Текст книги "Царство. 1951 – 1954"

Автор книги: Александр Струев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

29 июня, понедельник

– Ты, Вано, известие слышал? – спросил седой Резо, зайдя в кабинет заведующего кремлевской столовой.

– Не называй меня Вано! – взвился генерал-шашлычник.

– Извини, Иван Андреевич, извини!

Шашлычник вытянул руку, указывая на стул:

– Сядь!

Старик сел и уныло продолжал:

– Похоже, надо вещи паковать. Директора ресторана «Прага» вчера прогнали.

– Работать надо лучше! – выдавил завстоловой. – А ты стал лодырничать! Что за продукты возишь? Говядина – страсть! Где ее разыскал?!

– Что ерепенишься?! Я тебе в отцы гожусь! – подскочил генерал-закупщик. – Ты передо мной – сопляк!

– Прости, Роман Андреевич! – смутился завстоловой.

– Разошелся, на старших кричит! – не успокаивался пожилой генерал.

– Ну, прости, прости, сгоряча!

– Сгоряча! Причем тут говядина? Для столовой мясо я в общей закупке беру, как было заведено! Я исклучително начальством занимаюсь, первыми лицами, вот там – мясо, как пух!

– Извини, сорвался! – привстав в знак уважения, извинялся сталинский шашлычник.

– Считай, я ничего не слышал! – смилостивился седой грузин. Его грузное тело с трудом умещалось на фанерной сидушке стула.

– И я, дядя Резо, сижу на углях, жду, когда скажут кабинет освобождать, – упавшим голосом признался зав кремлевской столовой.

– Как бы хуже не было! – ерзал на стуле толстый грузин.

– Куда ж хуже?

– Куда-куда? В тюрьму! Василий Иосифович сидит, Лаврентий Павлович арестован, сына Серго и Нину Теймуразовну в Лефортово повезли.

– Куда катимся?! – задохнулся от возмущения сталинский шашлычник.

– Э-э-й! – выдохнул пожилой генерал. – Я, Ваня, с завтрашнего дня форму снимаю, хватит в генеральском кителе расхаживать, ворон дразнить, и ты не выпячивайся. Сейчас надо ниже воды, ниже травы!

– Вторые сутки не сплю, – тер виски завстоловой.

– Я коньяка выпью и засыпаю.

– Не злишься на меня, Роман Андреевич, что сорвался?

– На старого человека голос повышать – последнее дело!

Вано привстал и страдальчески посмотрел на благодетеля.

– Проехали, прощаю! – со вздохом проговорил старик и снова заерзал на неудобном стуле. Он нечасто заходил к родственнику. – Я, знаешь, сел вчера перед окошком и поплакал. Иосифа Виссарионовича вспомнил, золотое сердце! И за Лаврентия Павловича душа разрывается, что с ним сделают?

30 июня, вторник

Новая докторша была из Оренбурга, лет тридцати, обаятельная, маленькая. Сразу после интернатуры ее распределили на кафедру знаменитого профессора Виноградова, который лечил самого Сталина, а потом по нашумевшему делу врачей-отравителей очутился в тюрьме. Он-то и рекомендовал молодого специалиста в Лечкомиссию Кремля. Так и попала Татьяна Федоровна в больницу на Грановского. Нина Петровна стала называть ее Танечка, и все так стали звать, а она и не обижалась. Докторша сразу понравилась Никите Сергеевичу. Он даже разрешил регулярно измерять себе давление и дал согласие на прием лекарств. Раньше такого с ним не случалось, таблетки с ходу летели в окно.

– Обойдусь без химии! Дед мой на свежем воздухе до восьмидесяти трех лет прожил, прадед – до девяноста, и не один доктор их не обслуживал, а они жили себе и жили. Воздух, солнце и правильное питание – вот залог долголетия, а не шприц с иголкой! Когда Сталина шандарахнуло, никто его из могилы не вытянул, ни один профессор!

Но с Танечкой, Татьяной Федоровной, пациент вел себя дружелюбно. Она сумела отыскать к Никите Сергеевичу подход. Вид у нее был искренний, глаза улыбались, про болезни разъясняла обстоятельно, точно лектор, как такую не слушать? Дети тоже полюбили Таню, особенно маленький Илюша.

У Татьяны Федоровны Белкиной была дочь пятнадцати лет, которая занималась музыкой и танцами, и престарелая мама. С мужем они не жили, еще до рождения девочки муж-милиционер из семьи ушел. Жилплощадь докторше предоставили в коммуналке на Арбате. Как она перешла к Хрущеву, пообещали отдельную квартиру, но светлую комнату с высокими потолками, аж в тридцать шесть квадратных метра, в самом сердце Москвы, терять не хотелось, ведь новостройки велись на окраинах, а дочке скоро в институт поступать.

Когда на Тане не было медицинского халата, наряд ее украшали бессмысленные безделушки, чаще всего присутствовала длинная серебряная цепочка с несуразным кулоном-часами, которые не всегда точно указывали время, а к груди была приколота малахитовая брошь, словом – сплошная нелепость! Но раз Никита Сергеевич замечания не дал, никто к этим чудачествам не придирался.

– Что, Таня, пугать меня пришла? – спрашивал Хрущев, усаживаясь перед доктором.

– Зачем пугать. Сейчас вас послушаю, померяю артериальное давление – и все. Давайте руку!

– На! – закатывая рукав, соглашался пациент. – Как мерить начнешь, давление сразу подскочит, потому что волнуюсь, боюсь вас, кудесников!

– Ничего не подскочит, вы себя на такое не настраивайте. А если и пошалит, мы лекарство нужное дадим, и ничего страшного! Главное, своевременно лекарство принять, – и Танечка старательно накачивала манжетку.

Никита Сергеевич сидел смирно.

– Чуть выше нормы, – сообщала она. – Абсолютно не страшно!

– У меня от одного вашего медицинского облика коленки трясутся, – не унимался Никита Сергеевич, – и сердце из груди выпрыгивает!

– Давление у вас не опасное и соответствует возрасту. Подобные скачки дело обычное. Чуть повышено, но в принципе – норма, сто сорок пять на сто. Нижнее, конечно, высоковато. Подумаем, как с ним бороться. Вы себя хорошо чувствуете?

– Отлично чувствую.

– Голову не давит?

– Ничего не давит!

– Прекрасненько! А лекарство примем, – протягивая порошки и стакан с водой, говорила Таня. – Запивайте как следует, надо до конца воду допить, чтобы лекарство лучше усвоилось.

– Зачем тебя слушаю? – допив до конца, вздыхал Никита Сергеевич.

– Потому что я вам добра желаю.

Хрущев успокаивался, уже не переживал за давление, не думал, что ночью неожиданно умрет. Последнее время он панически боялся смерти.

– Давайте на другой руке измерим?

Никита Сергеевич притих, но руку подставил.

– А здесь сто тридцать пять на девяносто пять, совсем хорошо!

Пациент облегченно вздохнул.

– Будем за вашим давлением следить, – улыбнулась врач. – А теперь поднимите рубашечку, я вас послушаю.

Хрущев покорно подчинился.

На следующий день после появления у Хрущевых новой докторши Андрея Ивановича Букина утвердили начальником хрущевской охраны. Серов против этого назначения не возражал и, главное, Нина Петровна букинскую персону одобрила. Андрею Ивановичу присвоили звание подполковника. Невиданное дело – в тридцать три года стать подполковником государственной безопасности!

– Не расслабляйся, парень! – глядя в счастливые глаза офицера, предостерег Хрущев. – И не зазнавайся, а то быстро на дно пойдешь. Понял?

– Понял, Никита Сергеевич. Огромное вам спасибо!

– Мне-то за что, себя благодари.

5 июля, воскресенье

В это воскресенье хрущевский дом пустовал: Сергей посещал дополнительные занятия в институте, Рада была приглашена к подруге на день рожденья, Илюша подкашливал и лежал в постели, к Ирише пришел учитель рисования. Никита Сергеевич скучал, ему не хватало общения с детьми, а тут все комнаты пусты! Выходные он старался проводить с семьей. Нина Петровна выпроводила мужа гулять, а сама поспешила кормить больного Илюшу.

Глава семейства два раза прошел положенный маршрут, а после устроился в беседке перед домом и долго смотрел то на реку, то на лес. Небо было пасмурно, дул сырой, липкий, стылый ветер, какой всегда дует после упорных понурых дождей, на сердце делалось пустынно и только воспоминания выводили из меланхолического оцепенения, оживляли; припоминалась родная деревенька под Курском, отец, мать, первая жена и «друг» Серега из соседнего дома, который все на нее поглядывал.

Почему Хрущев вспомнил про Серегу? Тогда молодой, по уши влюбленный в юную жену паренек холодел, видя назойливые, чересчур откровенные взгляды молодцеватого соседа. Ефросинья была красавица! Наверное, с того случая стал Никита Сергеевич насторожен, сделался скрытным, начал прикидываться глуповатым, простоватым и перестал доверять людям. А ведь как раньше думал: если дружба – то дружба навек! Именно тогда пришло на ум, что в жизни не все по-писаному. «Жизнь – это тебе не пирожок с малиной!» – любил повторять мудрый отец. Отец давно умер, а слова его так и звучали в голове. От прошлого тянуло хорошим, родным. Припомнил Никита Сергеевич, как пацанами до поздней ночи носились по двору; забравшись в пахучий, пушистый стог сена, лежа на спине, считали в небе бесчисленные звезды; выдумывали страшные истории, до заикания пугая друг друга; часто, оседлав лошадей, уходили в ночное, жгли костры, ловили рыбу и варили душистую уху.

– Детство, детство! – душу захлестывали пахнувшие бесконечным счастьем воспоминания.

Прямо у беседки рос молодой дубок. Высотой он был чуть больше метра, с упрямыми раскидистыми ветками в крупных листьях. Дубок изо всех сил рвался к небу. Никита Сергеевич подошел к деревцу, убрал из-под молодого ствола сухие сучья, разрыхлил кусочком найденного рядом стекла землю, сломал разлапистую ветку сирени, загораживающую голубеющее небо, и проговорил:

– Теперь хорошо пойдешь!

Дома, в родной Калиновке, росла во дворе старая груша, под ней маленький Никита спасался в жару от палящего солнца, а если дождь – садился под упругие раскидистые ветви и мог часами сидеть, наблюдая, как все вокруг, кроме его надежного укрытия, атаковала вода.

– Родной дом, родная деревня, родные милые места! – шептал Хрущев и вдыхал дурманящие запахи нескончаемых российских лугов, дымчатую терпкость подмосковного лета, вдыхал, не мог надышаться и тихо радовался – что остался живой, что уцелел! От прикосновения к цветам, к травам, к листьям на душе становилось чище, хотелось дышать полной грудью, жить. Только так, оставаясь один на один с природой или балуясь с малыми детьми, он оживал, оттаивал, очищался от скверны, которая как вязкая смола липла со всех сторон, неизбежно превращая человека в дикое, страшное, доисторическое существо!

Никита Сергеевич снял шляпу и подставил голову солнцу. Умопомрачительное спокойствие царило кругом, но сердце никак не могло успокоиться, колотилось, спешило. Вчера арестовали Берию.

– Как он там, великий Лаврентий? – пробормотал Хрущев. – Не сладко поди?

Но арестовали не только друга Лаврентия – арестовали его жену, сына, многочисленных приближенных, всяческих подручных, даже парикмахера жены сына! – и никак не могли остановиться: новые и новые списки готовила прокуратура. Аресты санкционировали Молотов и Каганович, да и Ворошилов высказал свое «Фи!», одобряя жесткие инициативы Вячеслава Михайловича.

«Копайте глубже!» – требовал он.

– Копать! Сажать! Что за напасть у нас, чуть что – сажать?! – хмурился Никита Сергеевич. – При Иване Грозном на кол человека сажали, и сейчас не лучше. Мы как варвары! Васька Сталин сидит, бериевские сидят, полстраны под замок заперли, а кругом ходят, улыбаются, нам, как с гуся вода. И впрямь – проклятые!

10 июля, пятница

Две последние недели члены Президиума вели в коллективах разъяснительные беседы о перерожденце и замаскированном предателе Берии, рассказывали людям, какой он негодяй, какие, прикрываясь именем бессмертного Сталина, творил беззакония и безобразия, и что задумывал совершить государственный переворот! Следственные органы представили тому неоспоримые доказательства: выяснилось, что еще в 1915 году Берия был завербован в Баку муссавистами, сотрудничал с английской разведкой, с тех пор и продался врагам. Откровения руководителей партии и правительства потрясли трудящихся: «Значит, вот кто устраивал расправы, аресты, расстрелы?! Значит, Берия виноват!» – роптал народ, и никак больше не клеилось к гнусной фамилии прекрасное слово «товарищ»!

– Как Берии удавалось столько лет дурачить самого Сталина? – поражались на собраниях.

– Пользовался слабостью старого человека! – разъяснял Маленков.

– Они с товарищем Сталиным были земляки, Берия за его матерью ухаживал, вот и купился Иосиф Виссарионович, – объяснял наивным гражданам Ворошилов.

– Конченая паскуда! – охарактеризовал предателя Каганович.

Резонанс арест Берии получил огромный, и не только в Советском Союзе и в странах народной демократии, но и в во всем мире. Президиум ЦК был удовлетворен, сочувствия к Берии у народа не осталось.

– Теперь страна задышит полной грудью! На волю возвратятся невинно осужденные и оклеветанные люди, – заверил на собрании работников железнодорожного транспорта товарищ Хрущев и подытожил: – Мешал сволочь Берия выполнять основной завет социализма – все во имя человека, все во благо человека! Но теперь сами видите – работает Советская Конституция, Центральный Комитет работает, и человек теперь – не пустое место!

11 июля, суббота

Котенок жалобно пищал. Как он взобрался на дерево? Чей это котенок? Откуда появился? На высокой липе, той, что раскинула ветви напротив кухонной двери, махонький пушистый комочек душераздирающе мяукал целый час.

– Снимите животное, ведь жалко! – проговорила сердобольная Тоня. Другая повариха в ответ махнула полотенцем:

– Мало нам блудных котов, они только заразу разносят! – Кухарка подошла к приоткрытой на улицу двери и с силой захлопнула ее.

– Ведь живое существо, до чего ж вы бессердечные! – всплеснула руками Тонечка. – Сама снимать пойду!

– Вот смена кончится, и лезь на дерево!

– И полезу! – разозлилась на подругу Антонина. – Может, я прям сейчас слажу!

– Нашлась жалостливая, сначала отпросись!

Неприятный разговор между поварихами разгорался, а котенок продолжал истошно пищать, да так, что даже за закрытой дверью его было слышно.

– Дожарю блины и пойду отпрашиваться! – всхлипывая, скорее от обиды на подругу, но и, разумеется, от жалости к животному, ревела Тоня. Она жалела животных, даже куриц, которых держала дома, не убивала, одна жила у нее целых шестнадцать лет! Курицы исправно неслись и это совершенно ее устраивало. Узнав о подобном чудачестве, соседи в недоумении переглядывались: «Небось и хоронить курицу удумает! Вот ненормальная!» А Тоня не понимала, как можно на родную живность руку поднять. Выливая тесто на сковороду, она торопилась, от волнения и спешки некоторые блины подгорели. Посмотрев на свою неловкую работу, Антонина пуще расплакалась.

– Рева! – злорадно усмехалась Маруся.

В это время в куне появилась Нина Петровна, за ней хвостиком приклеился Илюша.

– Что, блинчики? – спросила хозяйка и наткнулась на заплаканную Тоню.

– Простите! – всхлипнула та, утирая слезы полотенцем. – Сгорели!

– Что тут случилось? – нахмурилась Нина Петровна.

– Котенка ей жалко! – ответила Маруся.

– Он на дереве, – всхлипнув, попыталась объяснить Тоня.

– Какого еще котенка?

– Котенка?! – высунулся из-за мамы Илюша, а потом устремился к двери, на которую указала повариха, и, распахнув ее, вмиг очутился на улице.

За ним устремилась мать и все остальные.

– Он там сидит, мяучит! – показывая на верхушку дерева, прокричал взволнованный мальчик. – Котя, Котя, слезай! Иди к нам!

Нина Петровна тоже смотрела вверх. Она не одобряла домашних животных, но ее Илюша по собакам и по кошкам умирал. Стоило где-нибудь наткнуться на кошку или встретить щенка, увести мальчика было невозможно.

– Мамуля, надо его спасать! – он тряс маму за рукав. – Спасем? Спасем?! Если котик упадет, то разобьется! – мальчуган не на шутку встревожился.

Нина Петровна хмурилась.

– Поди скажи, чтоб сняли! – с суровой интонацией в голосе проговорила хозяйка и посмотрела на Марусю. Та скинула фартук и бросилась на улицу, к охране.

– Давно он здесь сидит? – спросил Илюша.

– Давно плачет! – ответила Тоня, благодарно глядя на Нину Петровну. – Без вас бы помер!

– Надо торопиться! – теребил маму Илья.

Услышав голоса, котенок замяукал жалобней.

– Спасем тебя, Барсик, не бойся! – подбегая к дереву, прокричал Илья. – Я назову его Барсиком!

Наконец, в сопровождении капитана Литовченко, который нес лестницу, появилась Маруся. Сергей сегодня был дома, и его водитель не был занят.

Лестница оказалась коротка, не доставала до нужного места. Взобравшись на последнюю ступеньку, Литовченко безуспешно пробовал дотянуться до кота.

Илья от волнения расплакался:

– Надо его скорей спасти!

– Что теперь, дерево пилить? – озадаченно проговорила Нина Петровна – ведь если котенка не снять, мальчик не успокоится. Увести ребенка в дом теперь не представлялось возможным.

Литовченко смерил взглядом высоту.

– Я за ним слажу!

– Как это? – переспросила хрущевская супруга.

– Заберусь на дерево. Достанем, Нина Петровна!

Офицер соскочил с лестницы, скинул пиджак и стал проворно забираться наверх. Перебираясь с ветки на ветку, он приближался к несчастному зверьку, и наконец, попробовал дотянулся до котенка рукой. Недолго думая, котенок прыгнул ему на руку и вцепился в нее. Спасатель, неуклюже, чтобы не причинить зверьку боль, прижал животное, и начал осторожно спускаться, а спускаться всегда тяжелее, чем лезть наверх. Когда до земли оставалось чуть больше метра, кот, напоследок оцарапав спасителю щеку, изловчился, спрыгнул на землю и припустил к забору.

– Лови! – пронзительно закричал Илья и кинулся вдогонку за беглецом. Поварихи и мать помчались за ним, Илюшу скоро нагнали, а вот поймать кота так и не получилась.

– Он к маме побежал, – объяснил мальчику исцарапанный офицер. – Побудет у мамы и сам к тебе придет.

– Придет ко мне в гости? Правда? – успокаиваясь, проговорил Илюша.

– Конечно, ведь ты его спас, – невозмутимо отвечал водитель Сергея.

– Я спас! – гордо произнес Илья.

– Ты у меня герой! – похвалила Нина Петровна. – Кота спас, теперь давай блинчиков покушаем?

– Давай! – согласился сынок. – А хорошо, что мы его с дерева сняли?

– Очень хорошо!

– Он славный!

– Славный! Девочки, давайте нам блинов! – распорядилась Нина Петровна, и бросив благожелательный взгляд на Литовченко, добавила: – Подождите здесь, я к вам доктора пришлю.

13 июля, понедельник

Генерал-полковник Серов привез Никите Сергеевичу новый аппарат правительственной связи под названием «ВЧ». При связи этой, предназначенной для особо секретных разговоров высших государственных лиц, использовались технологии на высоких электрических частотах, обеспечивающие максимальную защиту переговоров.

– Красивый аппарат, – похвалил Никита Сергеевич, – и трубка удобная, – несколько раз прислонив трубку к уху, отметил он.

– Такая связь обеспечивает полную секретность переговоров, – уточнил Серов.

– Уверен, что полную? – недоверчиво спросил Секретарь ЦК.

– Мы с вами в курсе, конечно, будем, – откровенно признался генерал. – Для чего ж эту связь делали?

– Значит, в курсе будем! – протянул Хрущев. – И еще тот, кто слушает, в курсе будет, и тот, кто на бумагу разговор перепишет, словом, все знать будут, о чем мы с тобой трепались.

Никита Сергеевич потерял к «ВЧ» всякий интерес, встал, подошел к столику возле окна, на котором стоял графин, прикрытый белой салфеткой, и налил себе морковного сока.

– А-а-а! – выпив, протянул он. – Мировое дело морковь, сплошная польза!

Министр госбезопасности все еще крутил в руках телефонный аппарат.

– Раньше, Ваня, записками обменивались, черканул на бумажке несколько строк и передал с надежным человеком, лучше безграмотным, и то секретности не получалось. Когда двое знают, значит, уже все в курсе. А ты – «ВЧ»! Когда-нибудь каждый человек будет носить в кармане небольшой телефонный аппаратик и из любого места сможет звонить куда вздумается, хоть в Австралию!

– Скажете тоже! – ухмыльнулся генерал-полковник. – А провода куда? С проводами-то далеко не уйдешь!

– Не будет, Ваня, никаких проводов. Будет небольшая коробочка со спичечный коробок, и звони куда вздумается.

– Вы прямо фантазер!

– Ладно, давай ближе к делу. Что там стряслось, что сказать хотел?

Серов нахмурился:

– Немец убежать хотел.

– Какой немец?

– Из немецких научных работников, доктор Гайб.

Около трехсот немецких ученых, те, что при Гитлере работали в Берлинском институте физики кайзера Вильгельма, с 1945 года, в качестве вольнонаемных, трудились над созданием атомной бомбы в советских закрытых учреждениях.

– Да что ж это такое! Мы им все условия создаем, отдельные квартиры предоставляем, деньжищ отваливаем, а они бегут?!

– Единственный случай за много лет. Гайб давно из коллектива выбивался, много пил, с женой не ладил, – объяснял Серов. – Остальные немцы добросовестные. Тут, Никита Сергеевич, огульно подходить нельзя, немцы для бомбы немало сделали, спросите Курчатова.

– Никого я спрашивать не буду! Этот доктор враг нашей Родины! Куда его понесло?

– Каждое лето он бывал в Москве на лечении, жил в квартире Первого Главного управления на Фрунзенской набережной. Вчера, в два часа дня, машина отвезла его в Боткинскую больницу, Гайб попросил шофера приехать за ним через три часа. Машина тоже была из Первого Главка. Но в клинику он не пошел.

– А куда пошел?

– В канадское посольство.

– В канадское посольство?! – охнул Хрущев. – А где ваши, твою мать, были?!

– Моих не было. За физиков режимники Ванникова отвечают. С 1951 года сопровождение с немцев-физиков сняли.

– Кто до такой дури додумался?!

– Есть резолюция Берии.

– Причем тут Берия? Берия враг народа! – потрясал руками Хрущев. – Вы-то должны думать!

Генерал-полковник стоял понурясь.

– Чего молчишь, дальше рассказывай!

– Дальше Гайб пришел в посольство и зашел внутрь.

– Вовнутрь вошел, подлец!

– Да. И попросил политическое убежище.

– Что-о-о?!! – Хрущев подскочил с места. – Сбег, значит?!

– Нет, – покачал головой генерал. – Не получилось. Посла и офицера безопасности на тот момент в посольстве не оказалось, канадцы перепугались и ничего лучше не придумали, как попросить немца прийти на следующий день. И выдворили из здания.

Никита Сергеевич просиял.

– Свезло нам, Ваня! Ох, свезло!

– Да, удача необыкновенная.

– Где сейчас эта мразь?

– На Лубянке сидит.

– Вот и не выпускай его. – Хрущев смотрел беспощадно. – Если человек нам друг, значит друг, а если враг – то навсегда враг. С врагами коммунисты не нянчатся, врагов коммунисты уничтожают! Ты понял мою мысль?

– Понял.

– Сколько важных секретов он мог нашим противникам передать! Что ему известно?

– Много известно.

– Про закрытые города знает?

– Знает про Арзамас-16, он там работал.

– Значит, суть знает. Что ж, – причмокнул толстыми губами Хрущев. – На волю его выпускать запрещаю!

– Я это понял.

– Теперь, про остальных немцев. Их надо ограничить в передвижении, установить за каждым надежное наблюдение. Надежное, я подчеркиваю! Желательно изолировать от практической работы, отстранить от всякого рода информации. Хватит, потрудились! Как-нибудь сами справимся!

– По этому вопросу вам надо с Курчатовым говорить. Некоторые немецкие ученые с ним очень близки.

– Я зап-ре-ща-ю использовать в работе немцев! Запрещаю! – отчеканил Хрущев. – Вызову Курчатова и ему в лицо скажу!

– Вот вызовите.

– И пусть кто-то попробует мое распоряжение не выполнить! – бросал громы и молнии Никита Сергеевич. – Прямо здесь закопаю!

– Ванникову и Завенягину я ваш приказ передам. Они коммунисты, поймут по-партийному, а с Курчатовым вы уж сами.

– Сам, сам! А то бежать вздумал! А с этим доктором, – процедил Хрущев, – не церемонься. Отвезите его в больницу, раз он так болен, и пусть в больнице помирает, только по-быстрому, а то жена объявится или там еще кто.

– У него сердце слабое, – подсказал генерал.

– Меньше объясняй! – прикрикнул Хрущев. – Как думаешь, про закрытые города не просочилась информация?

– Не просочилась.

Созданная в начале 1943 года Лаборатория измерительных приборов под руководством физика Игоря Васильевича Курчатова экстренно занялась разработкой советской атомной бомбы, которая получила название «Программа № 1». К этому времени в Соединенных Штатах Америки, в Великобритании и Германии велись широкомасштабные ядерные исследования. К 1945 году у американцев атомная бомба имелась в наличии. Лаборатория измерительных приборов получила неограниченные права. При Лаборатории было создано специальное конструкторское бюро – КБ 11, которое исполняло практическую работу и на первых порах осуществляло общее руководство строительными и геологоразведочными работами. В местечке Саров, где испокон веков размещался Саровский мужской монастырь, за высокими монастырскими стенами, разместился особо важный объект – научный центр по переработке урана. Местечко сначала назвали город Кремлев, позже в документах стали использовать название «Арзамас-16». Именно здесь, вблизи Сарова, был построен первый наземный ядерный реактор, а потом и второй, и третий, и четвертый, и пятый – всего в Арзамасе-16 планировали разместить шесть реакторов. В систему Арзамаса-16 вошли заводы № 550 и № 813. В городе Озерске Челябинской области развернул работы горно-обогатительный комбинат № 817, специализирующийся на производстве компонентов ядерного оружия. Город Озерск получил специальное название «Челябинск-40».

В пятидесяти километрах от Красноярска, в толще Саянских гор, зарывшись на глубину двухсот метров, в непосредственной близости от Енисея, откуда поступала вода для охлаждения и куда предполагалось сбрасывать радиоактивные отходы, ускоренными темпами строилась серия подземных, защищенных от нападения с воздуха ядерных реакторов нового поколения, предназначенных для выделения оружейного плутония 239. Это место предложили именовать «Красноярск-26». Горно-химический комбинат Красноярск-26 должен был объединить три уран-графитовых реактора, с производительностью каждого котла по 0,5 тонн продукта в год.

А сколько подобных городов было заложено и предполагалось заложить? Сибирский химкомбинат – Томск-7, Челябинск-50, Касли-2, Свердловск-44 и 45, Златоуст-36 и другие. Закрытый институт Ленгипрострой – ГСПИ-11, проектировал ряд глобальных ядерных объектов. Некоторые стройки уже вышли на завершающую стадию. Ничто не могло остановить упрямое движение Советского Союза к цели, ничто и никто! Крупнейшие советские ученые: Ландау, Капица, Иоффе совместно с Зельдовичем, Флеровым, Щелкиным, Духовым, Доллежалем, Кикоиным, Харитоном, Александровым, Сахаровым и другими, отчаянно принялись за работу. Научным руководителем ядерного проекта стал профессор Игорь Васильевич Курчатов, и, конечно, очень пригодились советским ученым немецкие специалисты. Их помощь, особенно теоретическая, резко продвинула дело, один только Завод № 813 производил 140 грамм металлического урана-235 в сутки, на выходе был комбинат в Средней Азии, и много чего было в запасе.

Секретные города невозможно отыскать на карте, даже упоминаний о них нельзя было услышать, потому, как секретность в этом вопросе была исключительная. Законспирированные объекты таились среди непроходимых лесов, обнесенные многоярусными рядами колючей проволоки, усеченные следозащитной полосой, вдоль которой постоянно курсировали автоматчики. Тут и мышь не могла прошмыгнуть, не то что человек!

Сотрудники тайных городов получали другие фамилии, паспорта с прописками в Москве, Куйбышеве, Ленинграде, а сами на долгие годы пропадали в таежной глуши. Мало кого отпускали домой, а если отпускали, то со строжайшими инструкциями поведения. Каждый, кто выбирался из запретной зоны, опасаясь за свою жизнь и за жизнь близких людей, заикнуться боялся о том, где работает, назубок тараторя историю жизни, сочиненную в МГБ. Министерство государственной безопасности, под чьим неусыпным контролем находилась Программа № 1 и все, что к ней относилось, пристально следило за всеми и каждым, и смерть назначалась тому, кто даже полусловом обмолвится о государственной тайне. Так почему надо прощать немца? Порядок для всех один!

– Никита Сергеевич, распечатки мои читаете? – поинтересовался Серов.

– Читаю, читаю! – безразлично отозвался Секретарь ЦК.

– Что думаете?

– А что думать? Я от товарищей по партии, кроме злословия, ничего не жду, такие они гнилушки.

– Я не про людей, Никита Сергеевич, я про технику, – уточнил министр. – Четко работает, что скажете?

– Техника хорошая.

– Скоро мы на большом расстоянии сможем разговоры записывать, даже через толстые стены! – похвастался генерал.

– Это хорошо, что через стены, – одобрил Никита Сергеевич. – У тебя, Ваня, люди-то нормальные на подобных мероприятиях? Ведь черт знает, что меж собой несут, и кто – лучшие умы государства!

– Люди проверенные. Войну вместе отколесили, в каких только передрягах не перебывали. Разного насмотрелись, а уж наслушались! – покачал головой генерал-полковник. – Ситуация под контролем, не волнуйтесь!

– Надежных людей всегда мало, Ванечка! Сам по крупицам собираю, как золото. Только человек из золота часто в говно превращается, это тоже забывать не следует. Чай пить будешь?

– Угостите.

Хрущев распорядился про чай.

– По ядам что делать будем, Никита Сергеевич?

– По каким ядам?

– Лаборатория двадцать вторая яды производит.

– Зачем?

– Для спеццелей. Ручку портфеля особым составом помазал, человек портфель поносил, а через неделю помер; или, к примеру, в чай кристаллик безвкусный опустил, месяц, бедолага мучается, на сердце жалуется, и тоже – на тот свет. И заметьте, никаких следов, вроде умер как умер, – удовлетворенно закивал министр. – Вот вам и чаек!

– Я тебе нормальный чай наливаю!

– Ну, спасибо! – насупился генерал.

Министр госбезопасности бросил в стакан пять кусочков сахара и стал сосредоточенно размешивать.

– Не много сахара кладешь? – покосился на стакан Хрущев.

– Так кусочки ж маленькие!

– Маленькие! – передразнил Никита Сергеевич. – В больших количествах сладкое вредно! Диабет случается, слышал?

– Вроде не болею, – добродушно отозвался генерал-полковник и принялся за пастилу, которую в плоской вазочке подали к чаю. – Такая у нас лаборатория, – продолжал он, – двести семьдесят три человека в штате.

– Многовато.

– Там питомники: собаки, кошки, крысы с обезьянами. Кого только не держат для опытов. Три здания под Иваново занимает, и подсобное хозяйство есть. За хозяйством следить полагается и охрану содержать, а потом ученые-химики, их абы как не разместишь, люди интеллигентные!

– Свиней нет? – спросил Хрущев.

– Свиней? Нет, свиней нет, – оторвавшись от чая, ответил Серов.

– Хорошо.

– На заключенных сейчас опыты прекратили. Я, как в должность вступил, сразу распорядился, чтобы новых не везли. А тех, что были, всех использовали.

– Чего?!

– Немцы пленные оставались, гестаповцы особо опасные, палачи, им расстрел дали, ну их к науке и приобщили, – объяснил Серов. – Своих мы никогда на опыты не пускали, никого, даже самых отпетых.

Хрущев никак не реагировал, казалось, он смотрел сквозь собеседника.