Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 5

– Хочу, Ксюш. Иду. Вечером буду у них как штык, – сказал я и отхлебнул кофе, надеясь этим глотком закрыть тему.

Глоток не помог. Ксюша поставила Шипучку обратно на стеллаж, вышла из-за стойки и встала напротив меня, скрестив руки на груди. Очки она поправила указательным пальцем, коротким отработанным движением, каким строгие учительницы поправляют их перед объявлением двойки за четверть.

– Михаил Алексеевич, – начала она, глядя на меня поверх этих самых очков. – А вот скажите мне честно. Почему ваша мама была так удивлена?

– Чем удивлена? – я нахмурился, не совсем понимая, о чем речь.

– Всем! – Ксюша всплеснула руками. – Она не знала, что у вас собственный пет-пункт. Вообще! Она думала, вы где-то там работаете, на кого-то. А я ей говорю, пет-пункт Покровского, я ассистент хирурга. А она переспрашивает, какого Покровского. Вашего, говорю, Михаила Алексеевича, я у него работаю. И тишина в трубке. Долгая такая. Вы что, совсем им ничего не рассказываете? Вы что им не доверяете?

Я поставил кружку и пошёл за халатом, выигрывая себе время. Вопрос был из тех, на которые отвечать не хочется именно потому, что ответ есть.

Но еще я не ожидал, что когда Ксюша говорила, что мне звонила мама это значило, что она взяла трубку. Другой бы человек отклонил вызов или не стал трогать… Но не Ксюша.

И в этом заключалась главная опасность оставления телефона на работе.

– Стоп, – я снял халат с крючка и обернулся. – А зачем ты вообще стала им расписывать про пет-пункт? Кто тебя за язык тянул?

– А что мне было делать⁈ Врать⁈ Женщина спрашивает, где работает её сын. Я и сказала правду. Что тут секретного? Это же гордиться надо, а не скрывать!

Крыть было нечем. Я сунул руки в рукава и занялся пуговицами, а внутри тем временем шёл привычный спор.

Молодой во мне пожимал плечами, подумаешь, узнали и узнали. Старик ворчал и качал головой, потому что он знал своих родителей.

Люди они были старой закалки. Для них правильная жизнь выглядела просто и надёжно. Устроился в контору, получаешь оклад, идёшь по ступенькам, к пенсии у тебя есть свой угол и грамота от начальства. Отец сорок лет отстоял у станка и этой биографией заслуженно гордился.

А теперь им предстояло узнать, что сын взял кредит, от которого у нормального человека темнеет в глазах, снял помещение и лечит аномальных зверей в компании бывшего контрабандиста. Мама схватится за сердце. Отец скажет, что он так и знал. И теперь оба будут переживать каждую ночь, а переживания в их возрасте выходят боком, я это знал лучше любого кардиолога.

– Ничего секретного, – сказал я вслух, застёгивая верхнюю пуговицу. – Просто родители у меня люди старой закалки. Для них надёжная работа в большой конторе, это хорошо и спокойно. А собственное дело с кредитами, это повод пить валидол. Узнают подробности, начнут переживать, звонить через день и спрашивать, не описали ли у меня имущество. Я их берегу, Ксюш. По-своему.

– Бережёт он, – Ксюша фыркнула и упёрла кулачки в бока. – Знаете, как это называется? Это называется, вы их держите за чужих. А ваша мама, между прочим, милейшая женщина! Мы с ней долго разговаривали. Она мне про ваш пирог с капустой рассказала и про то, как вы в третьем классе кота с дерева снимали и сами застряли. И она меня очень, очень просила проследить, чтобы вы сегодня пришли. Лично просила! И я обещала!

– Ксюш…

– И я прослежу! – она вскинула подбородок и посмотрела на меня с решимостью. – Весь день буду следить. Шаг вправо, шаг влево считается побегом. Прыжок на месте – провокация!

Кот с дерева. Я и сам забыл про этот подвиг, а мама, выходит, хранила его все годы и выдала первой же незнакомой девочке из трубки. Спорить с двумя такими женщинами сразу у меня не было ни единого шанса.

– Договорились, конвой, – вздохнул я. – Только под ногами не путайся. У нас приём через час.

Саня и Денисов пришли чуть позже. И мы начали готовить пет-пункт к открытию.

Слово «следить» Ксюша поняла буквально.

Я взял со стойки карту вчерашнего пациента, и она немедленно выросла у меня за плечом, заглядывая в записи с видом ревизора. Я пошёл в смотровую мыть руки, и она пристроилась у раковины, протирая и без того чистое зеркало. Полез в шкаф за перчатками, и её отражение уже стояло в стеклянной дверце, когда я потянулся к ручке.

– Мельникова, – не выдержал я на четвёртом круге. – Ты мне сейчас на пятку наступишь.

– Я слежу, – с достоинством ответила она. – Я обещала.

– До вечера ещё восемь часов. Ты собираешься дышать мне в затылок все восемь?

– Если потребуется.

Я закрыл шкаф и посмотрел на неё. В голове тем временем сложилось изящное решение, как всякое, позволяющее убить двух зайцев чужими руками.

– Хорошо. Раз ты у нас сегодня такая инициативная и ответственная, будет тебе задание по профилю, – я кивнул на кассу. – Бери деньги и дуй за подарком для моих родителей. Годовщина, тридцать пять лет, сама понимаешь. Чтобы к обеду подарок был здесь.

Ксюша вспыхнула так, что запотели очки.

– Я вам ассистент, между прочим! – выпалила она. – А не девочка на побегушках! Сами идите за своим подарком!

Над входом звякнул колокольчик. В приёмную вошла Олеся, и с порога оценила диспозицию. Я у шкафа со скрещенными руками, Ксюша напротив с горящими щеками, между нами звенящий воздух.

– Ого, – сказала Олеся. – Какие страсти с утра пораньше. Из-за чего воюем?

– Он не хочет идти к родителям на годовщину! – наябедничала Ксюша, пока я набирал воздух для ответа. – Отпирается всё утро! А меня за подарком посылает, как курьера!

Олеся повернулась ко мне, и насмешка у неё в глазах погасла.

– Миш. Ну ты чего, – сказала она серьёзно. – Это же родители. Конечно, надо идти.

Двое на одного, и обе смотрят так, будто я собрался украсть пенсию у ветерана. Я почувствовал, что ещё немного, и меня поведут к родителям под конвоем, в наручниках, с зачитыванием прав.

– Да иду я туда! – не сдержался я, и вышло громче, чем хотелось. – Иду! Никто не отпирается! Я про подарок говорю. Если я сам пойду его выбирать, я куплю какую-нибудь лажу. Набор бокалов. Или чайный сервиз, шестой по счёту, мама их складирует в серванте. У Ксюши глаз на такие вещи, чутьё женское, вот пусть она и выберет. Это называется стратегическим распределением ресурсов.

Ксюша приоткрыла рот для нового залпа, но Олеся её опередила.

– Слушайте, – она подняла ладонь, и в глазах у неё зажёгся азарт, знакомый мне по кухонным экспериментам. – А давайте я к вечеру испеку праздничный торт. У Марины одна духовка свободна, я успею. Заодно и проставлюсь заочно перед свекром и свекровью, а то неудобно, сын у них какой-то есть, а меня как бы нет.

Слово «свекровь» она выговорила легко, без запинки, а мой организм отреагировал на это слово волной тепла. Возразить тут было нечего.

– Олесь, ты спасительница, – выдохнул я. – Согласен. С меня продукты.

– Продукты мои, дарительница тоже я, – отрезала она. – А ты вечером цветы маме купи. Только сам, без Ксюши. С этим ты справишься.

Она подошла, чмокнула меня в щёку, кивнула Ксюше и пошла к выходу. У самой двери обернулась.

– Миш! Чуть не забыла. Завтра в пять смотрим квартиру, я договорилась. Та самая. Не вздумай застрять на работе!

– Буду, – пообещал я.

Дверь за ней закрылась. Я повернулся к Ксюше, которая всё ещё стояла оскорблённая, и молча кивнул на кассу.

– Ну? Чего стоим? Деньги в тетради распишешь как хозяйственный расход. К обеду жду с трофеем.

Ксюша фыркнула, гордо прошагала к кассе, отсчитала десять тысяч, вписала сумму в тетрадь и удалилась, задрав подбородок. Дверь за ней закрылась чуть громче необходимого.

Без Ксюши в клинике сразу стало тише. До приёма оставалось минут сорок, и Денисов, пользуясь затишьем, раскладывал по ящикам вчерашнюю поставку расходников.

А потом понеслась. Клиенты пошли друг за другом и мы едва успевали присесть. Успокоилось все только ближе к обеду. А мы с Денисовым присели передохнуть.

Из стационара вышел Саня с пустым ведром из-под корма, и на плече у него, вцепившись всеми лапами, восседал Паскаль.

Хамелеон выглядел до неприличия довольным. Его чешуя отливала ровным золотистым цветом, глаза вращались в разные стороны, обозревая владения, он был похож на мелкого начальника, которого впервые прокатили по цеху на служебной машине.

– Шеф, ну а чего он в клетке киснет, – Саня перехватил мой взгляд и заранее перешёл в оборону. – Пусть лапы разомнёт. Я за ним слежу, во все глаза.

– Разомнёт, – согласился я. – Под твою ответственность. Упустишь, будешь сам по всей клинике невидимку ловить.

– Обижаешь. У нас с ним взаимопонимание.

– Я никуда не денусь, начальник! – тут же сказал Паскаль. – Мне бы реально ноги размять.

Саня поставил ведро в угол, добыл из закромов пачку печенья и разлил по кружкам кофе на троих. Мы расселись за стойкой и пару минут просто молчали над кружками.

– Красота, – Саня откинулся на спинку стула и вытянул ноги. – Давно вот так не сидели, чисто своим составом. А то с нашими девчонками вечно как на иголках. То не так сел, то не то сказал.

– Это точно, – Денисов покосился на дверь. – Ксюша сегодня с самого утра как гроза. Я к ней с журналом стерилизации подошёл, так она на меня таким взглядом посмотрела, что я решил зайти попозже. Лет через пять.

– Служба у неё сегодня, – пояснил я. – Особое задание от моей мамы. Охрана, конвой и надзор в одном лице.

Паскаль на плече у Сани дотянулся до печенья, ухватил кусок обеими лапками и захрустел, роняя крошки Сане за воротник. Его чешуя при этом медленно перекрасилась под серое худи с полосой, то ли для маскировки, то ли из чувства прекрасного.

Сверху ударили крылья. Феликс слетел со своего шкафа, спланировал через приёмную и приземлился на стойку прямо между кружками, едва не снеся сахарницу. Янтарные глаза оглядели нашу компанию с прокурорской пристальностью.

– Так-так, – проскрипел он. – Рабочее время, смена в разгаре, а личный состав предаётся чаепитию. Напоминаю присутствующим, что в былые годы за подобное полагалась статья. Тунеядство и саботаж производственного плана!

– Кофе будешь, Маркс? – спросил Саня.

– Буду, – с достоинством ответил Феликс. – В порядке исключения. Для поддержания караульной бодрости.

– Я тебе дам кофе! – отобрал я у них кружку. – Тебе нельзя. Весь район на уши поставишь. Только вода!

Саня плеснул ему в блюдце воду, и сова, нахохлившись, принялась степенно лакать, не переставая при этом коситься на печенье.

– Кстати, о карауле, – я отодвинул кружку. – Как продвигается подготовка к ночным вахтам? Докладывай, часовой.

Феликс оторвался от блюдца и приосанился. Грудь его раздулась от сознания собственной важности.

– Подготовка идёт по графику, – отчеканил он. – Товарищ Мельникова проводит со мной занятия. Пройдены темы, где хранятся бинты, где вода для саламандры, как проверяется температура купола и какие замки надлежит инспектировать после отбоя. Освоен график обхода и тревожная кнопка. Заучены нормальные ночные звуки вверенного контингента. Храп пухлежуя, бульканье саламандры, скрежет мимика о прутья. К несению службы почти полностью готов!

– Почему почти?

– Не решён вопрос довольствия, – сова сверкнула глазом. – Я подавал рапорт о двойной пайке за вредность ночного труда. Рапорт рассмотрен не был. Отмечаю также, что портрет Феликса Эдмундовича до сих пор не повешен, хотя обещание было дано при свидетелях.

– Повесим, когда переедем, – пообещал я. – С новым ремонтом, в раме, а то ведь могут и разбить. Потерпи.

– Зафиксировано, – важно кивнул Феликс. – И ещё. Напоминаю, что на сегодняшний вечер у меня согласован плановый облёт территории. Маршрут доложен заранее, крыши квартала до пекарни и обратно. Вернусь к полуночи и заступлю на пост.

– Помню. Летай аккуратно и пониже, без демонстраций.

– Конспирация мне ведома, человечишка, – оскорбился Феликс, допил своё блюдце и удалился обратно на шкаф, отсыпаться перед вечерним моционом.

Паскаль проводил его взглядом одного глаза, вторым продолжая следить за печеньем, и высказался тонким голосом:

– Строгий. У нас в лаборатории такой же был, в белом халате. Только тот не летал.

Колокольчик над дверью подал голос, и приёмная преобразилась.

На пороге стояла Ульяна. Спортивный костюм сидел на ней так, как сидит форма на мастерах спорта, высокий хвост качнулся в такт шагу, и дневной свет из окна завершил композицию. Рядом с ней, натягивая поводок, перебирал лапами Дик, и с его клыков привычно капала вода, оставляя на пороге тёмные точки.

Эффект наступил мгновенно. Саня втянул живот, развернул плечи и пригладил вихор. Денисов выпрямился на стуле, поправил бейдж и придал лицу выражение глубокой учёности, какое я видел у него разве что на собеседовании.

– Михаил! Здравствуйте! – Ульяна просияла с порога. – Я вас нашла, как обещала. Вы простите, что без записи, но Дик после дневной тренировки опять прихрамывает. Можно лапку посмотреть?

– После дневной тренировки, – повторил я, поднимаясь. – Той самой, которой, по нашей договорённости, полагалось быть не раньше следующей недели?

Ульяна виновато прикусила губу. Дик прижал уши. Синхронность у этой пары была отработана до полного единства.

– Ну он так просился, – вздохнула она. – Скулил у барьеров. Я думала, лёгонько пробежимся, без прыжков. А он разошёлся, и я не уследила.

Пока она каялась, мои орлы перешли к активным действиям. Саня подлетел к гостье с грацией официанта из дорогого ресторана, куда его самого не пустили бы дальше порога.

– Проходите, проходите! Вот сюда присаживайтесь, тут кресло самое удобное, я его лично для лучших клиентов берегу! Может, кофе? Чай? Водичка минеральная, с газом, без газа?

– Если позволите, – Денисов поднялся и заговорил басом, которого я у него отродясь не слышал, – я лично помогу зафиксировать животное. У водных доберманов, знаете ли, встречается сложная эфирная реакция на осмотр. Тут нужен опытный глаз.

Дик тем временем лизнул Саню в ладонь и завилял обрубком хвоста. Сложная эфирная реакция во всей красе.

– Спасибо, коллеги, я справлюсь, – я забрал у Ульяны поводок. – Дик, за мной.

Я увёл пса в смотровую, к эфирографу. Ульяна двинулась следом, и оба моих сотрудника синхронно шагнули за ней, как приклеенные, но я прикрыл дверь у них перед носом.

Послушный пёс запрыгнул на платформу по первому жесту. Я приоткрылся эмпатией, и от добермана долетело виноватое, вперемешку с преданностью:

«…нога тянет… немножко… хозяйка расстроена… я плохой?..»

– Хороший, хороший, – вполголоса сказал я ему, запуская сканер. – Плохой тут только режим тренировок.

Эфирограф прогудел и развернул над платформой модель. Я повернул проекцию, увеличил заднюю правую лапу и присмотрелся. Сустав, который я вправлял в парке, сидел на месте, отёка нет. Зато мышечный эфирный узел над ним светился неравномерно, с характерным мерцанием по краю.

– Смотрите сюда, – я подозвал Ульяну и обвёл пальцем мерцающую зону. – Вывих ваш в порядке, сустав стоит как надо. А вот это спазм мышечного эфирного узла. Мышца вокруг свежей травмы ещё держит оборону, а вы её вчера нагрузили. Вот она и зажалась. Ничего критичного, если прямо сейчас перестать геройствовать.

– Перестанем, – с готовностью закивала Ульяна. – Честное слово. Что делать?

Я достал из шкафа тюбик прогревающей эфирной мази.

– Втирать сюда, над суставом, два раза в день, три дня подряд. Втирать по кругу, до тёплой кожи. И неделю, теперь уже настоящую неделю, никаких барьеров. Шагом гулять можно сколько угодно.

– А он выдержит неделю? Он же с ума сойдёт без тренировок.

– Выдержит. Замените барьеры плаванием, для водной породы это родная стихия и никакой нагрузки на лапу. Есть где плавать?

– Есть! – обрадовалась она. – У нас за домом пруд, он туда всё лето просится, а я боялась пускать, вдруг вредно.

– Для его суставов вредны только ваши барьеры. Пруд прописываю официально.

Приём с мазью вышел на две двести, и Ульяна расплатилась не глядя, счастливая, что обошлось.

В приёмной её встретил почётный караул. Саня распахнул перед ней дверь с полупоклоном, Денисов солидно порекомендовал обращаться в любое время, при любых, даже самых незначительных симптомах, и оба проводили её до порога с таким усердием, что Дик на всякий случай оглянулся, не увязались ли они следом.

– Спасибо вам огромное, Михаил! Вы чудо! – Ульяна кивнула всем троим и зашагала прочь той самой спортивной походкой.

Саня и Денисов застыли плечом к плечу у окна, провожая её взглядом. На платформе эфирографа тухла голограмма, на полу подсыхали мокрые следы, а эти двое стояли и смотрели

Ульяна шла к выходу и в этот момент как дверь распахнулась, а в приёмную боком, толкая створку плечом, ввалилась Ксюша, увешанная пакетами по самые очки.

Ульяна придержала ей дверь, и они разминулись на пороге, навьюченная Ксюша и спортивная богиня, скользнувшая мимо с вежливой улыбкой.

Ксюша проводила её взглядом. Потом перевела взгляд в приёмную. Где внутри стоял Саня и Денисов, и Саня смотрел вслед уходящей Ульяне, приоткрыв рот, взгляд его был прикован к той части спортивного костюма, которая при ходьбе работала особенно выразительно.

Температура в приёмной упала градуса на три без всякого участия Пуховика.

– Чего это ты так сияешь, Шестаков? – осведомилась Ксюша голосом, которым объявляют штормовое предупреждение.

– А? – Саня вздрогнул и обернулся. – Что? Где?

– Нигде, – отрезала она.

Она прошла мимо него со всеми своими пакетами, демонстративно, по дуге, как проходят мимо лужи. Саня похлопал глазами, честно не понимая, в чём провинился, и на всякий случай втянул голову в плечи.

Ксюша взгромоздила самый большой пакет на смотровой стол, и стол крякнул.

– Та-дам! – объявила она, и обида на Шестакова временно уступила место гордости. – Подарок куплен! Принимайте!

Она взялась за пакет обеими руками, поднатужилась и извлекла на свет покупку. На столе, придавив собой бланки, воздвиглась пузатая чугунная бандура литров на восемь, с литыми ручками и тяжеленной крышкой.

Я обошёл её кругом, не веря глазам.

– Ксюш. Это казан, – констатировал я.

– Это отличный казан! – гордо поправила она.

– Зачем моим родителям на годовщину свадьбы казан⁈

– Вы ничего не понимаете! – Ксюша ахнула от такой чёрствости. – Это же шикарный подарок! Практичный! Вечный! Он их внукам еще вашим послужит! Ваша мама обмолвилась, у них дача есть. А что на даче главное? Правильно, плов! Я туда ещё внутрь упаковку девзиры положила, элитной, ферганской! Родители такой плов сделают, закачаетесь!

Слово «внукам» я решил пропустить мимо ушей, для сохранности нервной системы. Взялся за крышку и поднял её, ожидая увидеть рис. Рис там был. А поверх пакета с девзирой лежали три восточные картонные коробки в золотых узорах и надписях вязью.

– А это ещё что за сокровище Алладина?

– А это рахат-лукум! – Ксюша расцвела окончательно. – Настоящий! Продавец, Аслан его зовут, такой душевный дядечка, сказал, свежайший, утром привезли, во рту тает. И акция у него, три коробки по цене одной! Я же не могла упустить, правда?

– Аслан в тебе не ошибся, – я взвесил коробку в руке. – Ладно. Хвалю, снабженец. Две коробки клади обратно в казан, поедут к родителям. А третья остаётся тут, к вечернему чаю. Заслужили.

Ксюша, довольная, утащила премиальную коробку на стойку. На запах немедленно явился Пухлежуй. Он вытек из стационара, встал под стойкой столбиком, насколько позволяла его комплекция мохнатой сосиски, и уставился на коробку взглядом сироты.

«…сладко пахнет… розочками… дайте попробовать… я хороший…»

– Тебе нельзя, – сказал я ему. – В тебе и так сахара больше, чем в этой коробке. Брысь.

Пухлежуй тяжко вздохнул всем телом и улёгся под стойкой, поближе к запаху. Раз нельзя съесть, он собирался хотя бы надышаться.

Чек Ксюша выложила на стол с бухгалтерской торжественностью. Казан потянул на семь девятьсот, девзира на тысячу двести, лукум усилиями душевного Аслана обошёлся в восемьсот за все три, два пакета по пять. Сдачу, девяносто рублей, она высыпала в кассу и вписала расход в тетрадь, дважды подчеркнув итог.

После обеда возобновился приём. Открыл его декоративный хорёк с расчёсом за ухом, за ним кошка-сквозняк на плановую прививку. Тучный кот с подозрением на камни при ближайшем рассмотрении оказался банальным обжорой. Я осматривал, Денисов вёл записи. Саня таскал зверей на стол, а со стола, Ксюша подавала инструменты.

Подавала, впрочем, избирательно.

– Ксюх, подай бинт, а? – Саня, придерживая хорька, кивнул на полку у неё за спиной.

– Сам возьми, – процедила она, не поворачивая головы. – У тебя глаза вон какие зоркие. Всё видишь, всё замечаешь.

– Да чего я сделал-то⁈ – взвыл Саня, дотягиваясь до бинта через весь стол.

Ответом ему было красноречивое молчание. Хорёк под шумок цапнул Саню за палец, довершая картину дня.

В перерыве между пациентами Ксюша подошла ко мне с планшетом. Поверх схемы новой планировки, той самой, которую она вычерчивала под мою диктовку, был приколот исписанный её круглым почерком лист.

– Михаил Алексеевич, вот. Список закупок для первой очереди, по вашей разметке. Я всё посчитала и ещё утром сама скинула Алишеру, номер у нас в тетрадке был записан. Вы же не будете ругаться?

– Нет. Эта инициатива только одобряется, в отличие от некоторых других… Молодец!

– Отлично! – обрадовалась Ксюша. – А он успел переслать мне список обратно. Гипсокартон на перегородки, профиль, кабель для новой проводки, короба вентиляции, краска для стен, двери. Плитку для операционной взял с запасом десять процентов. Итого выходит двести шестьдесят четыре тысячи.

Я пробежал список глазами. Посчитано было дотошно, до крепежа, с ценами и телефонами поставщиков напротив каждой позиции. За такую смету иной прораб взял бы дополнительные деньги.

– Провод пускай берет на сечение выше, – сказал я, возвращая планшет. – Эфирограф переедет туда же, а с ним шутки плохи, я на старой линии уже накушался. Остальное утверждаю. Молодец, Мельникова, сработано чисто.

Ксюша порозовела от похвалы, тут же сфотографировала лист и снова отправила Алишеру. Тот ответил, коротко и по делу, в своём духе. Материалы примет на объекте с понедельника, бригада к тому дню освобождается, начнут со стен.

Стройка из разговоров и чертежей превращалась в даты и рубли, и от этого делалось одновременно радостно и страшновато, как всегда бывает, когда большие планы начинают сбываться.

Денисов улучил момент, когда Ксюша ушла в стационар по дороге задев Саню плечом, и наклонился ко мне над журналом.

– Михаил Алексеевич, – зашептал он, косясь на дверь. – А что между ними происходит? Она же его весь день казнит. Он у неё уже трижды прощения просил, неизвестно за что.

– Дети, – я покачал головой, забинтовывая хорьку расчёс. – Не обращай внимания. Само пройдет.

К шести вечера поток пациентов иссяк, и колокольчик отзвенел по последнему из них. А ещё через четверть часа он звякнул снова, и в приёмную вплыла большая белая коробка, перевязанная атласной лентой, а следом за ней Олеся.

– Принимайте, – она опустила коробку на стойку и потянула ленту. – Только из духовки, ну, почти. Крем схватился, шла, как с хрустальной вазой.

Крышка откинулась, и вокруг стойки немедленно собрался весь личный состав. Торт был хорош. Три яруса, белоснежный крем, бока в шоколадных подтёках, поверху россыпь свежих ягод, малина к малине, и кремовая надпись «35 лет вместе», выведенная красивым почерком.

– Олесь, – честно сказал я, – если твои щи произвели на меня впечатление, то это уже прямая заявка на семейную династию поваров.

– Ого-о, – Саня склонился над коробкой, изучая ягодную россыпь с восторгом искреннего сладкоежки. – Вот это красота! Прямо глаз оторвать невозможно!

Договорить он не успел.

– Да ты, я смотрю, сегодня вообще ни от кого глаз оторвать не можешь! – взорвалась Ксюша так, что Пухлежуй под стойкой подпрыгнул всем своим весом. – На всё подряд пялишься! Специалист широкого профиля!

– Да что ты злая-то весь день, как оса⁈ – Саня выпрямился, задетый за живое. – Я про торт говорю! Про торт! Вот он, лежит!

– Знаем мы твои торты! – Ксюша подбоченилась. – В спортивных штанах твои торты! С хвостиком!

– При чём тут… Да я вообще в окно смотрел! На погоду!

– На погоду! Ага! Пока погода за угол не завернула!

Про торт все забыли. Саня огрызался, Ксюша наступала, голоса набирали высоту, и Олеся наблюдала за баталией, приподняв бровь. Пропущенный день ей, судя по лицу, объяснили одной этой сценой.

На шум из стационара выглянул Пуховик. Барс постоял в дверном проёме, обвёл поле боя сонным взглядом и фыркнул облачком инея.

«…громкие… днём спать не дают… ночью спать не дают…»

Сочувственно вздохнув, он развернулся и утопал обратно на подстилку. Мудрое решение, я бы и сам так поступил, будь у меня подстилка.

– Ребята, ну тише вы, – Денисов замахал руками, оказавшись между фронтами. – Успокойтесь, ну что вы в самом деле, вдруг клиенты зайдут, услышат…

Зря он это. Ксюша развернула орудия на новую цель.

– А ты вообще молчи! – отрезала она. – Тоже мне, миротворец! Сам-то хорош!

– А я-то при чём⁈ – Денисов отшатнулся и прижал к груди журнал, как щит.

Я хлопнул ладонью по стойке. Звук вышел убедительный, посуда звякнула, и перепалка оборвалась.

– Тихо! – сказал я в наступившей тишине. – Детский сад, ей-богу. Один в окно посмотрел, вторую весь день штормит. Разберётесь между собой после работы, без меня и без клиентов.

Все молчали. Потом Ксюша поправила очки и произнесла:

– Между прочим, Михаил Алексеевич, вам пора выходить. Опоздаете к родителям.

– Точно! – Олеся глянула на часы и ахнула. – Миш, время! Пока доедешь!

Крышка захлопнулась над ягодной красотой, лента затянулась обратно в бант, и про торт, на который полагалось любоваться, больше никто не вспомнил.

Сборы вышли короткими. Я переоделся, Олеся придирчиво поправила мне воротник и вручила коробку с наставлением держать строго горизонтально. Коробку я принял на левую руку, как ребёнка. Правой взялся за ручку пакета с казаном, стоявшего у двери, и потянул.

Казан не шелохнулся. Я потянул сильнее и оторвал его от пола вместе с девзирой и двумя коробками лукума внутри. Плечо отозвалось сразу.

– Тяжёлый, зараза, – прокряхтел я, делая первый шаг. – Ксюш, ты когда его выбирала, ты как его поднимала вообще?

– Аслан донёс до остановки, – невозмутимо ответила она.

– Передай Аслану, что он святой человек. Я с этим арсеналом до метро не дойду, лягу где-нибудь в районе пекарни, и Валентина Степановна найдёт меня утром под дверью.

Я опустил казан обратно, достал телефон и вызвал такси прямо к крыльцу. Машина нашлась быстро. Саня помог загрузить чугунного монстра в багажник, Олеся устроила торт у меня на коленях, и вся команда высыпала на крыльцо провожать, будто я отбывал в полярную экспедицию, а мимо как раз шли последние прохожие.

– Маме привет передавайте! – крикнула Ксюша. – Скажите, я проследила!

– Цветы! – напомнила Олеся. – По дороге ларёк какой-нибудь найди!

Дверца хлопнула, и такси покатило по вечерней улице, увозя меня, торт и восемь литров чугунной родительской любви.

* * *

Пет-пункт закрылся. Ксюша мыла полы в приёмной. Швабра в руках ходила размашисто и зло, углы получали двойную порцию, а под стульями доставалось даже тем местам, куда неделями не ступала ничья лапа. Пол был ни в чём не виноват, но кому-то за этот день полагалось ответить.

– Шестаков! – крикнула она в сторону подсобки, отжимая тряпку с такой силой, что та жалобно скрипнула. – Ставь чайник! Рабочий день окончен!

– Ставлю уже! – отозвался из подсобки Саня, гремя посудой. – Заварка где, командир?

– Где всегда! На второй полке! Глаза разуй!

В приёмную заглянул Денисов, уже без халата, в куртке, с портфелем под мышкой. Уходить он, судя по всему, не спешил.

– О, чай, это правильно, – оживился он. – А где тот рахат-лукум, который к вечернему чаю оставляли? Я, честно говоря, из-за него и задержался. Весь день на эту коробку смотрел, слюну сглатывал.

– Я его в приемную унёс! – крикнул Саня из подсобки. – На шкаф повыше положил! А то Пухля возле стойки уже дырку в коробке взглядом протёр!

Ксюша подхватила ведро со шваброй и направилась в стационар, домывать полы там. А Денисов двинулся в приемную, на ходу потирая руки.

В стационаре стояла вечерняя тишина. Пухлежуй посапывал в своём вольере, укрытый одеялком. Искорка дремала в тёплой воде, пуская редкие сонные пузыри. Из-за ширмы в дальнем углу шло ровное, привычное тепло.

Денисов подошёл к шкафу у стены и остановился.

– Сань! – позвал он. – Тут нет лукума!

– Как нет? – Саня влетел в приемную с чайной ложкой в руке. – Я сам клал! Вот сюда, на шкаф А, да вот же коробка! Вот она стоит! Слепой, что ли?

– Коробка есть, – Денисов взял её, и картон подался в его руках слишком легко. Он приподнял крышку, заглянул внутрь и повернул коробку к свету. – А лукума нет. Пустая. Одна пудра на дне.

– Как пустая⁈ – Саня выхватил коробку, потряс её над ладонью, и из угла высыпалась щепотка сахарной пыли. – Я же её полную ставил!

Ксюша перестала возить шваброй в стационаре. Она медленно выпрямилась, и взгляд её пополз по клеткам вдоль стены, к стеллажу, туда, где стояла клетка с мелкоячеистой сеткой.

Дверца клетки была приоткрыта. Дужка замка висела в петлях свободно, не защёлкнутая до щелчка, точно так, как оставляет её человек, который днём доставал жильца погулять и закрывал второпях, одной рукой.

Внутри было пусто.

Швабра выпала у Ксюши из рук и стукнула черенком об пол.

– Ребята, – произнесла она дрогнувшим голосом. – Идите сюда… У нас похоже проблема. Паскаля нет нигде!