Текст книги "Лекарь Фамильяров. Том 8 (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

– Да ты вообще знаешь, кто мой отец⁈ – голос у парня опять пополз вверх. – Да я ему уже позвонил! Он сейчас приедет, и ты у него по-другому запоёшь! Он таких, как ты, на объектах строит пачками!

– Зай, и про ауру скажи! – девушка тыкала пальцем в свои белые кеды, как в вещественное доказательство. – У меня чакра стопы теперь забита! Я это чувствую! Мне мастер месяц её чистил!

Я слушал вполуха и прикидывал перспективы. Сейчас подтянется администрация, начнётся составление акта, вызов старшего смены, опрос свидетелей, и я застряну в этом проходе до вечера вместе со своими двумястами килограммами. Терпение у меня тренированное, но расписание оно не отменяет.

А потом фоновый звук поменялся.

Пупик всё это время чихал очередями где-то внизу, у стеллажа, и чихание это шло почти успокаивающим ритмом. Теперь между очередями появился сип. Тонкий, свистящий звук на вдохе, который ни с чем не спутает человек, слышавший обструкцию хоть раз в жизни.

«…не дышится!.. нос забило!.. страшно!.. хозяйка!..»

Я посмотрел вниз. Пудигль сидел в белом облачке, разъезжаясь передними лапами, и тряс головой. Пасть приоткрыта, бока ходят часто, из ноздрей при каждой попытке вдоха, шел свист.

Картина сложилась, пока я приседал к псу. Финишная шпаклёвка, полимерная мелкодисперсная пыль, и работает она ровно так, как написано у неё на мешке, тянет влагу и схватывается.

Пёс надышался ею вплотную, из прокушенного угла, да ещё и наглотался. В носовых ходах пыль сейчас вытягивала влагу из слизистой и комковалась в плотные пробки, в глотке оседала вязкой плёнкой. Обычная собака отделалась бы часом чихания.

Но у пудигля морда брахицефальная, ноздри узкие, носовые ходы короткие. Дыхательного резерва у этой породы нет и для него всё это уже складывалось в механическую закупорку.

Парочка ничего не замечала. Парень орал про приезд отца, девушка снимала кеды на камеру для будущего иска.

– Тихо, – велел я.

Сказал негромко, но тем самым тоном, которым в операционной глушат любые посторонние разговоры. Оба осеклись.

– У вашей собаки обструкция дыхательных путей. По моим прикидкам, минут десять у неё есть. Дальше отёк, и счёт пойдёт на другое, – добавил я.

Девушка открыла рот для новой порции про кеды, посмотрела на Пупика, разъезжающегося лапами в белой пыли, и звук у неё кончился, будто выдернули шнур.

Оба уставились на меня, перевели взгляды вниз, на сипящего Пупика, и запаниковали.

Девушка села на корточки, схватила пса на руки, отчего тот засипел сильнее, и зарыдала в голос, раскачиваясь вместе с ним. Парень выхватил телефон и заявил, что сейчас погуглит, что делать. Помощь, короче говоря, из них двоих была как из мешка шпаклёвки.

– Собаку сюда, – я забрал у девушки Пупика, пока она не задушила его состраданием, и уложил животом на своё предплечье, мордой вниз. – Ты, – палец в парня, – вон с той палеты у касс тащи бутылку воды. Большую, пять литров. Бегом.

– А… – замямлил он.

– Бегом!

Сработало то, что срабатывает всегда, чужая уверенность. Парень сорвался с места. Я тем временем свободной рукой вскрыл на соседнем стеллаже коробку с садовым опрыскивателем. Полтора литра, помповый, регулируемая форсунка от тумана до струи. По-хорошему, за вскрытие упаковки полагалось сначала заплатить.

– На кассе оплачу, – сообщил я камере под потолком. – Он теперь медицинский.

Пупик сипел у меня на руке и уже не вырывался, из злобных выпученных глаз глядела чистая паника. Я послал ему ровную волну: «дышим, зверь, дышим, я рядом». Волна привычно ушла в складки и растворилась, поскольку успокаивать пудигля эмпатией, занятие такое же благодарное, как гладить кактус.

Ладно. Не можешь снять злость, используй её по назначению!

Парень прибежал с пятилитровой бутылью, я открыл крышку, залил опрыскиватель, накачал помпу и выставил форсунку на мягкую струю. Дальше пошла обычная санация, только вместо физраствора из аптеки шла питьевая вода, а вместо ассистента работала рыдающая хозяйка, которую я поставил держать псу задние лапы, чтобы у неё было занятие.

Струя под небольшим давлением в одну ноздрю, голова вниз. Из второй ноздри выползла первая серо-белая пробка, плотная. Девушка при виде её зарыдала громче. Пупик дёрнулся, чихнул, и процесс пошёл, я промывал, пёс отфыркивался, пробки выходили одна за другой. Пасть я вычистил пальцем, обмотанным чистым носовым платком, снял с языка и нёба вязкий белёсый налёт.

Вокруг тем временем собирался кружок. Зрители с тележками держали дистанцию, но расходиться не собирались, где ещё увидишь, как посреди отдела обоев мужик поливает лысую собаку из садового опрыскивателя. Женщина с плинтусом заняла место в первом ряду.

– Так, теперь злимся, – сказал я Пупику, когда сип на вдохе сменился обычным возмущённым хрюканьем. Наклонился и подсунул ему под морду угол того самого порванного мешка. – Вот твой враг. Он ещё жив. Работай.

Пудигль покосился на меня, на мешок. В его маленькой лысой голове со скрипом провернулась мысль, что мир, кажется, впервые предлагает ему злиться на законных основаниях. Он вцепился в бумагу и начал её трепать, рыча и отфыркиваясь, и с каждым рыком дыхание расправлялось, прогоняя остатки пыли.

«Дыши через ярость, зверь» – послал я по эмпатии.

«…жить буду… – донеслось между рыками, – …мешок всё равно добью…»

Кружок зрителей зааплодировал. Негромко, но искренне. Я выпрямился, вернул Пупика хозяйке в руки, размял затёкшую спину и только тут заметил, что вдоль стеллажей к нам идёт человек.

Шёл он от касс, против общего течения, и толпа зрителей расступалась перед ним сама. Мужик лет пятидесяти, плотный, с сединой в короткой стрижке. Одет он был в простую тёмную рубашку и часы, которые стоили дороже всего гардероба его сына, но выдавала его не одежда.

Я оценил его с первого взгляда. Шагал он по-хозяйски, как шагают по своим объектам, а руки были такие, что в молодости мешков через них прошло явно больше, чем во всём нашем проходе. Стало понятно – сам разбогател.

– Батя! – парень встрепенулся и в одно движение перестроился из пострадавшего в жалобщика. – Вот! Вот этот вот!..

Батя поднял ладонь, и сын заткнулся. Полезный навык. Надо будет узнать, как ставится.

Мужик неторопливо обвёл взглядом место происшествия. Сын в белой пыли. Невеста сына в белых кедах, с белой собакой на руках и остатками туши на щеках. Распотрошённый мешок. Платформа с материалом. И посреди всего этого я, в присыпанной куртке, с садовым опрыскивателем в руке, деловито вытирающий платком складчатую морду Пупика, которого хозяйка держала так, что дотягиваться было удобнее мне самому.

– Ну, – сказал батя. Голос у него был под стать рукам. – И кто здесь кого по судам таскать собрался?

– Он!.. – начали хором сын и девушка.

Ладонь поднялась снова. Хор смолк. Батя смотрел на меня.

Оправдываться я не стал, качать права тоже. Я стал коротко говорить.

– Собака на нерегулируемой рулетке, без присмотра, заняли весь проход. Прокусила мешок с финишной шпаклёвкой на моей платформе. Надышалась и наглоталась полимерной пыли, у брахицефалов это даёт обструкцию носовых ходов. Проведена санация подручными средствами, вода и опрыскиватель, пробки удалены, дыхание восстановлено. Рекомендую в течение суток показать ветеринару, возможен отсроченный отёк слизистой. Я фамтех, у меня своя клиника в городе, если своего врача нет, я дам адрес.

Батя выслушал до конца, не перебив ни разу. Посмотрел на опрыскиватель, на мешок, на собаку. Потом задал единственный вопрос, который в этой ситуации стоило задавать:

– Жить будет?

– Будет. Порода вообще живучая, вопреки экстерьеру, – честно ответил я.

Батя присел на корточки, взял у девушки пса и осмотрел его сам, заглянул в ноздри, послушал дыхание, оттянул губу. Пупик снёс процедуру безропотно, из чего я сделал вывод, что кормит его в этой семье именно батя.

После чего батя повернулся к молодёжи, и я получил редкое удовольствие, наблюдать разбор полётов, в котором мне не нужно было участвовать.

– Поводок чей? – спросил он.

– Мой, но Пупик… – начала девушка.

– Поводок чей, я спрашиваю. Кто держал?

– Никто не держал, пап, он же на рулетке… – влез сын и осёкся, поняв, что показания даёт против себя.

– На рулетке, – повторил батя. – Час. В магазине. Собака голодная, скучающая, на холодном полу. Вы тут что делали час?

– Обои выбирали! В спальню! – девушка предъявила рулон, как алиби.

– Выбрали?

Пауза дала исчерпывающий ответ. Батя кивнул своим мыслям и продолжил тем же тоном, от которого его сын оседал на глазах, теряя в росте сантиметр за сантиметром.

– Кеды, значит, за пятьсот долларов. Мать вам из Америки их везла. А если бы этого человека рядом не оказалось, на такси до ветеринарки у вас бы деньги нашлись? Или гуглили бы, пока собака не перестала дышать?

– Я хотел погуглить… – совсем тихо сказал сын.

– Он хотел погуглить, – сообщил батя проходу. Проход сочувственно промолчал. – Медик собаку с того света вытащил, а эти двое ему судами грозят. Юристы с чакрами.

– Между прочим, у меня правда аура… – начала девушка.

Батя молча посмотрел на неё. Девушка ощутимо уменьшилась в объёме и тему ауры закрыла, судя по лицу, навсегда, вместе с чакрой стопы.

– Так, – подытожил он. – Мешок этому человеку оплатите. Опрыскиватель тоже, он его из-за вашей собаки вскрывал. С карманных, не с маминых. И извинитесь. Внятно.

– Ну извини-и… – заныл сын.

– Внятно, я сказал. Как мужик. Глаза поднял.

Сын поднял глаза, набрал воздуха и выдал почти по-человечески:

– Извините. Мы виноваты, недосмотрели за собакой. Спасибо, что спасли Пупика.

– Извините, – эхом добавила девушка и, подумав, прижала пса к груди уже как-то по-настоящему. – И спасибо. Он вообще-то хороший, просто нервный.

– Порода такая, – сказал я. – Хороший и нервный это у пудтглей заводская комплектация. Кормите вовремя, гуляйте дольше, и злости в нём станет ровно вполовину.

Батя тем временем повернулся ко мне, и выражение у него стало другим.

– Где принимаете, доктор? Собаку к вам привезу на осмотр, – сообщил он.

Я достал визитку пет-пункта. Батя прочитал её внимательно, кивнул и убрал в нагрудный карман.

– Покровский, – сказал он. – Запомню. Бывайте, доктор. Пыль с куртки дома щёткой снимите, по сухому, водой не трите.

– Знаю, – улыбнулся я. – Работа такая.

– Вот и я смотрю, что знаете.

Расходились почти тепло. Сын под руководством отца переложил мой порванный мешок на их тележку кверху дырой, девушка увела отчихавшегося Пупика на коротко смотанной рулетке, а зрители, лишившись представления, начали разбредаться по своим делам. Женщина с плинтусом уходила последней и на прощание показала мне большой палец.

На кассе пробили всё, включая опрыскиватель, который я, подумав, оставил себе. В хозяйстве пригодится, инструмент, освящённый спасённым пациентом, выбрасывать нельзя, плохая примета.

В клинику я вернулся к закрытию. Денисов сдавал смену коротко и по существу: два плановых осмотра, оба без сюрпризов, выручка в кассе, записи в журнале и, отдельной строкой, в его блокноте.

Мы уже гасили свет в приёмной, когда сверху, из-под потолка стационара, спланировала белая тень и с чеканным стуком приземлилась на стойку администратора. Феликс сложил крылья и вытянулся.

– Товарищ главврач! Разрешите обратиться по вопросу, не терпящему отлагательств!

– Разрешаю, – ответил я.

– Докладываю обстановку! Завтра в восемь ноль-ноль на объект прибывает неучтённый контингент! При этом во вверенном мне стационаре размещены нелегалы в ассортименте и особо охраняемый объект за ширмой! – Феликс сделал паузу и снизил голос: – Требуется протокол допуска. Без протокола не могу гарантировать режим секретности. Строителям хватит одной открытой двери, товарищ главврач.

Я хотел было отшутиться, но не стал. Сова была права по всем пунктам. Несколько посторонних человек на объекте, дверь стационара на обычной защёлке, а за этой дверью говорящая сова без документов, невидимый хамелеон, геккон, которого по бумагам не существует, и дракон, которого не существует по всем бумагам сразу. Одна открытая дверь, один любопытный отделочник с телефоном, и все мои тщательно выстроенные легенды посыплются быстрее старой штукатурки.

– Протокол будет, – сказал я. – Работаем так. Стационар с завтрашнего утра объявляется карантинной зоной. На дверь вешаем табличку: «Карантин. Инфекционный контроль. Не входить». Легенда для бригады, внутри агрессивный заразный зверь на строгой изоляции. Вопросы бригады переадресуются мне. Дверь держим закрытой всегда, вход только для своих.

– Принято! – Феликс аж приподнялся на лапах. – Разрешите уточнение. Кто обеспечивает звуковое сопровождение легенды?

– Звук обеспечит Пуховик. Договорюсь с ним лично, ему понравится.

Из глубины стационара, из вольера, донеслось вопросительное «фр-р?», а следом пробный раскат на нижнем регистре, от которого дрогнули стёкла шкафа с кормами. Четвёртый уровень, подростковый энтузиазм и полное отсутствие сценического стеснения. Легенда получала голосовое сопровождение экстра-класса.

– И последнее, – Феликс приосанился. – Ходатайствую о назначении меня комендантом карантинной зоны. С правом останавливать и досматривать.

– Останавливать – да. Досматривать, только с моего разрешения.

– Есть досматривать с разрешения! – в жёлтых глазах горело удовлетворение служаки, дождавшегося настоящего дела. – Заступаю немедленно. Разрешите идти готовить рубежи?

Я разрешил. Уже от дверей я слышал, как он вполголоса инструктирует стационар: «Товарищи! С завтрашнего дня объект переходит на осадное положение…» Судя по отсутствию возражений, личный состав отнёсся к осадному положению с пониманием. Или спал.

Мы с Денисовым задержались ещё на десять минут, поделили завтрашний день. Приём ужимаем, тяжёлые манипуляции не назначаем, под перфоратор оперируют только сапёры, а с Алишером я договорюсь о часе тишины после обеда, на осмотры нервных. Денисов записал и это. Блокнот у него, по моим прикидкам, подходил к середине.

Дома же пахло хлебом.

Запах встретил меня ещё на лестнице, за пролёт до двери, и вёл до самой кухни. Первый хлеб из профессиональной духовки стоял на решётке посреди стола, круглый подовый каравай с надрезом крестом, с коркой того самого цвета, за который пекари готовы продать душу. Олеся крутилась рядом.

– Ты вовремя! Он ещё горячий, резать опасно, мякиш сомнётся.

После чего взяла нож и отрезала мне горбушку. Логика тут не ночевала, но с логикой в этом доме и не спорили, горбушка, хрустнув, легла мне в ладонь, сверху лёг кусок масла, и следующие минуты я был занят исключительно тем, ради чего человечество вообще придумало печь хлеб. Духовка, кстати, действительно урчала. Я прислушался и решил считать это конвекцией повышенной душевности.

За хлебом я отчитался о прожитом дне. Про Пупика, шпаклёвку и опрыскиватель Олеся слушала, зажимая рот ладонью, а на «он теперь медицинский» не выдержала и хохотала так, что леопардёнок прибежал из эркера проверять обстановку.

– И он его купил? Опрыскиватель этот?

– Купил. Инструмент, спасший пациента, не бросают. Стоит теперь в клинике.

– А батя этот, значит, собаку к тебе привезёт, – Олеся отломила себе корку. – Смотри, Миш. У тебя так вся клиентура скоро будет из тех, кого ты по магазинам и подворотням спасал.

– Она у меня примерно так и набирается. Сарафанное радио, отделение экстренной помощи.

Телефон зазвонил, когда я тянулся за второй горбушкой. На экране высветилось «Мама».

– Мишенька! – начала мама, и по одной этой интонации я понял, что разговор пойдёт по заранее утверждённому плану, моё участие в котором предусмотрено согласием. – Как ты? Как здоровье? Кушаешь нормально?

– Нормально, мам. Прямо сейчас кушаю. Хлеб домашний.

– Хлеб, – со значением повторила мама. – Домашний. Так. Мишенька, а выходные, между прочим, наступили и прошли. Ты нам что обещал на годовщине? Ты обещал привезти Олесю на смотрины. Мы с отцом ждали, я стол прикидывала.

Я мысленно застонал. Обещание действительно было. Отпираться бесполезно, переносить опасно.

– Мам, у нас переезд был. Коробки до сих пор стоят нераспакованные. Ремонт в клинике начинается, бригада завтра заходит…

– Значит так, – мама даже не стала делать вид, что слушает про бригаду. – Или ты её привозишь, или… Миша, ну сколько можно от матери прятать хорошего человека?

Дальше я наблюдал за собственным ртом со стороны. Рот открылся и голосом, подозрительно похожим на мой, произнёс:

– Да чего прятать. Приезжайте к нам на новоселье, сами всё увидите. И квартиру, и Олесю.

На кухне стало тихо. Олеся застыла с ножом над хлебом. Я замер с трубкой у уха. Кажется, я собирался сказать что-то совсем другое, про «после ремонта» и «созвонимся в конце месяца», но между намерением и ртом мама успела вставить своё «сколько можно», и переговорный контур замкнуло.

– Лёш!.. – радостно закричала мама куда-то в сторону, зажав неплотно трубку. – Лёша! Миша нас на новоселье зовёт! К ним! Да, с Олесей познакомимся!.. Мишенька, мы приедем на днях. Соберёмся и приедем, я только пирог испеку. Ты не суетись, мы по-простому, позвоним и приедем!

– По звонку, мам. Обязательно по звонку, – успел вставить я, но трубка уже пела гудками отбоя, мама ушла праздновать победу.

Я положил телефон на стол и некоторое время смотрел в стену.

– «Позвоним и приедем», – повторил я вслух. – Это значит, свалятся как снег на голову. В любой день. С пирогом.

Олеся, вместо того чтобы разделить масштаб катастрофы, засмеялась. Смеялась она до слёз, придерживая хлеб, чтобы не уронить.

– Ну наконец-то познакомимся, – выговорила она. – А то «мама, папа» какие-то мифические. Хлеба у нас теперь много, прокормим. Миш, ну чего ты как на приговоре сидишь?

Чего-чего. Я уже мысленно шёл по квартире с инвентаризацией, договор аренды клиники на стол не класть, кредитные бумаги в ящик, конверт с тиснёной карточкой аукциона убрать так, чтобы мама не нашла даже случайно.

Потому что если мама найдёт приглашение на закрытый аукцион, вопрос «Мишенька, а что это» будет только первым в списке, и аура у этой истории ей точно не понравится.

Список я озвучивать не стал. Пусть хоть кто-то в этом доме готовится к гостям с радостью и печёт под это дело хлеб.

* * *

Орлы Алишера прибыли в восемь ноль-ноль, чем сразу подкупили. За две жизни я видел много бригад, и пунктуальные среди них попадались реже говорящих сов.

Семь человек в одинаковых спецовках выгружали инструмент из фургона быстро и без суеты, а сам Алишер сиял так, что утреннее солнце на его фоне смотрелось экономным вариантом.

– Михаил Алексеевич, дорогой! Доставка твоя пришла в семь сорок, всё принял, пересчитал, гипсокартон ровный, хвалю магазин! Показывай фронт работ, и мы начнём делать тебе красиво!

Экскурсия по фронту заняла десять минут. Тут ломаем, тут не трогаем, эта стена несущая, розетки по схеме, схему Алишер держал в руках и кивал в правильных местах. У двери стационара, украшенной с утра свежей табличкой 'Карантин. Инфекционный контроль. Не входить, я остановился и выдержал паузу.

– Теперь важное. За этой дверью карантинная зона. Там животное на строгой изоляции, оно агрессивное, заразное, в контакте смертельно обидчивое. Дверь не открывать ни при каких обстоятельствах. Что бы вы ни услышали, кто бы вас ни позвал. Вопросы по этой двери задаёте лично мне.

– А что за животное? – с опаской спросил самый молодой из орлов.

– Тебе честно? Не советую выяснять. Прошлый любопытный до сих пор пальцы пересчитывает.

Из-за двери, точно по репетиции, донёсся звук. Утробный, низкий, с морозным присвистом на выдохе раскат, от которого у бригады выпрямились спины, а по нижней кромке двери, издевательски медленно, выполз язычок инея.

– Э, – сказал самый молодой и отступил на шаг.

– Слушай, а чего у вас от заразы холодом тянет? – нахмурился бригадир, мужик тёртый и потому подозрительный.

– Криогенная изоляция, – не моргнув, ответил я. – Вирус боится тепла. Поэтому если из-под двери тянет холодом, значит, система работает и все живы. Начнёт тянуть теплом, бегите.

– Понял тебя, Михаил Алексеевич, – сказал Алишер. – У меня правило железное, чужие двери не трогаем. А эту дверь мы вообще обходить будем по большому радиусу, да, орлы? Слышали доктора? Кто откроет, тому я сам пальцы пересчитаю, до заразы очередь не дойдёт!

Бригадир поразмыслил, решил, что такая логика ему нравится, и увёл орлов размечать перегородку. Я мысленно послал за дверь благодарность. В ответ пришло довольное, распираемое гордостью «фр-р»: Пуховик получил первую в жизни официальную роль и играл её с запасом.

Вторая линия утра радовала меньше.

Саня и Ксюша явились на работу вовремя, трезвые и образцовые. Саня перебрал и разложил инструмент, которого не касался месяцами. Ксюша отдраила стойку, обзвонила записанных на неделю и рассортировала корма по срокам годности. Работали оба безупречно. Денисов в середине утра неосторожно попробовал разрядить атмосферу и спросил, как прошло новоселье. Ксюша и Саня, находившиеся в этот момент в противоположных концах приёмной, окаменели с такой идеальной синхронностью, будто репетировали. Больше Денисов атмосферу не разряжал.

Друг с другом они не разговаривали. Вообще. Ни слова, ни взгляда, ни случайного столкновения в коридоре.

– Кирилл, передай, пожалуйста, что журнал записи у меня, – говорила Ксюша, глядя в стойку.

– Кирилл, скажи, что журнал мне не нужен, я по своему списку работаю, – не менее ровно отвечал Саня из подсобки, куда успевал испариться за мгновение до её появления.

Денисов носил журналы и реплики туда-сюда с каждым рейсом всё больше походил на курьера двух воюющих держав. К десяти утра он не выдержал и подошёл ко мне с немым вопросом на лице.

Ответил ему Феликс. Сова спикировала на стойку, проводила взглядом Ксюшу, скрывшуюся в смотровой ровно в тот момент, когда из подсобки выходил Саня, и вынесла вердикт:

– Докладываю. Брожение в личном составе перешло в стадию заморозки.

Помолчал и добавил с надеждой:

– Могу провести профилактическую беседу. По уставу. С занесением.

– Отставить беседу, – сказал я. – Занесением тут не лечится. Наблюдаем до обеда, потом вмешиваюсь я.

Феликс щёлкнул клювом, всем видом сообщая, что проверенные уставные средства в этой клинике опять отвергают ради новомодных методик, и улетел на жёрдочку наблюдать.

К полудню клиника напоминала фронтовой лазарет.

За стеной без пауз долбил перфоратор, и долбил он, по ощущениям, прямо в затылок. Пациенты в приёмной нервничали, хомяки застывали столбиками, коты рвались из переносок. Пожилой такс одной посетительницы завыл на особо длинной очереди так, что за стеной смолк даже перфоратор. Хозяев я переспрашивал по три раза, они меня тоже, и анамнез приходилось собирать в режиме допроса через стену звука.

– Чем кормите? – кричал я хозяйке морской свинки.

– Кормом! – кричала она в ответ. – А ещё она провода грызёт!

– Глистогонное давали⁈

– Провода, говорю, грызёт! Удлинитель съела!

На третьем круге мы с ней всё-таки нашли общую волну, и свинка, съевшая полметра удлинителя без всяких последствий для организма, была признана феноменом и отпущена с рекомендацией прятать провода.

Один кот на плановом осмотре сорвался со стола, ушёл свечкой на шкаф с кормами и оттуда высказал мне всё, что думает о современной ветеринарии. Снимал я его по методике Жорика, почёсыванием и терпением, и добавил себе в план дня пункт, договориться с Алишером о тихом часе прямо сегодня, пока на шкафу не собралась коллекция зверей.

Стационар держался. Звери сидели по вольерам, накрытым пледами от стресса, Феликс расхаживал по жёрдочке, как комендант по крепостной стене, а Пуховик после каждой особо злой очереди перфоратора выдавал ответный раскат, из принципа, кто тут, в конце концов, агрессивный и заразный. Тревожил меня только Вэллор. За ширмой было тихо, жар шёл ровный, но при каждом ударе за стеной по куполу пробегала едва заметная дрожь. Я заглядывал к нему трижды, клал ладонь на тёплую скорлупу и держал, пока дрожь не унималась. Эмпатическая тишина в такие минуты казалась мне особенно громкой.

Но хуже перфоратора, хуже воя таксы и хомячьих обмороков была тишина, натянутая между двумя моими сотрудниками. Ксюша ассистировала мне на осмотрах молча, подавала инструменты без единой моей подсказки и смотрела строго в лоток.

Саня возникал в помещении, делал дело и испарялся. Работать это мешало сильнее любого ремонта, клиника у меня маленькая, и когда в ней перестают разговаривать двое, молчание слышно из каждого угла.

К обеду я понял, что с меня хватит.

Момент подвернулся сам, запись опустела, посетители рассосались, а бригада ушла на перекур, и перфоратор смолк. Я снял перчатки, вымыл руки и поймал обоих:

– Ксения. Александр. Оба в стационар. Быстро.

Сработали рефлексы, полное имя плюс интонация, и через полминуты оба стояли посреди стационара, старательно глядя в разные стороны. Ксюша изучала аквариум геккона. Саня разглядывал потолок с интересом первооткрывателя.

Я вошёл следом и закрыл за собой дверь с табличкой «Карантин». Даже Пуховик в вольере приглушил дежурный рык до вежливого ворчания, момент он чувствовал безошибочно. Я повернулся к этим двоим. И строго спросил:

– Так. Ну-ка быстро рассказывайте, что между вами происходит.