![](/files/books/160/oblozhka-knigi-hroniki-odnoy-benzokolonki-345438.jpg)
Текст книги "Хроники одной бензоколонки"
Автор книги: Александр Лабрюфф
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)
Александр Лабрюфф
Хроники одной бензоколонки
© Éditions Gallimard, 2019
© Т. Петухов, перевод на русский язык, 2020
© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2020
* * *
Посвящаю Зоэ-Ли
1
В тумане, едва различимо, словно маяк, помаргивает синим неоновое «горизонт» – неисправная вывеска склада напротив.
2
Ночь. Пьяный клиент ковыляет к прилавку, изрыгая:
– Куда катимся, м-м-мать? Где, черт возьми, поэты?
Что ответить? Что тут скажешь? Он прав. Куда подевались поэты? Пара покупателей, ищущих счастья на полках холодильника, опасливо косятся. Пьяный кричит:
– Барбара! Вернись! На помощь!
Те двое замирают с куриными сэндвичами в руках. Пьяный мужчина расплачивается за полный бак и пиво, что-то бормоча сквозь зубы. Я смотрю, как он уходит. В камерах наблюдения: будто хромой фламинго. Шорох автоматических дверей. Он зигзагом идет к своему авто у пятой колонки.
В Китае цифра пять – это Ву, ничто, пустота. Начало и конец всего. Это символ не-деяния, не-бытия, бензоколонщика.
3
Он заводит мотор и уносится вихрем. Его «Лэндровер» исчезает в окутавшей парижские пригороды американской ночи.
4
Выхожу покурить. Никого нет. Свобода. Легкость. Наконец-то безделье. Уже полночь. И тем не менее сквозь туман я различаю силуэт тяжеловеса. Стоит на грузовой парковке, в глубине.
Вдруг – мычание. Это корова. Корова мычит в ночи. Странная, поэтическая сила этого «му» в плотном тумане. Я замираю. Выжидаю. Клочья низких облаков медленно движутся, садятся на крышу заправки. Другое стадо туманных барашков трется о колонку номер три, расплывается свечением у неоновых вывесок, фонарей, поглощая все.
Бензоколонка – только туманное воспоминание.
Через пару минут снова мычат две коровы. Звук идет от большого грузовика. По окружной несутся машины: глухой шум. Дыхание. Дым от сигареты, повисшей у меня на губах. И снова мычание. Я думаю: до чего берет за душу этот коровий крик в ночи, – как брошенная в море бутылка. Что-то даже подкатывает к горлу. Я слишком чувствителен.
5
День сегодня такой же, как и все. Пять вечера. Особо ничего не делаю. На экране, висящем за стойкой, включил «Безумного Макса» 1979-го года, я кручу его с тех пор, как меня взяли на работу, стараюсь выжать квинтэссенцию, извлечь все метафизические, философские, религиозные выводы.
Посетитель пьет кофе, тоже поглощенный фильмом. Солнце садится. Луч лижет экран. «Рено-Эспас» подъезжает ко второй колонке. Я сижу так, что могу смотреть и на экран, и на двери, на вылезающих из машин людей.
Саундтрек: Макс решается мстить.
Из «Эспаса» выходит семья. Пара и два ребенка. Пока отец идет с детьми в туалет, женщина покупает «Колу Зеро». Что-то шепчет в смартфон. Отправляет голосовое. Спешно прячет телефон. Возвращаются отец с ребенком. Одним. Женщина платит. Подбегает второй. Все уходят.
На экране Безумный Макс: «I’m gonna blow him away!»[2]2
Я вышибу ему мозги! (англ.)
(В дальнейшем переводы с английского не оговариваются. – Ред.)
[Закрыть]
Думаю о том, что «Рено-Эспас» – это редукция идеи семьи.
У первой колонки встает микроавтобус. Из него вылезает тучный мужчина с телефоном, заходит, берет банку «Колы Зеро», идет на кассу, платит и уходит, не прерывая разговора. Он меня вообще заметил?
Обычно посетители не говорят со мной. До меня им нет никакого дела. Для большинства я – прозрачен. Наверняка некоторые задаются вопросом, почему я еще существую, почему меня не заменили автоматом. Иногда я и сам им задаюсь.
Макс: «They say people don’t believe in heroes anymore»[3]3
Говорят, люди больше не верят в героев.
[Закрыть].
6
Как оплот анонимного потребления, заправка подстегивает все наши инстинкты.
Больше всего я продаю «Колу Зеро».
«Колу Зеро». Жвачку. Чипсы. Эротические и автожурналы. Карты Франции. Сэндвичи. Алкоголь. Шоколадные батончики (главным образом «Марс»). И, разумеется, бензин.
Вообще, чем не модель мира: весь мир чем-то закидывается, а я – главный дилер.
6 БЭ
Думаю о колазерофикации человечества.
7
Сколько баррелей я уже продал, пока здесь работаю?
7 БЭ
Сколько литров в барреле? Сколько литров я продаю в день? Сколько я уже здесь работаю? Скажем, где-то литров 25 на клиента, около 100 литров в день, в среднем, тогда за 182 дня – учитывая, что в барреле 159 литров – я сбыл в сумме 455000 литров, или ровно 2 861 баррель.
8
Я являю собой фундамент современного общества. В каком-то смысле я – на вершине пирамиды мобильности: ключевая пружина глобализации (без меня глобализация – ничто).
Но вершина моя хрупка. Когда добыча падает, я порой чувствую, будто я уже часть древней истории.
И представляю, что если моя бензоколонка случайно взорвется, если я погибну на рабочем месте и лет через сто какой-то археолог найдет на раскопках фрагменты моего атлетического скелета, нетипичного черепа, мою золотую цепочку, оплавленную бензином и сталью, то он объявит меня национальным достоянием и я буду красоваться в музее первобытного искусства.
Ищу сигареты «Ред Эппл».
Чувство принадлежности к прошлому растет. Будто я – артефакт, последний динозавр углекислого мира, последний часовой (нефтехимической) эпохи, которую ждет скорый конец. Последний смотритель маяка, купавшегося в золоте (XX) века: в черном золоте.
Неизбежный закат ископаемого топлива оставит меня без работы ровно через полтора столетия.
9
Хоть моя заправка и расположилась на окружной трассе за городом, между гостиницей и заброшенной панелькой, это – центр мира. Место снабжения, проезда, передышки. Начало и конец пути: я на перекрестке дорог (на опушке возможностей?), и большую часть времени слежу за всем с меланхоличным равнодушием зомби. Но иногда – с ипохондрической серьезностью антрополога.
Со своего наблюдательного поста, общественной дежурной, я вижу, как он (мир) проходит передо мной, уезжает и возвращается, то взволнованный, то изможденный.
Втягивая и изрыгая чужие маршруты огромной воронкой, как черная дыра всевозможных путей, бессчетных и непостижимых, бензоколонка – это венец автодорожного свода. Его несущая ось.
9 БЭ
Иногда мне и самому хочется уехать.
10
Моя мечта – перевестись на заправку в Техас. Я всегда грезил о бескрайних просторах.
11
В Техасе моя заправка стояла бы на краю пустыни, посреди пустоты, недалеко от Эль-Пасо или Шугар-Ленда. Я продавал бы гамбургеры и колотый лед циничным дальнобойщикам и усталым ковбоям.
Устав от местных аттракционов, шериф заходил бы иногда в бар при заправке, подышать прохладой из кондиционера. Передохнуть, выпить пива, сбежать от рутины, сыграть в дартс, расслабиться после дня, лишенного событий и смысла.
Вечером, на закате – 40 градусов в тени – я шел бы к мотелю El Rayo De Sol за заправкой, смотреть, как последний товарняк проезжает вдоль бесконечных труб нефтепровода и торчащих рядом ржавых останков машин. Чужак в Техасе.
Вытирая лоб, проклиная жару и сушь, прижимая к щеке ледяную банку мексиканского пива, я мечтал бы о дожде, о том, чтобы сменить обстановку: работать на заправке в парижском пригороде; уехать из этой бесплодной, постиндустриальной дыры.
12
Какой-то дедок топчется у прилавка, а я играю в шашки с моим другом Ньецлендом, в прошлом профессиональным теннисистом, ныне тренером. Он часто заходит повидаться: сыграть или поболтать о былых подвигах, о единственном своем профессиональном матче на турнире в Маниле, который до сих пор не может вспоминать спокойно, и о заботах частного тренера – его нового поприща в дорогих кварталах Парижа, обители избалованных подростков.
Снаружи льет как из ведра.
Я поглощен партией, напряжен (как будто на кривой доске решается вся моя жизнь) и машинально пожираю чипсы «Крейзи Крак», стараясь прогнать в голове все возможные ходы, предвидеть все бесчисленные комбинации. Снова сыграть на тупике? Или лучше позицию Маркиза? Каждый мой ход длится дольше минуты, и друг начинает нервничать.
Шум машины. Стук дверец. Жужжание третьей колонки. Тут на меня сваливается мальчик в сопровождении мамаши – она пришла платить за полный бак неэтилированного и пачку мармеладных крокодилов «Харибо», которую уже уминает ее отпрыск.
В итоге я играю «Бычий глаз».
Мальчик странно глазеет на нас и спрашивает, тыкая пальцем на доску:
– Мам, что это?
– Шашки, ничего интересного, похоже на «гуська», простенькая игра, ты уже перерос, не то что шахматы.
Ньецленд поднимает голову:
– Что?
Он смотрит на нее в упор, в глубоком шоке:
– Как вы можете говорить такое? Такое непотребство? Да еще ребенку.
И он пускается разглагольствовать о превосходстве шашек над шахматами, об их образовательных достоинствах, о высокой дисциплине мысли. Он говорит: «Шашки – школа жизни». «Шашни – школа плоти» – лезет мне в голову старый фильм. Он говорит:
– Знали ли вы, что Пессоа…
Она: таращит глаза. Он: упрямо, одержимо объясняет, что Пессоа боготворил шашки. «Ах, Пессоа…» Тут он прерывается и вскрикивает:
– Я никто. Я никогда никем не буду. И захотеть стать кем-нибудь я не могу. Но мечты всего мира заключены во мне[4]4
Пессоа Ф. Табачная лавка (пер. А. Богдановского).
[Закрыть].
После минутного замешательства посетительница обиженно уходит, волоча за руку своего отпрыска. Черт! Забыла расплатиться. Я выбегаю следом. Рев ее черно-белого «Мини» глохнет в общем потоке машин.
Я возвращаюсь внутрь.
Мой друг жует крокодила. Говорит:
– Вздорная баба. Не, ну что она о себе возомнила на своей «Мини», в этих ботинках, с аргументами второклашки? В таких случаях, Бовуар, у тебя, в общем-то, два варианта. Злиться, но злость – это слишком просто, это похлебка для нищих. Или же быть сюрреалистом: смотреть на все как сюрреалист, когда чувствуешь, что диалог невозможен.
Я:
– Вариант заткнуться у тебя тоже был.
Он жмет плечами. Я слушаю, как дождь стучит по крыше заправки. Изучаю клетчатую доску. Кажется, некоторые шашки не на тех местах. Я возмущаюсь:
– Ах ты мухлевщик.
Потом:
– Это не Пессоа, это По говорил про превосходство шашек над шахматами, над их «мнимой изощренностью»[5]5
Цитата из предисловия к рассказу «Убийство на улице Морг» (пер. Р. Гальпериной).
[Закрыть].
Ньецленд смотрит на меня из-под своей шевелюры пуделя и пожимает плечами:
– Да без разницы.
13
Хотел бы я быть Бодрийяром. Быть выше всего этого. Но, от раздражения, я опрокидываю клетчатую доску.
14
Будучи мировым перекрестком (поляризующим, централизующим общество, точнее его эссенцию: общество машин и подвергшихся лобавтомобии существ), моя бензоколонка в то же время находится нигде. Зажатая между окружной трассой, гостиницей «Маяк» и подлежащей сносу панелькой, напротив склада «Горизонт», пустыря и старого заброшенного домишки, заправка – как космический корабль, упавший на чужую землю, чужую территорию, населенную чуждыми ему тварями.
15
Яркий представитель тварей – мой босс – подъезжает к заправке. В душе он бизнесмен: держит несколько заправок по объездной, а также пару прачечных. Я в его империи – расходный материал. Время от времени он заглядывает проверить счета, заявки, жалобы. Сегодня он, видно, не в духе. Может, цены на бензин упали. Или жена доконала.
Он подходит и вдруг выпрямляется, глядит на меня, мрачный как ночь. Обводит (неопределенным круговым жестом) стену с двадцатью шестью фотографиями американских бензоколонок, сделанных разными фотохудожниками и исследователями (информация о них – на цветных стикерах рядом), и спрашивает:
– Могу я узнать, что это?
Его рука останавливается на особенном снимке: это Ричард Лонгстрет, заправка на трассе 66, Маклин, Техас, где-то 1970-е, – на навесе красно-белая надпись:
BULL HORNS GAS 2 GIFT SHOP[6]6
Магазин «Все – от бензина до сувениров».
[Закрыть]
Я загораюсь:
– А, у вас глаз наметан, это лучший снимок, заправка на трассе 66 в Штатах. Здесь есть все: и мощь, и тщета, и поэзия, и вечность, и зов пустыни, и хрупкая красота желания…
Он орет:
– Вам тут не галерея Леруа Мерлен! Снимайте это сейчас же.
Я недоумеваю, при чем тут Леруа Мерлен. Мучаюсь загадкой этой связи. И скрепя сердце исполняю приказ.
16
Пока я снимаю фотографии, балансируя на шаткой табуретке, молодая азиатка паркует свой велосипед перед окном заправки. Вот она, минута благодати. Моя еженедельная дальневосточная эпифания. Эта девушка – мираж. Возможно, из другой галактики. Каждый вторник, всегда в один и тот же час, в шесть вечера, неизменно на каблуках, в колготках (черных или телесного цвета) и горошистой юбке (подчеркивающей ее красоту и невинность), она покупает пачку чипсов с луком и уходит. Я, не шевелясь, смотрю, как она входит в магазин. Задерживаю дыхание. Все сжимается, замирает. Время. Заправка. Пространство. Сердце.
Кто она? Какая она? Легкая или глубокая? Абстрактная или конкретная? Китаянка или кореянка? Видение или откровение? Хочет ли переспать со мной? Я хочу знать о ней все.
Я спускаюсь со своего пьедестала. Она платит и уезжает на велосипеде, не сказав ни слова. Я смотрю, как она крутит педали. Она едет в сторону Парижа и скрывается за старым заброшенным домом, рядом с развязкой и складом «Горизонт», чья неоновая вывеска озаряет все балтийской синью.
Я выхожу на минутку проветриться, вдохнуть ее флюиды, еще витающие в бензиновом воздухе.
17
Чтобы быть бензоколонщиком, нужно иметь права (80 % объявлений этого требуют) и любить запах бензина (100 % объявлений об этом забывают).
Я люблю его, этот невыводимый аромат, упрямый дурман, липкий, въедливый, кисло-сладко-горький запах, который проникает во все и повсюду.
А еще нужно любить рутину. Рутину и скуку, с которой я борюсь, поджидая посетителей, включая фильмы на настенном экране за стойкой; я ставлю их по кругу, когда не играю в шашки с Ньецлендом.
Также нужно любить ничейные пространства (искусственный свет и ничейные пространства) и девушек, которые любят запах бензина. Некоторые от него без ума, так и липнут в клубах, обнюхивают всего, стоит сказать, что ты бензоколонщик.
Вопреки расхожему мнению, девушки любят сильные запахи.
18
Порой я с тоской вспоминаю золотые высокооктановые времена.
19
Порой я с тоской вспоминаю те золотые времена и думаю, что бензин без свинца – это как секс с презервативом, фруктоза вместо сахара: полумера, символ современных кастрированных обществ, стерильного будущего.
20
О чем еще забывают объявления, так это о том, что бензоколонщик должен вдобавок переносить новояз.
Тот же запах дизеля, он же мерзкая вонь газойля: я должен сносить все витки новояза, а это настоящая пытка, открытая операция на мозге без наркоза.
Сегодня меня учат, как обращаться с новым агрегатом, который выдает и поджаривает сэндвичи массового производства, – мой начальник решил установить его рядом с кофемашиной. Мой учитель, жизнерадостный мужчина с затхлой душонкой, показывает функции сенсорного экрана и говорит с важностью Архимеда:
– С этим мы перевернем мир массовых сэндвичей!
21
Когда я устраивался сюда по объявлению, оно говорило об осознанности и начиналось как мечта:
«Ища работу, молодой француз идет не столько за зарплатой и перспективами роста, сколько за чувством осмысленности и полезности своего ремесла».
22
Да, я чувствую свою полезность, это правда. Я теперь собаку съел в деле сэндвичной революции.
23
Я смотрю спагетти-вестерн, «За пригоршню динамита», как вдруг мне звонит Рей Кубмон, друг, живущий на Мальте, и заявляет, что его бросила жена, что она кретинка, но он все еще ее любит. И рассказывает мне о своих бедах. Это монолог. Страдания брошенного самца.
В фильме изможденный Миранда просит Шона «не говорить ему больше о революции!»
Я слушаю Рея вполуха, но понимаю, что его жена – бывшая – устала от его вспышек и ушла к какому-то физруку.
И пока Рей говорит мне, что это доказывает ее фашистские наклонности – спать с учителем физкультуры – и дурной вкус – спать с учителем, – главный герой Шон швыряет в грязь книгу с заглавием: «Патриотизм».
Рей кладет трубку. Я тоже.
24
Такси паркуется у самых дверей, поперек разметки, как миллионер. Выходит шофер в прикиде футболиста: длинные шорты, шлепки с носками до колен. Цветастая футболка с надписью KISS THE EARTH[7]7
Поцелуй землю.
[Закрыть]. Он заходит, идет в туалет, через пять минут возвращается со старой «Нокией» под ухом, о чем-то горячо и оживленно споря. Останавливается возле стойки с чупа-чупсами и орет в трубку:
– Это баба, черт возьми, а не набор «Сделай сам».
25
Такси улетело. Я погрузился в биографию Ф. Скотта Фицджеральда – историю его разнузданной жизни, – которую нашел с утра на выброшенном диване прямо в сердце столицы.
Кино (еще раз), чтение и созерцание – мои любимые убийцы времени в часы работы. Если не считать спортивную хронику.
Я прерываюсь, чтобы поразмышлять над ключевой (по мнению автора биографии) цитатой. Аллегория его творчества: «Show me a hero, and I’ll write you a tragedy»[8]8
Дайте мне героя – и я напишу вам трагедию.
[Закрыть].
Мушиное жужжание. Поднимаю взгляд. Сквозь стекло я вижу, как молодые ребята на мопедах и великах носятся между колонками, будто стая акул или чаек, выслеживающих рыбу. Как только подъезжает машина, банда рассыпается.
26
Из «Крайслера» высаживается женщина с маленькой дочкой. Входит, чтобы заплатить за бензин и купить леденец. Пока банковский терминал икает и цыкает, девочка что-то шепчет на ухо матери. Та улыбается, подбадривает ее: «Ну давай, спроси дядю. Он не укусит» (в этом я не уверен). Тишина. Девочка мнется (она тоже не уверена). Мама настаивает: «Ну же, давай». Малышка решается: «Мсье, а вы не знаете, какая энергия заменит бензин, когда он кончится?»
Я размышляю пару секунд, задумчиво киваю и, приняв важный вид эксперта по промышленным катастрофам, говорю:
– Человек.
26 БЭ
Покажи мне антигероя, и я напишу тебе комедию.
27
Женщина поднимает брови, вращает серыми ренуаровскими глазами, разворачивается на каблуках. Девочка семенит следом, спрашивая: «Мама, что, правда? Правда, что дядя сказал? Бензин заменит человек?» Мать, раздраженно: «Да нет, глупости, это возобновляемое топливо». Девочка, с растущим беспокойством: «Человек – это возобновляемое топливо?» Я улыбаюсь. Они скрываются в своем «Крайслере» и уносятся на другую планету.
Этот каламбур вдруг напоминает мне один фильм, отголосок моего пророчества, где в далеком будущем человек стал не топливом, но пищей, – «Зеленый сойлент». Я решаю скачать его и пересмотреть.
28
Как бы я хотел быть Бодрийяром. Бегать голышом по полям.
28 БЭ
Говорить: «Все просят полного. Но никто никогда не просил пустоты».
29
Опершись локтями на стойку, попивая бочковое пиво и поджидая Жана Поля, моего сменщика, я смотрю «Зеленый сойлент», полностью поглощенный ретрофутуристическим Нью-Йорком 2022 года и расследованием Торна (главного героя). Посетитель пытается привлечь мое внимание. Я останавливаю его:
– Две минуты.
«People were always lousy, but there was a world, once», – бросает Рот, слепой старик, живущий с Торном.
29 БЭ
«Люди всегда были отребьем, но зато раньше был хоть какой-то мир».
29 ЦЭ
Да, может, оно и правда.
30
Посетитель с собакой на поводке – кажется, это шпиц – покупает пачку жвачки «Голливуд» клубника-лимон. Лицо как будто знакомое. Похож то ли на Уэльбека, то ли на Бодлера. Не знаю, я не так силен в лицах. Думаю, не спросить ли автограф. Мужчина протягивает жвачку собаке: «Держи, Лайка, только осторожно». Счастливое животное вертится от восторга кругами, подпрыгивает и глотает всю пачку, с оберткой.
31
Позже, пока я прочесываю сеть в поисках информации о «Зеленом сойленте» и парадоксальной фильмографии его режиссера Ричарда Флайшера (55 фильмов: 54 тупых, один гениальный), три девушки из пригорода, которые время от времени здесь бывают, сидят на табуретах за стойкой, пьют холодный чай и грызутся. «Моя жизнь, мой зад и мой парень – это не твое дело, я в проповедях не нуждаюсь, особенно от тебя». Я заинтригован: гляжу на авторку пассажа. «У самой-то мамаша – та еще недотрога». Я машинально отворачиваюсь. Снаружи на парковке парни, которые часто тут околачиваются, ожидают дам и курят косяки. Мечтаю присоединиться. Двое сидят на скамейке, третий – на мотоцикле, периодически поревывая мотором. Слушают американский рэп – кажется, узнаю Снуп Дог-га. Девчонки шепчутся, показывая на одного из них. Потом одна вскрикивает: «Да знаю я, что он гей! Я с ним спала».
32
Я думаю: «Мужчина – это ошибка женщины».
33
Еще один оттенок вечера. Уже полночь. Странно, но ночь тиха. Исчез вечный свист автомобильного потока. Может, окружную перекрыли из-за работ.
Я курю на обочине рядом с баннерами FOR A BETTER ENERGY[9]9
Мы за современную энергетику.
[Закрыть], СПИНОЙ К ПАНЕЛЬНОЙ МНОГОЭТАЖКЕ, и разглядываю заброшенный, нежилой домишко с забором и закрытыми ставнями сбоку от склада. Черные обветшалые стены, башенка – все в граффити и плюще. Сад зарос сорняком. Ни одна машина еще ни разу не подъезжала к дому. За ним – пустырь.
Вдруг что-то трещит. Икает. Это неоновая вывеска «Горизонта».
Ее медленная агония.