Текст книги "Слепцы"

Автор книги: Александр Золотько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Из темноты подбежал кто-то… Дед. Он вытащил из мешка кусок чистой тряпицы, Кривой разжал руки, и Дед быстро обмотал кисть руки Хорька.

– Да как же это ты? – спросил Дед. – Чем?

– Твоим ножом, – засмеялся Хорек. – Острый у тебя нож…

– Что там у вас? – спросил Полоз.

– Ничего-ничего, – ответил Дед, – мне по нужде… остановился, не в портки же пудить.

– Давай живее! – прикрикнул Полоз. – До рощи чуть-чуть осталось, как бы еще заряд не накрыл. Тут между горами всегда как труба, от самого моря тучи несет. Давай живее!

Дед что-то сказал Кривому, тот кивнул и перешел на его сани, а Дед остался с Хорьком. Щелкнул вожжами – лошадь пошла, потом побежала.

Хорек упал спиной на шкуры и мешки и смотрел на неподвижные звезды. Вот луна бежит следом за санями, а звездам наплевать на тех, кто куда-то спешит. Они всегда неподвижны.

– Ты зачем руку резал? – спросил Дед тихо.

– Нельзя покойников просто так оставлять, – сказал Хорек. – Неправильно это. Совсем неправильно. Они ведь людьми были. За все нужно платить… За все… Жлоб за жадность расплатился, и Молчун, Сотник заплатил кровью за предательство… И я… Чем я лучше? Чем ты лучше?

Он говорил все тише, потом перешел на бормотание, так что Дед уже и разобрать не мог. Привязав вожжи к саням, Дед схватил медвежью шкуру, накрыл ею Хорька, подоткнул торопливо.

– Они не смогли! – выкрикнул Хорек. – Я… Я не пустил… Кровь… за всех… Они ушли – Сотник и Молчун, ушли…

Затих, дернулся и снова забормотал. Губы шевелились, шепча что-то, но Деду было не до этого. Он приложил ладонь ко лбу Хорька – несмотря на холод, лицо горело…

Хорек и сам не слышал своих слов, не понимал что говорит, кому… Он лежал на спине посреди заснеженной степи, а холодные звезды словно пригвоздили его, пронзили грудь своим ледяным сиянием.

К постоялому двору ватажники подъехали за полночь, долго стучали, кричали. Потом переругивались с хозяином, который никак не хотел открывать ворота: он им – о том, что все занято, чтобы убирались поздние гости подобру-поздорову, что вот сейчас он собак спустит, а ватажники в ответ – что коль не откроет, то красного петуха пустят или же все здесь разнесут по бревнышку, вырежут всех, даже скотину бессловесную…

Поверил ли хозяин, испугался или решил пожалеть путников – про то Хорек не знал. Да и разговор тот с криками и угрозами тоже не слышал. Он метался в беспамятстве, все пытаясь скинуть с себя шкуру, а Дед сидел над ним и держал за руки.

Потом Хорька внесли в дом, на кухню к печи. Хозяин не унимался, возмущался и кричал, но поняв наконец, что происходит, отправил прочь слуг – те стояли наготове с топорами и кольями в руках, дожидаясь конца переговоров, – замолчал, дал чистое полотенце для перевязки и какой-то настой. Хорьку осторожно разжали ножом зубы и аккуратно влили в рот черную жидкость.

На кухне возле него остался Дед, да хозяин время от времени заглядывал – еще дважды поил своим снадобьем. Остальные ватажники пошли ночевать на сеновал.

И только утром сообразили, что были в двух шагах от Серого. И прозевали.

Вышедший на двор перед самым рассветом, Заика подошел к открытым воротам и обнаружил, что хозяин стоит на дороге, глядя вдаль. Заика вежливо поздоровался с хозяином, проследил за его взглядом – и обмер.

Три всадника, сани с нелепым коробом исчезали в сумраке. Еще б немного – и даже Заика со своим орлиным зрением не успел бы их разглядеть.

Не дергаясь, не выдав себя, ватажник справил нужду, потянулся и вернулся на сеновал. Он не стал кричать – просто пнул Рыбью Морду в бок. Тот подскочил, замахнулся, но Заика увернулся, ткнул пальцем в сторону тракта и наконец смог выговорить: «Серый».

Рыбья Морда разбудил всех остальных.

– За ними? – спросил Дылда, когда Заика закончил свой мучительный рассказ.

– Как там мальчишка? – Рык глянул на Кривого, но тот развел руками. – Сходи, глянь.

– А что мальчишка? – Дылда оглянулся на Рыбью Морду, посмотрел на Полоза. – Дался нам этот мальчишка. Заболел, понятно. Простудился, наверное.

– Не простудился, – сказал Рык. – Слишком много он всякого увидел за последние дни.

– Припадошный… На хрена нам припадошный? – спросил Дылда. – Оставить здесь, дать денег хозяину, на обратном пути заберем, если не помрет. Так? Говорите, чего молчите?

– Ну… – протянул Полоз. – Наверное…

Рыбья Морда пожал плечами.

– Что ты плечом дергаешь? – прикрикнул Дылда. – Хочешь из-за мальца все потерять? И деньги за княжну, и те, что за детей? Хочешь?

Рыбья Морда снова пожал плечами.

– Он – ватажник, – сказал Враль. – У него полная доля. Его бросим, ладно. Потом кого? Тебя, Дылда? Или меня? Вначале больного, потом раненого. Может, сразу разбежимся?

Дылда не ответил – хотел что-то сказать, но не успел, – на конюшню вошел Кривой.

– Жара уже нет, лихоманка отпустила. Дед говорит, что просто спит. Бредил долго, выкрикивал, но потом успокоился и заснул. Я голову потрогал – нормальная. Лучше бы ему полежать, но может, думаю, и ехать. Дышит чисто, в груди ничего не хрипит. Я такое видел раньше. Первая кровь часто в горле застряёт. Вот и у него… – Кривой обвел ватажников взглядом своего единственного глаза. – Соберетесь его бросать – я с ним останусь. У меня к тутошнему хозяину доверия нет. Порешит мальчишку. Или, чего хуже, пытать начнет, все и узнает – и про княжну, и про Серого. Про детей малых узнает… Вы этого хотите?

– Твою мать! – вырвалось у Дылды. О последствиях он, как всегда, не подумал. – Тогда забираем мальчишку да поехали. Там дальше места глухие. Нагоним… Или просто так поедем, сзади. Поехали?

Рык кивнул:

– Запрягайте.

Хорька осторожно, чтобы не разбудить, на тулупе вынесли из дома, положили на сани, устроив постель, укрыли запасным тулупом, сверху – шкурой. Мороз спал, пара от дыхания почти не было, да и снег не скрипел, проседал бесшумно и лип к валенкам.

– Обратно на телегах поедем, – сказал, усаживаясь в сани возле Хорька, Дед.

– Или в гробах, – добавил Кривой, оглядываясь на постоялый двор.

Ну не нравился ему тутошний хозяин, хоть ты тресни. И выглядел спокойным, и глаза не бегали, только что-то звучало в его голосе, еле слышно дребезжало, как треснутая глиняная миска. Вроде бы и трещинка крохотная, незаметная совсем, а звук уже не тот, не чистый звук. И, выходит, нужно эту миску выбрасывать – не будет толку все равно.

Уже отъезжая, Кривой оглянулся: хозяин смотрел на них даже не зло, а как-то цепко, словно между ним и отъезжающими постояльцами был самострел, и прикидывал хозяин, выбирал, кого из девяти убить первым. Кривой даже хотел окликнуть Рыка, посоветоваться, но тут что-то пробормотал Хорек, и он наклонился к нему, вслушиваясь.

Мальчишка дышал ровно, глубоко и сильно.

– Вот и хорошо, – сказал Кривой.

Постоялый двор скрылся за деревьями, дорога пошла вниз, в узкую долину, зажатую между двумя голыми каменистыми холмами. Тракт шел теперь прямо на восток и до самого Базара больше не сворачивал. Строго навстречу солнцу.

Оно и встретило ватажников как раз между холмами.

Лысые на вершинах, у основания они были словно оторочены невысоким кустарником, густым и колючим. Снег плотно лежал на ветках гладкий, блестящий в первых лучах восходящего солнца.

Впервые за многие дни солнце поднималось чистое, не испачканное кровью, не пятнающее красным все, до чего дотрагивалось.

И мороз отступил. Да и пора: скоро, через неделю, если Кривой не просчитался, уже и Хляби, а там и до Веснянки совсем ничего. Скоро потечет. А возле Базара-на-Протоке, наверное, и того теплее. У моря всегда теплее, если даже это не совсем море, а Протока из Северного моря в Темное.

Кривой приподнялся на санях, глянул вперед, туда, где дорога снова выбиралась на ровное место, увидел возле самой линии леса движущуюся точку – сани. Конных людей он не рассмотрел – далеко.

– Не уйдут, – подумал Кривой. – Не отпустим. Хорек очень хочет княжну спасти. Молодой еще, для него это не повод денег срубить, а сказочный подвиг.

Кривой попытался вспомнить, когда сам мечтал о таком подвиге, и нахмурился. Получалось, что никогда он о таком и не думал.

Вначале, пока жил на хуторе, мечтал вырасти и отлупить, наконец, своего старшего брата. Когда хутор, походя, пожгли степняки, идущие на соединение с княжеской дружиной, он мечтал вначале выжить, а потом отомстить проклятому наезднику, легко срубившему на всем скаку его старшего брата в короткой суматошной стычке.

А потом мечты стали проще, вещественнее: утолить голод, выжить вот в этой схватке, ускользнуть от стражников, обмануть купца, снова выжить и снова обмануть…

Кривой усмехнулся, снова глянул вперед, увидел, что черная точка уже исчезла на фоне леса; перевел взгляд в сторону, на кустарник возле дороги, вспомнил, как рассказывал Хорьку о правилах засады, о том, как нужно устраивать, как…

Кривой вырвал из рук Деда поводья, дернул в сторону, поворачивая коня. Дед что-то закричал, обзывая, но Кривой, не слушая его, уже спрыгнул с саней, подхватив свой меч и выдергивая из-за пояса кинжал.

Дед, оборвав крик, тоже потянулся за рогатиной, схватил ее, но повернуть в сторону кустов не успел: снег рядом с санями взметнулся фонтаном, и что-то темное метнулось к Деду. Времени не было ни увернуться, ни отбить удар; солнце блеснуло на острие копья, на короткий миг замершего в замахе, – Дед смотрел на приближающуюся смерть, все еще пытаясь нашарить рогатину, но уже понимал, что все, что не успеть…

Впереди раздался крик, зазвенело железо, заржала лошадь, пронзительно, предсмертно взревел Дылда – но все это было там, далеко, словно на другом краю света. А тут было копье, был Дед, жить которому осталось короткое мгновение, и был Кривой, которому было наплевать не только на то, что нападавший не оставил Деду ни малейшего шанса, а и на то, что слева, уже возле самого Кривого, тоже взметнулся снег и затрещал кустарник.

Вот Кривой взмахнул левой рукой, разжал пальцы, отпуская кинжал, и рухнул в снег.

Дальше все пошло быстро, так быстро, что думать было некогда, – нужно было просто довериться телу, как доверился бы боевому коню, в надежде, что тот вынесет, не бросит.

Кинжал, прошелестев в воздухе, ударил копейщика в грудь и пробил насквозь стеганую куртку. Заваливаясь влево, Кривой взмахнул мечом, тот описал дугу навстречу второму копейщику и рассек ему лицо – ото лба до бороды, – застряв в черепе. Кривой рванул его, но понял, что не сможет вытащить, что так только валит мертвое тело на себя. Тогда он, выпустив рукоять, вскочил на ноги с засапожным ножом в вытянутой правой руке.

Впереди рубились ватажники – Кривой не смог сразу распознать, все ли еще живы.

Дед схватил наконец рогатину и прыгнул к Дылде: тот, прижатый к саням, отмахивался мечом сразу от двоих и уже пропустил удар в левую руку. Ватажник ревел, но в голосе его теперь не ярость звучала, а отчаяние: понимал Дылда, что не выпустят его отсюда, добьют и бросят на окровавленный снег. Удар. Еще удар – этот он парировал, а следующий снова пришелся в левую руку, пробил мякоть.

Меч опять взлетел над головой у Дылды, взлетел и замер: Дед быстрым движением вырвал рогатину из бока мечника и бросился на второго, пока тот не успел еще вытащить меч из раны противника. Дед махнул рогатиной – широкое, остро заточенное лезвие полоснуло противника по горлу, чуть выше кольчуги; тот замер, выпустил рукоять меча и упал на бок. Дед побежал в голову обоза.

Кривой перебросил нож в левую руку, правой вырвал меч из раны Дылды и, не оглядываясь, бросился дальше.

Обоз остановился слишком рано. Еще бы десяток шагов вперед – и нападение получилось одновременным и неотразимым.

Двое копейщиков, что лежали у последних саней, должны были, замкнув кольцо, перекрыть дорогу назад и не выпускать бегущих. Они подбежали бы сзади, пока два мечника – теперь уже тоже мертвых, – навалившись, отвлекали бы сидевших в этих самых санях.

Четверо должны были напасть на первые сани. Но теперь, чтобы добраться до них, им пришлось пробежать те самые десять шагов. Всего десять шагов, миг-два, но Рык и Враль успели скатиться с саней и отступить назад, к Полозу. Вместе они и встретили набегавших.

Тех было больше. Но против них были Рык, Враль и Полоз. А тут уже от следующих саней подбегал Рыбья Морда, размахивая топором и не обращая внимания на крики Дылды позади себя. Теперь силы сравнялись, но и это не было главным и решающим.

Еще были два лучника, появившиеся на склонах холмов – справа и слева. Поднявшись во весь рост, они одновременно пустили стрелы.

Одна, прилетевшая слева, ударила в горло переднюю лошадь – животное заржало, поднялось на дыбы, упало, попыталось снова встать, забившись в упряжи и заливая все вокруг кровью, хлынувшей изо рта.

Вторая стрела вонзилась в правое плечо Рыбьей Морды, пробила навылет и застряла. Ватажник выронил топор, поскользнулся и упал на колени. Левой рукой он нащупал древко стрелы и, закричав от боли, сломал его. Потом встал, вытащил из-за пояса кинжал, шагнул вперед…

Лучники были всего шагах в двадцати от саней. Они не могли промахнуться. Если бы первый стрелявший успел сообразить, что план нападения уже нарушен, что не в лошадь нужно стрелять, а выбивать бойцов, – сейчас только бы два ватажника рубились с четырьмя противниками. А так…

Лучники снова прицелились, и тут вмешался Заика. Когда на них напали, он не стал хвататься за меч или нож, он схватил свой самострел и успел его зарядить. У него был только один выстрел и два противника – слева и справа.

Заика выстрелил, не задумываясь, в правого. Может, потому, что тот только что ранил Рыбью Морду, или потому, что двигался чуть ловчее и был – так почувствовал Заика – опаснее для ватажников.

Болт ударил лучника в лоб, швырнул его навзничь. Заика быстро повернулся лицом ко второму лучнику, нагнулся и, не сводя с того взгляда, попытался натянуть тетиву…

Заика умел быстро заряжать самострел. Очень быстро, быстрее, чем любой дружинник из Камня или даже из Воли. Но лучнику не нужно было ничего заряжать: тетиву он уже натянул, перья стрелы оказались возле самого уха и щекотали висок. Осталось только повернуться, меняя прицел, и разогнуть указательный и средний палец правой руки.

Щелкнула тетива, длинная стрела с зазубренным наконечником почти бесшумно вошла Заике в живот. Заика выронил самострел, выпрямился. И вот то, что он не упал сразу, а продолжал стоять и смотреть на стрелу, потом перевел удивленный взгляд на человека, эту стрелу выпустившего, всего на одно мгновение лучника отвлекло. Всего на одно мгновение…

Дед бросил рогатину, вкладывая в бросок все свои силы, закричал от напряжения, распрямившись, словно и сам собирался полететь вслед за оружием.

Старым был Дед. Не меньше шести десятков лет прожил он в этом жестоком мире, и ранен был, и пытан, большой палец отрубили ему добрые северяне на правой руке, – может, поэтому не таким получился бросок, как того хотел Дед. Не в грудь ударила рогатина – не хватило силы. Отклонилось оружие книзу. И лучник, потянувшийся за новой стрелой, почувствовал и не удар вовсе – словно огнем обожгло бедро. А сама рогатина даже в промерзшую землю не воткнулась – упала, отскочив как обычная палка.

Дед закричал, пытаясь встать, выпутаться из цепких веток кустарника.

Он ведь промахнулся, рогатина упала, лучник все еще стоит на ногах…

Стоит, но не натягивает снова тетиву, смотрит удивленно на ногу, а снег вокруг него становится алым.

Лук выпал из руки, лучник попытался зажать рану, остановить кровь, но та текла между пальцами, била фонтаном, поливая снег…

Кривой пробежал мимо Деда, оттолкнув его, подлетел к передним саням, где еще билась, умирая, лошадь, но там все уже было кончено. Двое из нападавших умерли на месте, третий хрипел и корчился рядом с умирающей лошадью, и кровь из его разрубленного горла смешивалась с ее кровью.

Четвертый стоял на коленях, вытянув вперед, ладонями кверху свои пустые руки. На щеке его была глубокая кровавая царапина, и оттого испуганное лицо выглядело еще бледнее. Он даже не просил пощады, он прекрасно понимал, что пощады быть не может, что за такое не прощают, но таков был обычай – показать пустые руки, дать противнику хоть маленькую возможность пощадить. Пусть не навсегда, пусть ненадолго.

Или дать тому возможность убить безоружного врага чисто, без боли.

– Стрелу вытащи, – попросил Рыбья Морда у Кривого.

Кривой мельком глянул на половину сломанной стрелы, чье оперение виднелось невдалеке на снегу, схватился рукой за древко сразу под наконечником и одним рывком выдернул занозу. Молча протянул Рыбьей Морде.

Тот стрелу взял, посмотрел на нее и грузно сел в лужу собственной крови. Кривой схватил с саней веревку, отрезал кусок и перетянул Рыбьей Морде плечо.

– Посиди так, потом перевяжу…

Враль набрал пригоршню снега в стороне от дороги, где почище, сунул в рот. Рык стоял перед пленным, тяжело дыша, держа окровавленный меч в опущенной руке. Полоз отвернулся и, переступив через умирающего человека, подошел к умирающей лошади, присел и осторожно, будто боясь сделать больно, перерезал ей горло.

– Меня кто-нибудь перевяжет? – спросил слабым голосом Дылда. – Я ведь того, могу и кровью истечь. Мухи уже перед глазами…

– А они всегда… на дерьмо слетаются, – не сразу, в два приема выговорил Дед, подходя к нему. – Не замечал?

– Рот закрой, пока я его не порвал, – выдохнул со стоном Дылда. – Льется же, смотри.

– Смотрю, – сказал Дед и оглянулся на лучника.

Тот уже не шевелился.

– Перевяжи… – Дылда зажимал рану рукой, лицо было белым как снег, – еще немного, и он упадет.

Дед снял с себя ремень, перетянул Дылде руку чуть выше раны.

– Снег приложи, – Дед снова оглянулся на мертвого лучника.

Повезло, лезвие рассекло жилу, кровь и вытекла. Деду и всем ватажникам повезло. А лучнику – нет. Так оно всегда бывает.

– А ты что сипишь? – спросил Дед у Заики, который сидел посреди саней и мелко-мелко дышал. – Зацепило?

– З-за-зацепило… – Заика протянул руку вперед. Черная кровь капала с пальцев.

Только сейчас Дед увидел стрелу и наконечник длиной почти с ладонь, зазубренный по краям, торчащий из спины Заики.

– К-к-как там?.. – спросил Заика, и кровь потекла изо рта двумя струйками по подбородку.

– Все живы… – сказал Дед.

Он даже не пытался перевязать Заику или успокаивать: тот и сам знал, что значит рана в живот. Да еще таким вот режущим наконечником.

– Л-лечь… – пробормотал Заика.

Дед подошел к нему, подставил руки и помог опуститься на мешки.

– Н-не… н-не дошел, – сказал Заика булькающим голосом. – Моя доля… Моя доля под дубом… Под кривым… На всех…

Заика закрыл глаза.

К саням подошел Кривой, остановился, молча смотрел, как жизнь вытекает из Заики.

– Может, – он поднял руку с ножом и посмотрел на Деда, – отпустить?

– Он уже и сам, – ответил Дед. – Все.

Заика вздохнул, вздрогнул и замер.

– Сколько их было? – спросил Дед.

– А кто его знает?.. – ответил Кривой, оглянулся на последние сани. – Там четверо, двое с луками, четверо спереди… Сам считай.

– Десять, – сказал Дед. – Всего десять.

– Толково засаду поставили, – сказал Кривой. – Я бы лучше не смог… Если бы не пар от дыхания… Еле заметил. Пар, солнце… Еще б чуть-чуть потеплело, и как раз въехали бы.

– Ты молодец, – Дед со стоном потер свое правое плечо: ноющая боль напоминала о слишком резком броске. – Глазастый. А если бы у тебя их два было?

– Я бы семью завел, детишек, – ответил Кривой. – И звали бы меня не Кривой.

– Жаль, что у тебя нет глаза, – обронил Дед, отходя от саней. – Что-то меня снова отлить потянуло. Старость не радость.

– Какая уж тут радость, – согласился Кривой. – А там одного живого взяли. Рык взял. Или Полоз. А может, Враль.

– Полоз, – сказал Дед. – Тот на эти хитрости мастак. Точно, Полоз.

– Может, и Полоз, – снова согласился Кривой. – Заику похоронить нужно.

– Нужно. И Дылде руку зашить. Сделаешь? А то я себе руку повредил, когда рогатину бросил… Старый я…

– Зашью, – Кривой повертел головой. – Где у нас иголка с ниткой?

– В моих санях. В мешке наплечном. Только ты рану промой чем-нибудь и посмотри, чтобы нитки в ране не остались, шерсть там с тулупа… А то помрет Дылда, кто тогда глупости говорить будет?

– Не помрет. С чего там умирать? Царапина…

– На морде бы тебе такую царапину, – простонал Дылда. – Жалости у тебя нет…

– Жалости нет, а царапина есть. Не видел разве? Посмотри, – Кривой подошел к Дылде, наклонился. – Глянул?

– Урод, – сказал Дылда.

– Дураком ты был, дураком и остался, – с сожалением сказал Кривой. – Я ж тебя сейчас зашивать буду. Кто же с лекарем до лечения ссорится?

– Не с лекарем, а с коновалом! – заплетающимся языком произнес Дылда.

– Тоже правда, скотину всякую приходится зашивать. Давай, помогу на сани лечь.

Подхватив Дылду под мышки, Кривой потянул его вверх, Дылда выпрямился, облокотился спиной, лег рядом с Заикой. Глянул искоса.

– Ничего, не укусит, – бросил Кривой, – полежите тут, я за мешком схожу.

– Мы полежим, – прошептал Дылда. – А его похоронить нужно. На горе. Чтобы к небу ближе.

А Хорек все еще спал: снадобье хозяина постоялого двора оградило его от всех шумов, криков, лязга. Хорек спал, пока зашивали и перевязывали раны, пока Полоз и Враль долбили заступами и топором землю на вершине холма, пока отнесли туда Заику, положили в неглубокую яму, рядом с ним – меч и чашку. Хотели и самострел, но рассудили, что он еще может понадобиться.

Хорек не видел, как ватажники засыпали яму и навалили сверху камней, сделав надгробие. И как вновь тронулись по дороге, оставив на обочине мертвую лошадь и пустые сани. Наверняка у нападавших где-то неподалеку были лошади, верховые или с санями, но искать не стали. Не до того.

Пленный бежал за первыми санями, с ременной петлей на шее и связанными за спиной руками. Его не подгоняли, да и сами не торопились. Путь держали к небольшой рощице возле тракта; все – и ватажники, и пленник – знали, зачем едут, что произойдет там, среди редких сосенок, но ничего не испытывали.

Все знали, что так должно быть. Что по-другому – нельзя.

Дед баюкал правую руку, подвешенную на платке, и что-то бормотал. Дылда наконец забылся и лежал на санях словно мертвый: голова покачивалась, правая рука в рукавице свесилась и тоже покачивалась.

«Как бы рукавицу не потерял», – подумал Враль и засунул руку Дылды под тулуп.

Внутри у каждого была пустота. Они ведь чуть не умерли. Погиб один из них. Погиб за них. Но почему-то ни печали, ни благодарности не было. А была усталость.

Сани тряхнуло, когда они съехали с дороги к роще. Хорек от этого толчка проснулся, открыл глаза, с удивлением увидев над собой голубое небо, зеленые ветки, проплывающие в вышине.

Болела правая рука. Хорек поднес ее к лицу, взглянул удивленно на окровавленную повязку, но вспомнил вчерашнюю бурю и закрыл глаза.

Он помнил, что сам решил разрезать руку. Помнил, что тогда это казалось ему правильным и очень важным, но сейчас не понимал, зачем он это сделал. Тени Сотника и Молчуна теперь казались нереальными, а ветер в памяти был только ветром и ничем другим.

Хорек сел, посмотрел по сторонам. Окликнул Кривого, который правил санями. Но тот даже не оглянулся.

«Наверное, злится за вчерашнее, – подумал Хорек и снова лег. – Надо будет попросить прощения. Не объяснять ничего, а просто попросить у всех прощения.

Они поймут. Они все поймут и простят. Все снова будет хорошо. Иначе и быть не может.

Они скоро нагонят Серого, все узнают у него, заберут княжну и вернутся в Камень. И не нужно будет больше прятаться в пещерах, подстерегать купцов, убивать людей…»

Хотя людей все равно придется убивать. Он же собирался находить торговцев людьми и наказывать их. И тут… тут придется убивать. Но это не убийство. Это наказание. Расплата.