Текст книги "Иная Русь"

Автор книги: Александр Кожедуб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Сразу привлекает к себе внимание факт, что, начав формироваться довольно рано – с XIII–XIV веков, – национальное самосознание белорусы приобрели только в XIX веке, когда появилась собственно белорусская литература и когда идеи национального освобождения вылились в восстание 1863 года. А что же происходило на этой земле на протяжении шести веков? Все опять упирается в необычность местонахождения белорусов (литвинов) в пространстве и времени. Восточные славяне выковывались (в широком смысле) на границе Леса и Степи, отсюда, вероятно, их особая динамичность, здесь коренятся первопричины их миграционных путей. А западная ветвь восточнославянского древа (белорусская) подпала под сильное воздействие двух родственных, но тем не менее враждебных конфессий: западно– и восточнохристианской. Постоянное столкновение этих конфессий придавало белорусам, во-первых, особую ментальность, а во-вторых, создавало хорошую питательную среду для идеи религиозной унии. Надо учитывать, что идея унии всегда инициировалась со стороны Ватикана, она рассматривалась им как первый шаг к католизации многих миллионов белорусов и украинцев. Православная же церковь ожесточенно сопротивлялась унии, справедливо видя в ней отрыв этих же миллионов от истинной церкви.

Но вернемся к размежеванию в белорусском обществе. Родовитая шляхта, в руках которой была власть (не только светская), в зависимости от обстоятельств ориентировалась на восток или на запад – там и привилегии, и деньги, и великие дела. Вспомним, сколько славных имен белорусского происхождения составили гордость польской или русской культур: Симеон Полоцкий, А. Мицкевич, М. Каялович, М. Огиньский, А. Ментиков, М. Глинка, – их множество. Но дело даже не в этом. В связи с непрестанной борьбой восточного и западного начал происходило распыление центральной власти, и великие князья вынуждены были идти на одну унию, вторую, третью. С 1385 года (Кревская уния) до 1596 (Брестская) было провозглашено целых шесть уний, и самая важная из них Люблинская (политическая) 1596 года. Все эти унии искали согласия, а на деле создавались новые Сцилла и Харибда – для белорусов. И, тем не менее, народ существовал, В чем причина? А в том первоначальном соединении, из которого вырастает этнос. Сплав кривичского, дреговичского и радимичекого племен с угро-финскими и балтскими элементами оказался жизненно перспективным и крепким. Этническая сопротивляемость белорусов позволила им остаться белорусами и в разных конфессиях, и в разных государствах. Но издержки, которые накапливались с каждым историческим промежутком времени, очевидно, достигли своей критической массы. В конце XX века белорусский народ почти утратил свой язык, а язык, по выражению одного из основателей белорусской литературы Ш. Ядвигина, – это «кровь народа». Значит, переливание крови произошло? Не будем спешить ставить точку. В данном случае наша задача как можно глубже осознать прошлое, чтобы с его помощью овладеть будущим.

В последнее время проявилось очевидное возрождение интереса к происхождению этносов в целом (труды Л. Гумилева), к этногенезу славян в частности (лингвисты В. Мартынов, Ф. Климчук, В. Топоров, О. Трубачев, историки и археологи Л. Лыч, Л. Поболь, В. Исаенко, М. Пилипенко). Конечно, происхождение этносов должно изучаться во взаимодействии разных наук: истории, языкознания, географии, археологии, биологии, психологии. Возьмите тот же белорусский этнос. Разве можно не учитывать в его формировании такое обстоятельство, как леса и пущи? Лингвист О. Трубачев убежден, что Беларусь в ее современном виде невозможно было заселить ни с запада, ни с юга. По его мнению, на пути любых племен между Беларусью и Польшей, а также по Припяти непреодолимой стеной вставал первобытный лес. Значит, и дреговичи, и радимичи пришли в Беларусь с востока. Но какой же лес мог испугать племена, родина которых именно лесные пространства Европы? Мне кажется, в данном случае мы имеем дело с натяжкой. Любой первобытный европейский лес все же не амазонская сельва, славяне (как и балты, и угро-финны) чувствовали себя в нем достаточно свободно, так что заступить им дорогу могли разве что пустыни или поднебесные горы. А что писали о славянах византийские историки? Люди леса, не больше не меньше. В лесу живут, лесом спасаются, врага бьют намного лучше в лесу (никак не в поле), видом своим напоминают лесных (лесовиков?). Так что же для этих племен первобытный лес – дом или что-нибудь иное?

В конце концов, откуда бы ни шло заселение Беларуси дреговичами, радимичами и кривичами, славянский корень этого этноса не вызывает никакого сомнения. Каковы основные фенотипические черты белорусов? Вот что писал об этом в своем очерке «Земля под белыми крыльями» Владимир Короткевич: «Типичного белоруса я довольно легко отличу среди прочих, хотя бы он еще не сказал ни единого слова (когда скажет, тогда уже, даже если он говорит на другом языке и без акцента, его легко узнать по особому построению предложения, по тому, что, сколько воздуха набрано в легкие, столько и отдано, щедро, до последнего, даже с лишними словами, чтобы мелодия предложения была завершена. Он не скажет: «Чем это кончится?», а скажет: «Так чем, может, уже вы мне скажете, кончится это – а, может, скажете вы?»

Это то, что в облике почти неуловимо. Пересказать его трудно. Оно в форме носа, ушей, в глазницах и разрезе самих глаз, в манере двигаться, жестикулировать, говорить, да мало ли еще в чем. Северный белорус ростом преимущественно высокий (не редкость верзилы под два метра). На юге часто попадаются люди среднего роста, более приземистые (повторяю еще раз, что это не общий закон, а только наиболее распространенные черты), зато более кряжистые…

Чернявых среди белорусов немного. Чаще всего они встречаются в Полесье, на юг от Припяти и, отчего-то, преимущественно среди мужчин, да еще в некоторых местах на Гродненщине («Гродненцы – грачи»), что часть ученых объясняют остатками примеси древней ятвяжской крови. Преобладают в Беларуси волосы светло-русые или даже белые. Темно-русых и шатенов меньше. Соответственно и цвет глаз чаще всего голубой, серый или синий.

Черты лица мягкие, сложение кажется на первый взгляд немного хрупким, но эта хрупкость обманчива. Проявление внешней силы, которая изумит на минуту, да и свянет, заменяются здесь выносливостью, жиловатостью, тяговитостью. Там, где другой может опустить руки, белорус будет тянуть. Иначе, в древние времена, человек просто не выжил бы среди этих дремучих лесов и необозримых болот, на этой скуповатой земле. И закалка эта осталась в его характере на века».

Что ж, писательскому взгляду присущи непосредственность, независимость и, конечно, меткость. А главное, Короткевич действительно нарисовал типичного современного белоруса, который происхождением оттуда, из времен кривичско-дреговичско-радимичских. Правда, лично я к этому добавил бы еще кое-что. Ну, хотя бы интонацию произношения белоруса, вопросительную. Ей-богу, наш брат белорус концовку любой фразы так затянет, что и чужой человек вместе с ним, бедолагой, непременно удивится: а и правда, есть ли кто-нибудь в хате-е?..

А что уж свистящие и шипящие согласные… Запиши на магнитофонную ленту любого белоруса, даже и того, кто уже хорошо научился «говорить по-рюски», и подумаешь, что магнитофон тебе попался из рук вон. Видно, родившись среди болот, мы и шипеть стали подобно тамошним пестрым змеям.

Мне повезло, что сызмала я жил в разных местах Беларуси, – а значит, видел и разные типы земляков. Родился я на севере Полесья, в Ганцевичах, некогда знаменитом болотно-лесном крае. Еще в не столь давние времена Ганцевичи со всех сторон обжимал могучий лес (верно, тот самый, которого побоялись, по О. Трубачеву, дреговичи), вывозили его и поляки, и немцы, но уже на моей памяти вдруг запылала длиннющая эстакада вдоль железной дороги, – и леса уже осталось только на дрова. Здешний полешук у людей, которые им руководили – а известно, что после войны сюда на руководство съехались со всего Союза – считался мужиком упрямым и недалеким. Кажется, и выслушает все, и согласится, хмыкнет-сплюнет, сдернет с головы шапку и опять наденет, – а сделает все по-своему. На хуторах сидел до последнего. Можно сказать, давно закончилась коллективизация, постаскивали на центральные усадьбы всех старых и малых, отрапортовали начальники в центр, что задание выполнено, – и где-нибудь под Раздзяловичами сидел в осаде последний хуторянин. Под Раздзяловичами сидел, под Мальковичами, под Хатыничами, даже под Денисковичами, а это уже совсем близко от Ганцевичей. Их, этих тараканов-сидельцев, и в рапорты не включали, нехай они провалятся, болотяники. Но ведь недаром наша власть считает, что на каждого вредителя есть своя отрава. Нашли. Не взяла коллективизация – пустили на хуторянина мелиорацию. Да так хорошо пошла! Высыхает болото – горит с ним и хутор, только треск стоит. Другой человек и скажет: все, конец полешуку-хуторянину, черта лысого ему на голой земле выжить, – но я пока с эпитафией не спешу. Вот уже и атомную атаку провели вслед за мелиорационной – и все равно я молчу. Почему? А своих земляков знаю. «Помирать собирайся, а жито сей» – вот их принцип. И сеют, и подновляют хутор, и выживать будут с таким упорством, что когда-нибудь напишут о них: не должны были бы выжить при таких дозах радиации и на такой искалеченной земле, но выжили. Про полешука сказано: сдается, не из черта он, а такой дюжий.

Так вот, родился я в Ганцевичах, крестился в Денисковичах, но корень мой все же не из этой земли. Мать родом с поселка Вишенский, что под Костюковкой, батька из деревни Велин из-под Речнцы. Восточные. Если Вишенский – название самое обычное, говорит оно про хаты, стоящие рядом в тени вишняков (на Гомелыцине – вишенников), то про днепровскую деревню Велин можно сказать чуть больше. Некоторые лингвисты считают, что три-четыре тысячи лет назад на огромном пространстве от Беловежи до Днепра (и дальше) жило многолюдное балтское племя велин. Возможно, оно на самом деле было балтским, это племя, но другие исследователи, лингвисты и археологи, говорят, что в те времена существовало балто-славянское языковое (и этническое) единство, из которого сначала выделились балты, за ними славяне. Но как бы там ни было, деревня Велин до сих пор стоит на высоком берегу Днепра. Над хатами шумят тополя и вербы, внизу, на заливном лугу, остановилась вереница утомленных дорогой осокорей, шли-шли куда-то не одну сотню лет, – наконец устали. Над водой кричат чибисы и чайки, изредка бьет в омуте жерех, летит вниз по воде цапля. Сколько тысяч лет прошло, а деревня Велин стоит. И могилы на высоком берегу. Под плакучими ивами и развесистыми березами лежат в песке мои деды и бабки. Я хоть и не жил в этой деревне ни одного дня, но корень свой чувствую сильно. Да и как не почувствовать, если уже на Гомельском железнодорожном вокзале встречаю одного похожего на себя человека, второго, а вон и третий. Л. Гумилев пишет, что признаком этноса надо считать стереотип поведения и ничего больше. Я же, встречаясь на Днепре или Соже со своими двойниками, добавляю к этому сначала язык, затем чувство национального самосознания и последней – родовую принадлежность.

Всего несколько лет, с десяти до четырнадцати, прожил я в Речице. Видно, это не самые важные годы в человеческой жизни, но и не последние. Во всяком случае, чувство реки, любой реки, осталось со мной с Днепра. Речная вода меня волнует, затягивает, мне понятны ее звуки и запахи, и вижу я рыб, которые скользят в рыжевато-зеленой глубине. Днепро, главная река восточных славян, протекает в моем сердце всегда. Да, родовую принадлежность я чувствую только на Днепре.

А вот национальное самосознание пришло ко мне, если так можно сказать, в Новогрудке, Новоградке, Новогородке.

Последние мои школьные годы прошли в городке, который действительно стоял на груде (холме), вот только ни груд давно уже не был новым, ни черепичные крыши на домах старой постройки, ни мостовая, которая постепенно затягивалась асфальтом, неровным и каким-то очень слабым перед здешними дождями. Школа стояла на улице Мицкевича, неподалеку в сквере скромно ютился сам дом-музей Адама Мицкевича, в то время бедный и неказистый, еще дальше, под замковыми стенами, стоял костел, в котором великий Адам крестился, и оттого, наверно, костельный шпиль с таким гонором утыкался в небо. Но ведь кроме имени Адама Мицкевича, которое было повсюду (во всяком случае, для меня), над городом возносились руины древнего замка, и даже по этим развалинам было видно, что некогда замок был из самых могучих. Костелы, церкви, крамы-магазины на центральной площади, которые толщиной стен и узкими окнами очень напоминали оборонительные сооружения, старые деревья в парке под замком, дорога на знаменитое озеро Свитязь, покатые холмы, поросшие соснами и дубами, в белом мху под ними черные с шоколадной пыльцой шляпки боровиков…

Тени предков угадывались среди дубов, на заброшенном замчище. В беседке над посеребренной водой Свитязи сидела с книгой в руках если не сама паненка Марыля, то ее правнучка. Порой на улицах городка слышалась польская речь, туристы гуськом тянулись на курган Мицкевича, и чуть не каждый день по нашему огороду проходил долговязый войт (староста) – рассказывали, что он сторожит свою землю, которую отобрали большевики, – но у меня никогда не возникала мысль, что эта новогородокская земля, с легким флером польщизны, чужая. И замок, и Мицкевич, и войт, который хоть и ругался по-польски, но сам с собой говорил только по-белорусски, – все было своим. Как написано в белорусско-литовских летописях, на горе красной в четырех милях от Немана встал столец Великого княжества Литовского, нашего первого государства, – и это уже не вычеркнуть. Именно на здешних холмах оформилась государственность белорусов, а государственности без национального самосознания не бывает. Другое дело, что это самосознание прошло своеобразный путь. В XIII–XIV веках оно проявилось (пассионарный взрыв Л. Гумилева). В XVI веке достигло своего пика (так называемый «золотой век»). В XVII–XVIII веках произошел постепенный, но неуклонный спад, когда терялись привилегии белорусской шляхты и мужик загонялся в крепостное ярмо, когда запрещались язык и национальная одежда (за то, что человек появлялся в шляхетской одежде в государственном учреждении, могли потащить в суд), когда само упоминание о Литовском государстве искоренялось не только из документов, но и из памяти. Сами же литвины стали называться белорусами, и это породило большую путаницу в дальнейшем. Все, что было связано с «Литвой», перешло на балтскую ветвь балто-славянского древа. Сначала исчезла разница между литвинами и литовцами, затем между литовцами и аукшайтами и жмудинами, а в результате Великое княжество Литовское было объявлено собственно литовским государством, летувисским, в котором славянский элемент был вторичным. Противопоставление Руси и Литвы, как это ни странно, было выгодно всем, востоку и западу, оно сознательно подогревалось католическим и православным клиром, его вводили как данность в ортодоксальную науку московские и варшавские ученые. Примитивизация истории часто бывает удобным и действенным средством в борьбе за сферы влияния, каждый раз мы сталкиваемся с ней и удивляемся как чему-то новому.

Но вернемся к национальному самосознанию белорусов. В XIX веке произошел новый толчок народного волеизъявления (опять пассионарность?). Выявилась определенная консолидация шляхты с крестьянством (восстание 1863 года), возникла литература, и к началу XX века вновь созрели условия для возникновения белорусского государства. Мы не будем затрагивать вопрос о формах государственности и о путях ее возможного развития в рамках тогдашней политической ситуации в Европе. Отметим только, что временной промежуток национального возрождения в Беларуси был необычайно коротким, и сразу за ним начался очередной упадок, размеры которого можно сравнить только с тотальной катастрофой. Глубина атрофии национального самосознания белорусов, конечно, была отягощена теми условиями, в которых оказался народ в XVII и XVIII веках. Экономическое и национальное угнетение страшно не в своих повседневных проявлениях, а в перспективе, сейчас это можно сказать определенно.

Таким образом, к концу XX века белорусский народ как этнос достиг той нижней критической точки, за которой отчетливо видится его самоликвидация. В чем она проявляется? Прежде всего, в утрате своего языка. Второе – в размывании национальных традиций. Третье – в отказе от национальных амбиций, от борьбы за место под солнцем. И четвертое – в равнодушии к своей земле. Физически же белорусский этнос какое-то время еще будет существовать в рамках восточнославянского этноса, который сейчас носит название «русского». Значит, вспоминая нашу «Повесть временных лет», приходишь к мысли, что все возвращается на круги своя? «По размещеньи же столпа и по разделеньи языкъ прияша сынове Симове въсточныя страны, а Хамове сынове прияша западъ и полунощныя страны. От сихъ же 70 и 2 языку бысть языкъ словенескъ, от племени Афетова… От техъ словенъ разидошася по земле и прозвашася имены своими, где седше на которомъ месте».

Что ж, был когда-то один славянский народ – и мы к нему возвращаемся? Припоминая эту цитату, невольно соглашаешься, что классики марксизма-ленинизма в своем прогнозировании будущего общества, в котором все народы сольются в один, были недалеки от истины…

Но даже их «гениальные» предвидения, к счастью, имеют склонность к самоликвидации (это говорит о том, что в человеческой мысли вместе с ее величием заложена и неполноценность, так сказать, первоначальная «напрасность»). Национальные процессы приобрели новое качество не только в нашей стране, бывшей и нынешней, но и во всем мире, и не оказались ли мы в конце одного и в начале следующего спирального витка в развитии человечества?

Народы появляются и уходят, и на месте цивилизаций простираются пустыни.

И тем не менее, белорусы еще существуют в границах своего государства. В. Короткевич показал нам типичного белоруса, которого он узнает среди многих других людей, я же к его портрету хочу добавить только одну деталь, но, как мне кажется, немаловажную. Давно определено, что в обрисовке национального характера не последнее место занимает юмор. Действительно, только через юмор мы можем разглядеть сущность народа, потому что в нем, юморе, мы смотрим на мир глазами того, кто смеется и над кем смеются. Да, настоящий юмор – это умение смеяться сначала над собой, а уж потом над соседом.

Что касается белорусов, мне кажется; начав смеяться над собой, они на этом и успокоились. Еще соседа в деревне наш человек иной раз зацепит, а уж соседа-русского, соседа-украинца, соседа-литовца, даже и поляка-соседа не оскорбит никогда. Видно, в этой особенности проявился исключительный эгоизм белоруса, занятого только собой, да своим хозяйством, да детьми, ну и женку раз в год вспомнит. «На этом свете ни в ком правды нет ни грошки, только у меня, да у моей женки трошки». Правда, и женки своих мужиков не больно… «Что вы, мои детки, если б я на вашего батьку надеялась, я бы вас не имела». Но, повторяю, в абсолютном большинстве случаев наш человек занят только собой. Да и занят, как бы это сказать… «На безлюдье и мы люди», – вот и весь гонор моего земляка. И все-то этот человек оправдывается, прощения просит, кланяется по три раза одному столбу, «каб же я кому когда что якое, а то ж никогда никому ничего ниякого». Ну что тут скажешь – слепил Бог душу, ни в пень, ни в грушу.

Я долго думал над природой нашего мужицкого юмора, сопоставлял его с юмором соседей, тех же поляков и украинцев – и постоянно возвращался к тому, с чего начинал: единоличие. Хуторянская психология неизбежно сводила все рассуждения человека, молодого и старого, к одной особе – к себе, любимому. Встретился человеку святой на дороге – а какую из этого можно иметь выгоду? Может, святой этот вспашет ему поле, чтоб доброе жито выколосилось? Или хотя бы золотовку даст, чтоб заглянуть в корчму?.. Самой типичной шуткой о нашем мужике я считаю вот эту.

Стоит мужик и задумчиво смотрит, как горит его гумно. А оно хорошо горит, с треском, диво ли – весь урожай в гумне, жито, пшеничка, овес, ячмень, горох. Даже немного гречки было, ишь как гречневой кашей припахивает. Мужик смотрит, лезет в кисет за табаком – хоть закурить без кресала, вон как угольки стреляют, – и вдруг поворачивается к соседу, который, конечно, стоит рядом, сочувствует:

– А, Микола? Но ведь и мышей, скажу я тебе, ляснуло!

И в этом весь он, мужик-хуторянин. Осмотрелся, оценил, прикинул – и нашел-таки для себя наибольшую выгоду. Щемило, видно, сердце, когда слышал он в гумне мышиную возню. День и ночь грызли, паразитки, зерно, жрали, как не в себя, – нехай вот теперь погрызут.

Таким образом, с психологическим моментом в белорусском юморе мы разобрались. Вторая же его особенность, которая тоже сразу бросается в глаза, это то, что он рождается из ничего. На что нам что, когда у нас вот что. Что что? Да то самое. Непонятно? А с этим, простите, уже ничего не поделаешь. Так, дак так, не так, дак поменявши. Дошло? То «что» меняется на это «что».

Опять не ясно?! Объясню на пальцах. Например, есть два абсолютно разных живых существа: конь и свинья. Наверно, доводилось видеть? На конях сотки распахивают, бульбу возят, дрова, сено. Свиньи же в закуте хрюкают, перед колядами из них колбасы, пальцем напиханные, делают, окорока, может, кто-нибудь и пробовал. Так вот, конь и свинья. Наш мужик, тот самый хуторянин, подойдет к любому городскому человеку и растолкует: что конь, то не свинья.

По-моему, разобраться можно. Конь большой, ноги длинные, хвост, грива, ест траву и ячмень. Свинья толстая и на коротких ногах, хвостик баранкой или завитушкой, как кому нравится, ест все, что выковыряет из земли лычом. Конь ржет, свинья хрюкает либо визжит. Наш мужик поднимет палец вверх и скажет: что конь, то не свинья.

Из этого же «ничего» родилась и такая вот поговорка: что два, то не один. Кое-кто, услышав ее, начнет объяснять: мол, имеется в виду брак, рождение семьи. Два человека, сначала просто хлопец и просто девка, чуть позже муж и жена, пара, объединение которых освятил Господь, в сравнении с одним человеком, даже самым умным и самым красивым, приобретают новое качество, которое ставит их выше одного человека (выше одного хуторянина!). Пара выше единицы. Категорически с этим объяснением не согласен. Мой пращур, тот самый белорус, который впервые доказал себе и всему свету, что два – это не один, как раз и имел в виду отличие цифры «два» от цифры «один». Что два, то не один, и делайте что хотите, только оставьте человека в покое. Первобытный примитивизм? Ну и пусть, когда-нибудь ведь мы должны вернуться к себе первобытному…

На протяжении многих веков существования каждый этнос несет потери, но не дай Бог дожить конкретному человеку до понимания, что он уже имеет совсем мало общего со своим не столь уж давним предком. Человек со своей мужицкой мовой, со своим умением делать колбасы и окорока, умением коптить паляндвицу (да и мало ли еще каким умением?), со своей психологией «сидельца на отрубе», который горбатится на небольшом, но своем, поле, который держит коров и коней (своих), который разводит пчел (божьих, но ведь и своих), человек с особенным, не похожим на какой-то другой, выговором (интонация вверх, свист, шип, всегда твердые «р» и «ч»), с юмором тоже очень своеобразным, – этот человек остался в прошлом. Нет, еще встречаются по деревням деды и бабки, умеющие рассказать сказку и немного поворожить, но в большинстве своем современные белорусы говорят, шутят и ворожат по-другому. Я даже сказал бы: поют с чужого голоса.

Разница между тем и этим белорусом, как мне кажется, настолько большая, что, читая, например, повесть Александра Погосского «Господин колодник» (родился писатель в 1816 году в Полоцке), уже ему и не веришь. «Такой красотой одарил Господь бедную сторонку нашу, что куда ни глянь – даже душе светло: леса тенистые, воды светлые, холмы да пригорки будто золотом посыпанные, луга, как ситец дорогой – всякими цветами пестрят, и почти из-за каждого веселого перелеска видится будто кусок зеркала – край синего холодного озера. А воздух чистый, легкий; небеса бестуманные, и с каждым ветерком несется тебе какая-нибудь душица приятная: то смолка слышна из сосняка густого, то клевер сладкий от зеленых лугов, то можжевельник да черемуха пахнет!.. И очень простые и задушевные все наши люди, и у каждого лицо веселое, сердце доброе, да немного же ему надо – чуть поотляжет горе, едва промелькнет радость – все забыл! Хлебца краюха да миска колотухи гороховой – вот и все. А если при этом пива полгарнца, да загудит дуда – все вон:

 
Ходи ты, ходи я,
Ходи, печка, ходи все!..
 

Да так он, наш брат белорус, и дома, и в гостях, так и зовется; голый да вострый! Ну, да и любит же он свою бедную красавицу, – свои пески теплые, боры шепотливые, речки звонкие, озера тихие, любит он, как сын мать, свою убогую родину».

Не та земля, не те люди… Не кто иной, как благодарный сын, ставит атомные станции на своей земле, осушает болота и обваловывает реку Припять, – и он же отрекся от своей мовы.

Да, дело именно в том, что почти весь XX век белорусы перемалывались в чудовищных жерновах специфической социально-экономической системы. В журнале «Expresse» было напечатано интервью с русским писателем-эмигрантом Александром Зиновьевым (который, кстати, одинаково критиковал коммунистическую идеологию и западную демократию). Вот небольшая выдержка из этого интервью:

«Жорж Нива. В СССР в двадцатых годах говорили о культурной революции и о создании нового человека. Вот как вы думаете: сегодня «новый» человек вытеснил старого?

Александр Зиновьев. Уже появились миллионы людей, адекватных советской системе. Я не идеализирую: это довольно-таки отвратительное создание, способное и на лучшее, и на худшее, но оно умеет хорошо приспосабливаться. «Гомо советикус» – это существо наученное. Сегодня система держится только благодаря «гомо советикус». Это новое существо, которое знает, как оно может выстоять в этой публичной драке».

Духовный упадок белорусского народа во многом и объясняется адекватностью подавляющего большинства его представителей системе, которой не нужны народы как таковые. Казалось бы, нет уже системы, но «гомо советикус» по-прежнему существует. Вчера был мужик-пахарь, мужик-философ, мужик-острослов, сегодня он неизвестно кто, и разница между ними больше, чем между черным и белым цветами.

Рассуждением о «белой» и «черной» сущности белорусов, прежних дреговичей, кривичей и радимичей, затем литвинов, я и закончу.