлическая, даже более того – алюминиевая. Стало быть – наследие «застоя», когда всякую дрянь, даже «шест для открытия штор», делали из стратегически важного сырья и продавали в ближайшем хозяйственном магазине за копейки.

Майор опять свесился с окна, цепляясь за пол только когтями пальцев ног, и дотянулся-таки до пожарной «балды». Саша не выдержала зрелища чудесной эквилибристики и, присев на корточки, вцепилась в брючины Макса. Кое-кто может подумать, что зубами, но на самом деле у женщин для этой цели есть гораздо более приспособленные устройства, а именно – наманикюренные коготки, числом пять на каждую руку.

Максу удалось зацепить пожарный рукав и даже затащить его обратно в окно, пропущенный, естественно, через ступеньку. Надежно привязанный к батарее центрального отопления, шланг теперь мог выдержать любую, даже самую упитанную кошку.

В это время в приемную его кабинета кто-то требовательно постучал. Макс с Сашей переглянулись.

– Вот когда начнут бить ногой – значит, через минуту– высадят. Потом еще дверь в мой кабинет – минут пятнадцать у нас имеется, – сказал майор.

– У тебя разве пуленепробиваемая установлена? – удивилась– Саша.

– Почему? – С коридора ворвутся через минуту, а в твой кабинет – через пятнадцать.

– Да нет, обычная китайская бумажная дрянь с фигурной– рукоятью. Я имел ввиду еще тот факт, что они же меня по всему зданию искать должны. Мало ли я в туалет по служебной необходимости устремился?

Сначала Саша очень ловко перелезла по шаткой переправе на лестницу, потом, но уже не так ловко, перетек Макс. Девушка хотела, было, начать спускаться, но майор ее остановил.

– Наверх, на крышу, – сказал он. – Заметив колебание в выборе действия, он первым решительно полез на крышу. Саша пожала плечами и устремилась следом.

Стараясь не громыхать по обшитому оцинкованным железом скату, они добрались до какой-то трубы, диаметром в полметра, с грибком на конце.

– Если ко мне в кабинет ворвутся, то сопоставят пожарный– рукав с пожарной же лестницей и будут искать пути отступления по периметру. Деваться-то некуда: везде колючка.

– Как в тюрьме, – вставила Саша. – Это обывательское мнение. Здесь, в кулуарах, бытует– иное объяснение: тюрьма – это по ту сторону от проволочного ограждения. Там– лохи. Здесь – хозяева жизни. Ладно, неважно. Та пожарная лестница заканчивается метрах в четырех над асфальтом. Можно, конечно, спрыгнуть, а можно и ноги переломать.

– Так какой же смысл в ней тогда? – Это у другой структуры государственного регулирования– отношений надо спросить, у пожарной. Должны были, наверно, какое-нибудь подвижное звено установить, да отвлеклись на более важные вещи. Школы обкладывать штрафами, детские сада, да мало ли мест, где можно подкормиться!

Макс выдрал ближайшее хлипкое ограждение края крыши. Согнул несколько раз на манер крюка, получилась полная ерунда, или абстрактная небольшая скульптура. Повторил священнодействие еще раз. Получились две абстрактные миниатюры.

– Что же нам, как котам теперь на крыше торчать? – поинтересовалась Саша. – Да еще поделки разные мастерить?

– Эх, темнота! – ответил Макс. – У нас же далеко вперед– идущие цели. Нам здесь рассиживаться некогда. Карлсон, к сожалению, живет только на шведских крышах, а волшебники прилетают сплошь на голубых вертолетах. Так что помощи ждать неоткуда. Как ты думаешь, что это за гриб?

Он указал на верх большой трубы, что была поблизости.

Саша только пожала плечами:

– Вентиляция какая-нибудь. – Точно, из генеральского туалета, – кивнул головой Макс– и рывком содрал конусовидную верхушку. – Это, милая дама, фильтрационная вентилирующая установка. Иными словами – ФВУ. Точнее, конечно, ее концевая часть, попросту – труба. Вся эта шайтан-машина предназначена для безопасного существованиявсего милицейского подразделения в означенном служебном здании. Включается в действие при полностью закрытых окнах, дверях и даже обычной вентиляции. Воздухозаборник единственный, оснащенный фильтрами. Применили жители сопредельных тюремных территорий за пределами колючей проволоки отравляющий газ. Милиционеры понюхалии сразу же определили: иприт, твою мать. Завхоз нажимает на станции управления кнопочку – ФВУ как загудит, завоет и весь иприт-то и задержит. А в тюремных территориях все повымирают. Красота! Или щелкнут атомную бомбу поблизости, а милиционерам – нипочем. Сидят, составляют планы оперативно-розыскных мероприятий и графики по пресечению беспорядков рисуют. ФВУ надежным стражем для загрязненного изотопами воздуха. Блеск!

Майор заглянул в трубу и продолжил:

– Нам, вообще-то, все это до лампочки. Нам важна сама– труба. Бери, Саша, этот, с позволения сказать, крюк и лезь внутрь, упираясь спиной, чтоб не сорваться вниз. А крюком будешь за разные ответвления цепляться. Не торопись – и спустишься до самого низу, то есть, до подвала. А там и я подтянусь.

Путь вниз был нелегок. Если бы не Максов «крюк», Саша бы десять раз сорвалась. Переместившись в очередной раз в сторону центра Земли, она, вдруг, почувствовала, что все, приплыли. Труба под ногой обрывалась в бездну. Саша подумала спросить у Макса, который где-то выше боролся с гравитацией, но отказалась от этой идеи. Любые звуки по трубе имеют свойство сохранять отчетливость и слышимость на многие миллионы километров ее протяженности. Если шелест и шуршанье, доносящееся из вентиляционных отростков можно объяснить порывом ветерка, кашель и кряхтенье – простуженными мышами и старыми голубями, то членораздельный разговор объяснялся во все времена и все эпохи только тем, что в трубе кто-то сидит. Саша пыталась посмотреть вниз, выкручивая шею, но безуспешно. Темнота не позволяла зацепиться взглядом хоть за что-нибудь для ориентира. Но тут все ее опасения развеялись в один благоприятный момент: подобравшийся Макс наступил ей на голову. Лететь было недалеко, чуть больше двух метров, поэтому Саша не успела даже испугаться, упала на ноги, завалилась вбок и отползла в сторону. Майор следом не вывалился, он, почуяв неладное, затаился под потолком небольшой комнаты.

Саша не стала особо церемониться, она примерно представляла срез этой самой трубы, поэтому, пошарив в темноте руками, сдернула Макса вниз за ощупывающую воздух ступню.

– Ты как? – спросил он, поднявшись на ноги. – А ты? – ответила она. – Мы где? – Это комната управления ФВУ в подвале. – В пыточном подвале? – пошутила Саша. – Нет, пыточная на первом этаже, сразу направо от– амбразуры дежурного и вертушки, – сказал Макс. Наверно, тоже пошутил.

Майор пошарил руками по стенкам и щелкнул каким-то тумблером. Сразу же загорелись в углу несколько красных, величиной с десятирублевую монетку (по старому – с трехкопеечную) лампочек. Стало светлее, но не очень.

– Свет включать не буду, ты уж не обессудь, – сказал он. – Это я просто питание на пульт, так сказать, управления дал.

– Дело житейское, – согласилась Саша. – Только вот теперь– какой бы нам план действий разработать? Мы же, насколько я понимаю, полагаем выбраться за пределы огороженной колючей проволокой территории. Или, по-вашему, по-милицейски, наоборот – в огороженную местность.

– Так нам ничего другого и не остается: дождаться ночи и– выйти к стоянке машин. Там как раз мой автомобиль припаркован. Сядем – и поедем. Воротчик должен правильнона мое удостоверение среагировать. Меня же пока дезертиром или военным преступником никто не назначал. Выедем, не переживай.

– Так почему бы сейчас этим не заняться? – Нет, все-таки ночью, знаешь ли, безопаснее. Менты – они– по ночам в здании спать любят. Это на территории они патрулирует, поживу ищут. То есть, конечно, поддерживают порядок и пресекают правонарушения. В управу въехали – и сразу с копыт. А дежурный на телефоне спит, чтоб звонок не прозевать от взволнованных граждан.

– Дежурный такой маленький? – не удержалась Саша. – Нет, телефон такой большой, – ответил Макс. – В замкнутом помещении поста управления ФВУ было тихо и неинтересно. Вероятно от того, что тьма, особенно подсвеченная тусклыми красными глазками сигнализации, всегда навевает некое уныние. Изредка откуда-то долетали особо яростные взрывы хохота и нецензурщины. Значит, кто-то из стражей порядка находился в непосредственной близости с вентиляционными трубами.

Макс, тоже тяготившийся ожиданием, хмыкнул и произнес:

– Надо же, никогда не думал, что в родной управе уйду в– подполье.

Саша ничего не ответила. По специфике своей работы ее вообще можно было называть подпольщицей со стажем: не государство терпело ее, а она – государство. Впрочем, как и все остальные сотрудники «Дуги».

– Кто за честное знамя и честное слово сам собой был– обязан идти умирать… Кто был в Вере силен и душою не мелок, отдавал душу Богу, а Родине – кровь, чтоб строителюобщества чистых тарелок помешать изнасиловать жизнь и любовь, – снова, как речевку, выдал майор.

– Это чьи стихи? – спросила Саша. – Это песня коллектива «Полковник и однополчане». Мне– чуть выговор с занесением не вкатали за то, что слушал как-то на дежурстве. Удивительно, почему они во все времена боялись стихов, прозы, просто суждений о прошлом и настоящем? Наверно, потому, что честь и честность физически отторгаются теми пророками, что обещают великое будущее. Боятся они этого, как черти ладана. Каждая дрянь, лезущая во власть, врет о грядущем величии. И никто из них не скажет: «Ребята, давайте попробуем остановиться хотя бы на этом уровне. Не нужны больше интеграции, оптимизации и глобализации. Ну их в пень!» Потому что мерзость душевного запустения заразна. Быдловатый народ не оценит потуг удержаться на месте, ему веселее катиться под откос, подгоняемым ветром обещаний.

– Вот и докатились, – сказала Саша. – Станция Дно. Поезд– дальше не пойдет, просьба освободить вагоны. Вообще-то, зачем ты говоришь об этом? Честность, порядочность, чувство меры, мораль. Ты же сам до недавнего времени стоял на защите общества, отчаянно отдающего гнилью? Вам-то было все равно. Фуражка в лоб, дубинку в руки – получите свободу творчества. Это же вы следите, чтоб не дай бог мысли в головах не возникали. Детишкам в садиках и первых общеобразовательных классах говорят: честность,доброта, справедливость. А с десяти лет уже начинается обратный процесс, старательное выбивание из мозгов этих понятий. Как с этим мириться? А вот так, иначе банда адвокатов разорвет на части, а толстая тетка, или лопоухий дядька закатает со всем прилежанием на промывку мозгов через внутренние кровотечения. И это за то, что всего лишь стих написал или, даже, прозу.

– Согласен, согласен, виновен, не оспариваю, – Макс, – наверно, даже поднял руки. – Это сущность государственного строительства. Государство – это не благотворительная организация. Государство – это, в первую очередь, карающий меч. Армия нужна для защиты от посягательства извне, для подчинения новых территорий. А остальное– внутренние дела, уж не обессудьте. Иначе никак. Все будто по заветам мерзкого политикана, ханжи и пройдохи греческого Платона.

– Древнегреческого, – поправила Саша. – Да пес его знает, древнего – или не очень, – ответил– майор. – Уж больно много ссылок на Сократа, Фалеса, Анаксимандра, Аристотеля, Анаксимена, Ксенофана, Пифагора, Гераклита и прочих философов. Жили они, якобы, в пятом веке до нашей эры, печатных станков тогда не было, книги от руки переписывались тиражом 2–3 экземпляра в год. Устная молва тоже избирательна – гораздо интереснее сплетни пересказывать, или волшебные сказки про добро и справедливость. Откуда же тогда через тысячу лет, что ни монастырская книга – то цитаты «древних» греков. Ты вот, к примеру, помнишь какие-нибудь перлы Ивана Васильевича Грозного или Сергия Радонежского?

– Ну, если старинные рукописи или узкоспециальную– литературу посмотреть. Что-нибудь, типа «отсель грозить мы будем шведу». Шучу, шучу, не падай в обморок.