Текст книги "Княгиня Ольга"

Автор книги: Александр Антонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Нет, палат мне не нужно. Да позволь пока умолчать о том, что созерцаю. Придет час, и поведаю.

– Власти над тобой не проявляю. Поведаешь, так хорошо.

– Устал я ноне, матушка княгиня. Где бы можно было голову преклонить?

– Горница тебе отведена почти такая же, как в Изборске. Отдохнешь, приходи в мой терем, жажду утолить мою. – И Ольга что‑то сказала своей неизменной спутнице Павле. Та поклонилась княгине и повела отца Григория в большой дом, который стоял рядом с теремам княгини Ольги.

Павлу и Григория встретили молодые муж и жена. Поклонившись, молча провели их в просторную) чистую и хорошо натопленную горницу.

– Дом гостевой. Фекла и Никанор услужители. Тебе тут вольно будет, – сказала Павла и распорядилась принести гостю ужин.

Встретились священник и княгиня только на другой день во время полуденной трапезы. За Григорием приходила Павла и отвела его в княжеский терем. В трапезной была одна княгиня. Павла тотчас ушла. Отец Григорий чувствовал себя неловко и был смущен тем вниманием, какое проявляла к нему великая княгиня. Но, повторяя про себя молитву, он избавился от неловкости и смущения, в сей миг вредных, и повел себя так, как должно духовному лицу: с достоинством и честью.

Княгиня пригласила Григория к столу. И сказала при этом так

– Садись, изборский друг, отведать пищи со мной. Прости, что так назвала, потому как не ведаю другого твоего величания.

Но Григорий знал, что Ольга ведала, как называют священнослужителей его чина в мирской жизни, однако вступил с княгиней в игру, кою она предложила.

– Откроюсь, – ответил Григорий, – Я для тебя, матушка княгиня, отец Григорий. Ты же есть моя дочь. Так ведется в христианском мире.

– Не могу возразить. Твоих уставов не знаю. Но просвети. Оттого и позвала тебя… отец Григорий. Да прежде отведай, что бог Ладо послал.

Окинув взглядом стол и увидев на нем блюда с мясом, дичью, сыры и многое другое скоромное, Григорий сказал:

– Это для тебя позаботился Ладо. Потому не прогневайся, дочь моя, матушка княгиня, сия трапеза не для меня. – И Григорий положил себе на блюдо кусок ржаного хлеба и яблоко.

– Прости, что вспомнила о Ладо. Но, может, ты страдаешь чем?

– Бог матовал. Ноне Рождественский пост. И мы, христиане, воздерживаемся от мяса, от дичи, рыбы, сыров и всего прочфо скоромного. Едим лишь постное, растительное, дабы снизошла на нас милость Господня и просветлила дух.

– Я твойх уставов не нарушу. Вижу, ты взял хлеб и яблоко. Достойная пища. Вот еще сыта медовая и сама медовуха. Пожалуй, и я бы с тобой пригубила медовухи.

– Сие можно, греха в том нет.

И они выпили по кубку хмельной медовухи. И помолчали. И смотрели друг на друга пристально, изучающе, словно хотели знать доподлинно, какими стали, прожив на свете добрую половину жизни. Но молчание не затянулось. Ольга нарушила его первая, попросила:

– Ты бы, отец Григорий, поведал, как жил с того часу, когда ушел из родного гнезда.

– В молитвах прошла жизнь изборского Егорши, дочь моя. Теперь откроюсь: я любил тебя. «Да и теперь люблю», – прозвучало в груди. – А как понял, что для меня ты недоступна, ушел из мира в Инкерманский монастырь, там принял христианскую веру, а как стали приневоливать принять монашество, ушел в Царьград и отдал себя служению Господу Богу, – Григорию не хотелось рассказывать Ольге о своей жизни, о том, сколько невзгод выпало на его долю. – Молитвы же мои были всегда во славу тебе. Ты уж прости за похвалу себе. Но сие важно знать тебе, дабы могла легче открыть себя.

– Я признательна тебе, отец Григорий, – Ольга произносила «отец Григорий» уже без заминки и смотрела на него с благодарностью. И было в ее взоре то, что привлекало его еще в юности.

– Чего же ты ждешь от меня?

Ольга заговорила не сразу, видимо, трудно ей было начать свою первую исповедь. А ведь она для того и позвала священника в Берестово, дабы исповедаться ему, авось, легче на душе будет. Не страдая робостью, Ольга наконец заговорила:

– Болею, мучаюсь я, ночами кошмарами обуреваема от того, что содеяла в год гибели князя Игоря, супруга моего.

Сколько ни молюсь мироправителю, боль в груди не источается, кошмары не покидают горячей головы. Потому и прошу тебя, человеколюбец, выведи меня на иной путь, в иной мир, где есть милосердие, где любовь к ближнему превыше всего. Помоги же, не отторгай меня, – В словах Ольги звучала мольба, и смотрела она на отца Григория глазами страдалицы, – Ох, как я устала, и нет сил моих нести бремя злочинств.

Облик княгини, ее голос, сказанное ею – все это потрясло Григория. Он ведь знал твердость нрава княгини, силу ее в одолении мирских тревог и напастей. Он мог представить себе, сколько мучений претерпела Ольга за сорок лет ожидания наследника престола. Сорок лет страданий – посильно ли сие простой смертной душе? И счел умудренный жизнью отец Григорий, что Ольга, не ведая того, проявляла в течение всех лет замужества отнюдь не языческую сущность духовности. И лишь потрясение, вызванное гибелью князя Игоря, выплеснуло из нее глубоко запрятанное языческое начало, и она проявила все худшее, что несло в себе идолопоклонничество. Теперь же, оказавшись на распутье, споткнулась, упала и просит о помощи. И уже не в первый раз отец Григорий спросил себя, может ли он пройти мимо и не подать Ольге руку помощи, мог ли пройти мимо страждущего, ползущего во тьму? Наконец, мог ли отказать в помощи великой княгине, матушке великой Руси, матери подданного ей народа? Да, такого еще не бывало, когда бы государыня – язычница искала опору в христианском священнике, дабы опереться на него, встать твердо на ноги и повести свой народ в горнее царство.

Княгиня Ольга не прерывала молчания Григория терпеливо. Ольга ждала откровения умудренного жизнью человека. И услышала. Григорий заговорил страстно, каким‑то глубинным или неземным голосом.

– Мы с тобой, матушка княгиня, возрастали под крылом одного бога, мы были с тобой детьми Перуновыми. Но сей бог ложный, за ним только тление и тьма, он кровожаден и воинствен. Как жить с таким богом?! Я осознал сие раньше, чем ты. Я ушел на поиски истинного Бога, Миротворца, Человеколюбца, Создателя вселенной и всего сущего на земле. Я был спасен Его Сыном Иисусом Христом и познал земное блаженство духа. Встань и ты, дочь моя, на путь истинной веры. И ты обретешь все, что отпущено тебе по делам твоим.

Ольга слушала внимательно, но что‑то ее беспокоило, чего‑то, как ей казалось, не хватало в горячей проповеди священника. И она сказала:

– Ты, отец Григорий, говоришь мне о своем, о том, чего ты достиг разумом и сердцем. Я же хочу услышать от тебя, где камни вечности, на коих покоится христианская вера. Ведомо мне, что в подлунном мире есть многие другие религии, может быть, лучшие, чем христианская. Докажи мне, что твоя вера истинная.

Отец Григорий улыбнулся и посмотрел на княгиню с некоторым удивлением. «Нет, ей не откажешь в глубине мудрости и тонкости ума». И решился испытать ее.

– Готов к тому, дочь моя, но на это уйдет не один час и день. Наберешься ли терпения?

– Ты же вызвался меня испытать.

– Верно сказано. И о камнях вечности тобою мудро сказано. У нас же они называются Символами веры, – Отец Григорий встал, отошел от стола к стене, – Слушай же со вниманием, – И продолжал ровно, спокойно, словно откуда‑то издали, сверху: – Более шести веков назад, спустя три века после Воскресения Иисуса Христа, великие умы, святые отцы христианства, сказывают, увидели на ночных небесах письмена. И прочитали их, и запомнили, да принесли на Вселенский Собор в Никею, еще в Царьград, и там сии письмена услыхали многие святители церкви и записали их, назвали Символом веры. В этом Символе веры и покоится божественная истина, кою во все века никакие хулители православия не могли опровергнуть.

– Поведай же тот Символ веры, – попросила Ольга и тоже встала из‑за стола, прислонилась к печи.

– К сему готов. Внимай с усердием, – начал отец Григорий, – потому как верую во единого Бога Отца, Вседержителя, творца неба и земли, видимым же всем и невидимым. Сие есть первая истина.

– Так и поняла.

– Верую во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного. Иже от Отца рожденного прежде всех век Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рождена, несотворенна, единосущна Отцу. Имже вся быша.

Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшего с небес и воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы, и вочеловечшася. Распятого же за ны при Понтийскем Пилате, и страдавша и погребенна.

И воскресшего в третий день по Писанием.

И возшедшего на небеса, и сидяща одесную Отца.

И паки грядущаго со славой судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца…

Лицо Ольги в эти минуты изменилось, в нем не было привычного спокойствия, коим обладала княгиня, оно порозовело от волнения, глаза сверкали, а рука теребила жемчужную нить ожерелья.

Отец Григорий все так же ровно и вдохновенно доносил до Ольги истину за истиной.

– И в Духа Святог о, Господа Животворящего, Иже от Отца исходящего, Иже с Отцом и Сыном споклоняема глаголавшаго пророки.

Во едину Святую, Соборную и Апостольскую церковь…

Исповедую едино крещение во оставление грехов…

Чаю воскресения мертвых…

И жизни будущего века. Аминь.

Отец Григорий умолк. Он раз – другой прошелся по трапезной, остановился у окна, посмотрел сквозь слюдяную пластину на село, на заснеженную даль и тихо продолжал:

– Символ веры токмо первый камень православия. Но есть еще Нагорная проповедь, есть десять заповедей Божиих. Есть семь Святых Таинств. Есть Провидение – и оно говорит нам, что миром правит Рука Божия.

– А что же молитва? – Ольга слышала, что для верующего во Христа главная духовная пища есть молитва. – Так ли молитвы важны? Сказывают, их надо помнить.

– Молитва есть наша беседа с Богом. Молитва есть возношение прошений наших к Богу. Истинная молитва есть голос истинного нашего покаяния. Ежели человек молится не как грешник, молитва его отвергается Богом. Нам сказано: будьте мудрыми в молитве своей, не просите в ней ничего суетного и тленного, помня заповедание Спасителя: ищите же прежде Царствия Божиего и правды Его, и все потребности для текущей жизни приложатся вам…

– Но как молиться?

– Когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в храмах и на углах улиц останавливаться и молиться, дабы показаться пред людьми. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь, помолись Отцу твоему, который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. А молясь, не говори лишнего, как язычники, ибо они думают, что в многословии своем будут услышаны. Не уподобляйся им, ибо знает Отец наш, в чем ты имеешь нужду, прежде твоего прошения у Него.

Зимний день догорал, в трапезную уже заползли сумерки. И Григорий прервал беседу

– Матушка княгиня, тебе пора отдохнуть. Да и для розмысла сегодня много посеяно. Дай‑то Бог, чтобы проросло.

– Да хранит тебя твой Господь, отец Григорий. Нынче пробудилось во мне нечто. Но еще не понимаю, что же сие, – ответила Ольга и с просьбой добавила: – Надеюсь, почтишь меня завтра беседой?

– Будет день и будет пища, дочь моя, – ответил отец Григорий, откланялся и покинул трапезную.

Глава пятнадцатая

ТАЙНОЕ СТАЛО ЯВНЫМ

Исполнив повеление княгини Ольги о наказании молодых воинов – варягов, пустившихся в разбой, воевода Свенельд вернулся в Киев. Он был недоволен тем, что ему довелось делать в Белгороде. Правда, он всего лишь изгнал провинившихся из пределов державы, но не было телесного наказания и купцам ничего не вернули из их достояния.

Однако и это, по его мнению, не спасало, а подрывало любовь к нему воинов, привыкших под его началом к вольной жизни во времена полюдья.

Да и мирная жизнь угнетала воеводу. Вот уже какой год на Руси стояла тишина, народы ее и племена не бунтовали, не выказывали недовольства к стольному граду. Уставы великой княгини, казалось, навсегда положили конец смутам и волнениям. Теперь многие народы и племена везли дань в Киев сами. Важно им было увидеть стольный град своей державы и великую княгиню Ольгу, любезную им. Только за минувшую зиму, шестую после утверждения княжеских уставов, в Киеве побывали кривичи и полочане, наведались меря и мурома. Им, в свое время наказанным, непременно нужно было увидеть княгиню Ольгу и поклониться ей ценными мехами за то, что ее милостью народы меря и мурома живут в мире и достатке. Даже древляне отправили дань в Киев своими силами. За пять лет, кои не платили дань, они окрепли, град Искоростень возвели вновь, и больше не помышляли уйти из‑под руки Киева.

И потому воевода Свенельд и его дружина страдали от безделия, от скупого княжеского довольствия, уставали от сельской работы, кою тянули словно смерды. Потому Свенельд искал пути, как всколыхнуть, взбудоражить тишину и покой на Руси или на ее рубежах. Но пока воевода не находил повода, оттого и был недоволен и своей скучной жизнью, и княгиней Ольгой, всю власть подмявшей под себя.

В Киеве воевода не сидел и не задерживался, ему больше был мил Вышгород. Там, волею княгини Ольги, постоянно пребывал князь – отрок Святослав, коего воевода – кормилец учил военному искусству.

Одиннадцатилетний князь удивлял Свенельда. Был он не по годам зрел и силен. И на сей раз, когда Свенельд вернулся из долгой отлучки, увидел Святослава и Асмуда с обнаженными мечами. Было видно, что их поединок длился долго, потому как у воеводы взмокла рубаха на спине и по липу катился пот. А князь был свеж, словно только что начал бой, и в его ударах не чувствовалось никакой усталости, к тому же они походили на удары взрослого воина. Свенельд слез с коня, обнажил меч и двинулся к Святославу.

– Защищайся, князь! – крикнул он.

Но румянощекий князь только смахнул рукавом со лба пот и весело отозвался:

– Сам защищайся, воевода! – И налетел на Свенельда, словно молодой барс.

Зазвенели мечи, и опытный воевода вскоре понял, что князь уже многое умел в рукопашном бою, и была видна выучка искусного воина Асмуда. У Свенельда еще хватало ловкости и изворотливости, но и он устал от того кружения, от резких выпадов, кои навязал ему Святослав. Вот он справа, вот – слева, там уже за спиной, а меч сверкает и сверкает, а глаза князя и того пуще. Свенельд едва успевал отражать удары, меч тяжелел, а у Святослава на лице лишь улыбка и никакой усталости. Наконец Свенельд воткнул меч в снег, скрестил на груди руки.

– Досталь! Сдаюсь на твою милость, добрый князь! – сказал воевода и был доволен, потому что восторг и радость Святослава не знали границ.

– Я победил! Я победил! – кричал князь, прыгая и вскинув меч. Да тут же повернулся к Асмуду: – Иду на вы! Защищайся!

Но Асмуд не взял в руки меча.

– Ты славно потрудился, Свят. Нынче батюшка Перун к тебе милостив. Ты заслужил отдых и пользуйся им. – Асмуд накинул на разгоряченные плечи князя кафтан, – Иди испей сыты, а я сейчас приду.

Князь Святослав отдал меч Асмуду и убежал в терем. Воевода – кормилец дождался, когда за князем захлопнулась дверь, и сказал:

– Лютый возрастает воин. Да и во благо.

– Верно заметил, старый друг: во благо, – согласился Свенельд и спросил: – А что матушка княгиня, здесь? Я приехал за милостью.

– Великой княгини в Вышгороде нет. А милость разве ты заслужил?

– Хочу надеяться. Я выгнал за рубеж двадцать семь воинов нашего с тобой роду – племени.

– Выгнать‑то выгнал, а отнятое купцам не вернул.

– Как вернешь, ежели все с рук спустили, – с заминкой ответил Свенельд.

– Тогда не миновать тебе опалы. Слышал я, как матушка княгиня дала обещание купцам наказать грабителей и вернуть обиженным их добро.

– Экая оказия. Она и мне о том говорила, я же подумал, что забудет. Что же теперь делать? – расстроился Свенельд.

– Вот и я думаю. Да не впервые нам из ям выбираться, – обнадеживающе сказал старый воевода.

Свенельда и Асмуда связывало многое, приобретенное за долгие годы службы на Руси. И первым воеводой Свенельд стал радением Асмуда. Сам Асмуд не один год простоял рядом с правой рукой князя Игоря. Правда, на его долю не выпало громких побед, но и поражений он не испытал. А битвы – схватки с печенегами на восьмом году княжения Игоря показали, что Асмуд – умелый воевода. Когда на Руси появился молодой Свенельд, воевода Асмуд сразу отметил силу и крепость воина, взял его под свое крыло. И воспитал в нем достойного сотника, тысяцкого, а там и воеводу волею их покровителя Перуна. Когда же пришел час Асмуду оставить седло, он передал свой меч Свенельду и сказал князю Игорю: «Сей воевода достоин стоять рядом с тобой, великий князь». А позже уже Свенельд посоветовал князю поставить Асмуда воеводой – кормильцем к отроку Святославу. Их связывало не только военное ремесло, позже они и породнились. Свенельд был женат на племяннице Асмуда. Так и жили два варяга плечом к плечу, ничего не держали в тайне друг от друга. И когда два воеводы остались одни, Асмуд с горечью произнес:

– Для нас с тобой меняются времена. Случилось, кажется, то, чего я больше всего боялся.

– То‑то ты эдакий расстроенный. Говори же.

– Язык холодеет. – И, помолчав, посмотрев по сторонам, тихо произнес: – Уходит княгиня Ольга от нас, да скорее мы будем от нее отторгнуты. Поди, случится последнее.

– А ежели первое, то в чем поруха для нас?

– И уход Ольги блага не принесет ни мне, ни тебе.

– Скажи, наконец, ясно, что случилось? – потребовал Свенельд.

– Как ты умчал в Белгород, княгиня тоже недолго в Киеве сидела, укатила в свою вотчину в Берестово. Двумя часами позже туда же, тайно в ночь, увезли священника церкви Святого Илии. Тут и гадать не нужно, зачем ей понадобился слуга Христов.

– А мне все‑таки неведомо, отчего ты пугаешься.

– Молод, оттого и не понимаешь, – рассердился Асмуд. – Укатила нашей с тобой веры, а вернется христианкой. Что тогда будем делать? – со злостью спросил Асмуд.

Воевода Свенельд покачал головой, в глазах сверкнуло удивление.

– Теперь понимаю и тревогу твою разделяю – не напрасна. Но что делать, ты знаешь? Она же вольна в своем выборе.

– Как это так, вольна? – возразил Асмуд, – А что же нам, язычникам, при назареевой дочери делать? А рать воинов – идолян куда деть? В Киеве есть таровитые христиане, позовет их, нас же вытурит за пределы державы, как ты своих вытурил.

– Вот и спрашиваю тебя, княжеский вельможа, что мне, что тебе делать? – Свенельд тоже потерял спокойствие, голос возвысил, – Ты же думал об этом или должен был думать. Так говори!

Асмуд обошел Свенельда, словно рассматривал нечто диковинное.

– Все к одному сводится, – начал тихо Асмуд, – Тебе нужно возвращаться в Киев, идти на Священный холм к верховному жрецу Богомилу, забрать его и отвезти в Берестово. Пусть своей властью остановит княгиню.

– Я один не поеду к Богомилу. Собирайся и ты!

– Куда же я уеду от князя – отрока? – вспылил Асмуд.

– Выходит, мне и в Берестово ехать с Богомилом?

– Верно. Без тебя Богомил ничего не сделает. И ты поможешь Богомилу военной силой, ежели потребуется.

– Полно, дядя, одумайся! Как можно к княгине с военной силой подойти. Ежели кто и может ее остановить, так сие есть градские старцы, бояре. Мы же только под топор поставим свои головы. – И Свенельд направился в терем.

– Может, ты и прав, – согласился Асмуд, шагая следом, – Я же потерял свою голову. Мне и жалеть не о чем.

– Приди в себя, воевода, приди! – остановился близ дверей Свенельд. – Да идем на кухню, накормишь меня, и я отправлюсь в путь, сделаю все, что смогу. А смогу я одно: ежели попадется тот дьявол в черной ризе, снесу ему голову. – И Свенельд скрылся в тереме.

Асмуд совсем расстроился. Он не мог представить себя близ княгини – христианки, которая таковой явится из Берестова. Правда, у Асмуда было два утешения. Он мог позволить себе не появляться в Киеве, а сидеть в Вышгороде. И еще надеялся, что великий князь Святослав возьмет его и Свенельда под свое крыло и сохранит веру отца. Юный князь чтил Перуна превыше всего, потому как знал, что он бог войны, грома и молнии и приносит удачу в битвах тем, кто верит в него, не изменяет ему и кто не скупится на жертвы. Все это шло от Асмуда. Он так воспитывал Святослава. И благодаря Асмуду князь лет с восьми начал бредить военными походами и с той же поры не скупился на жертвоприношения своему богу.

Свенельд задержался в Вышгороде недолго. Наскоро перекусив вместе с воинами, он поднял их в седло и умчался с ними в Киев. Прискакав в город уже в сумерках, поднялся на Священный холм, в капище, надеясь найти там верховного жреца. Но Свенельду не повезло: Богомил не выносил зимнего холода, а в капище тепло хранилось лишь близ жертвенного огня. К тому же, сказали его помощники, в последнее время он редко появлялся на Свя щенном холме еще и потому, что писал сочинение о вреде христианства. Он считал православную веру уделом помешанных, а религиозные догмы – блужданием по воздуху.

Воевода Свенельд действовал решительно. Он отправил нескольких воинов к боярам и воеводам из тех, что были варягами: Карлу, Триглову, Стемиду, Родиму и другим с тем, чтобы они шли на совет в гридницу. Сам помчал к верховному жрецу, надеясь и его привести на княжеское подворье. Свенельд рисковал, зная, что Богомил живет затворником и никого не принимает. Так и случилось. Услужители-жрецы остановили Свенельда в воротах. И сколько он их ни уговаривал, они не пустили его даже на двор. И тогда Свенельд приказал своим воинам:

– Возьмите их в хомут, отроки!

Тем сие потеха – ринулись оравой. И хотя услужители оказались крепкими мужиками, всех троих в один миг смяли, на снег уложили, коленами прижали, расчистили дорогу Свенельду.

– Иди, батюшка воевода, – позвал Свенельда десятский Макош.

Однако воевода послал десятского с воинами впереди себя. И не ошибся. Им в палатах Богомила пришлось потеснить еще трех дюжих жрецов. Хорошо, что до оружия дело не дошло. Когда же Свенельд вошел в полутемный покой, где лишь в дальнем углу горел сальник, Богомил даже не повернул головы к непрошеному гостю. И воевода подумал, что сей Перунов слуга не пойдет спасать княгиню от насилия назарея. Сказал в сердцах, громко:

– Вот ты тут чахнешь над словесами, а у нас княгиню Ольгу умыкают христиане! Назареевой дочкой скоро будет!

Богомила будто огнем обожгло. Он вскочил, словно молодой, подбежал к воеводе, ткнул перстом в грудь и крикнул:

– Оговариваешь мать нашу! Не верю!

– Поверишь, когда увидишь в храме молящейся доскам!

– Того не может быть! Княгиня верная дочь мироправителя Перуна!

– Ишь ты! В наше время все случается. Похоже, веру сменить – все равно что переобуться, – ярился Свенельд.

– Откуда сие принес? Княгини нет в Киеве! – возвысил голос жрец.

– Сорока на хвосте принесла! – не уступал ему воевода. – Да велела тебе в пугь собираться. Поедешь в село Берестово и во всем сам убедишься. А мы спросим с тебя, коль упустишь княгиню!

– Что она делает в Берестово?

– С попом из церкви Илии молится образинам малеванным!

– Клятву клади! Там Перуново капище есть! Может, мироправителю…

– Клянусь Перуном и Волосом, моими богами!

– Ишь, как смело! Но ежели сие навет на княгиню, несдобровать тебе, воевода! Обожгу гневом!

– Обжигай, ан собирайся в княжеские палаты. Там нас ждут бояре и иншие вельможи.

– Огнищанин, не понукай! Токмо моя воля здесь царствует, – зыкнул Богомил. В свои пятьдесят лет он был силен и властен. Суровый взгляд черных глаз и впрямь готов был испепелить Свенельда.

Да нашла коса на камень. Воевода подступил к жрецу.

– Не поедешь, силой отведу. Да помни, для твоей же пользы! Явится из Берестова христианка – и не быть тебе верховным жрецом! Сие запомни.

И до Богомила наконец дошло, что воевода прав. Чуть позже жрец заглянет в свое будущее и увидит, как будут рушить его идолов, бросать их на костер и в бурные воды Днепра. Но это случится тридцать четыре года спустя. А пока он полон сил и власти и сможет постоять за себя, за веру отцов, которой не находил равных. О том он и писал в своем сочинении, о тысячелетнем торжестве язычества славянских племен.

– Ты могуч, воевода Свенельд. Ценю! Ты моя опора истинная. Не держу гнева на тебя, – сменил Богомил тон. – Идем же в княжеские палаты. Голос возвышу, повелю назарея – смутьяна в железа заковать!

Той порой воины Свенельда хорошо постарались, вызвали, вытянули многих бояр из теплых палат на рождественский мороз. Еще воевода Претич помог им, как узнал, чье повеление исполняют воины. Он понял, что случилось нечто важное, а то бы на ночь глядя воевода Свенельд не рискнул тревожить больших вельмож. И Претич позаботился, чтобы совет имел силу, чтобы на нем были градские старцы – славяне, все старейшины, без коих на Руси ничто не утверждалось. Он разослал своих воинов по городу, и те помогли старцам собраться и прийти в гридницу. И скоро в княжеских палатах все пришло в движение. Княжии мужи, бояре тоже хотели знать, зачем собрался совет старейшин. Пока никто и ничего не знал. Кто‑то высказал предположение, что на Русь ворвались орды печенегов. Другие оспаривали это, потому как знали, что печенеги зимой не ходят на разбой, а сидят в теплых юртах. В гриднице было холодно, в очагах огонь лишь разгорался, и старцы жались к нему.

Но вот появился верховный жрец Богомил, которого сопровождал Свенельд. Они поднялись на помост. И к его краю, с которого всегда разговаривала княгиня Ольга, подошел Свенельд. Он на сей раз был отчаянный и дерзкий и решил взять на себя всю ответственность. Однако перед лицом совета старейшин в груди у него возник холод, а чей‑то голос предупреждал: «Не зарывайся, воевода, не зарывайся! Побереги голову». Но отступать было некуда. И он нашел такие слова, какие показывали, что Свенельд озабочен только одним: защитить честь и достоинство великой княгини.

– Слушайте, старцы, слушайте, бояре и воеводы, все, кто любит и чтит нашу матушку княгиню Ольгу. Ноне она в великой беде, и мы позвали вас с верховным жрецом Богомилом на скорый совет. Потому спрашиваю: готовы ли вы защитить честь великой княгини?

– Готовы! – прозвучало в зале единодушно.

– Говорю же вам суть! – продолжал Свенельд, – Вы помните, когда она уехала в Берестово? Сказывают, сие было пять дней назад вечером. А ночью, следом за княгиней, тайно покинул город священник Григорий из церкви Илии, кого однажды княгиня изгоняла из гридницы. И сие вы должны помнить, – В зале прозвучало несколько голосов: «Помним! Помним!» – Ну так вот, сей Григорий не есть истинный слуга церкви. Он волхв и оборотень от дьявола. С чем он умчал в Берестово? Токмо с одной целью: околдовать великую княгиню чарами и заставить ее отречься от веры отцов и дедов, от нашей с вами веры, окунуться в назареевскую дьявольщину!

И в гриднице все взорвалось. Даже сам Свенельд не предполагал, какую бурю негодования вызовуг его слова по поводу священника Григория.

– Огню, огню предать злодея! – кричал на весь зал старый воевода Карл.

– Веди нас в Берестово, воевода!

– Богомил, готовь кострище! – неистово поддерживали воеводу старцы и бояре.

Свенельд попытался утихомирить вельмож и старцев, но ему не удалось. И тогда вышел вперед Богомил и зычно крикнул:

– Дети бога разящего! Дети мироправителя! Слушайте мое слово, вашего пастыря! – В покое воцарилась тишина. – Еще конунг великий Олег пострадал от христианского колдуна Чура и пал жертвою. С той поры назареи проникли в наши города и именем Христа, сына безвестного плотника Иосифа, разрушают нашу многовековую веру. От их зловонного дыхания темнеет золото на голове мироправителя Перуна. От их гнусных слов скудеет воинский дух славян. Скоро на Руси не останется воинов, но только бабы да слуги назареевы. Потерпим ли сие нашествие назареев?! Седлайте коней, дети Перуновы, мчите в Берестово, схватите главного назарея Григория и бросьте его на жертвенник там же, в селе! Спасите великую княгиню от змеиного жала, коим был сражен конунг Олег!

Слово верховного жреца Богомила еще больше распалило боевой дух вельмож, старцев и воевод. Они как будто помолодели или проснулись от долгого сна, в коем пребывали уже несколько лет за отсутствием жертвоприношений на Перунов огонь. Язычники жаждали крови. В гриднице были и те, кто помнил Олега, который не запрещал жрецам после своих побед бросать на жертвенный огонь рабов и рабынь, приведенных в Киев из военных походов.

Гридница бушевала. Почтенные бояре кричали, как молодые безусые воины. Убеленные сединами старцы поднимали к потолку сухие и дрожащие от немочи кулачки, требовали покончить с назареями в Киеве. В помещение набились воины – сотня Свенельда и десятки гридней Претича, которых водил в походы князь Игорь. Отроки и гридни тоже поддались страстям, бушующим в зале и на дворе. Многие обнажили мечи и кричали, чтобы воевода Свенельд вел их в христианские кварталы. По всему было видно, что эта предрождественская ночь может стать последней для многих ни в чем не повинных киедлян.

И в самый высокий всплеск ярости, гнева, ненависти и жажды крови прозрел воевода Претич. Он понял, что этой ночью может случиться непоправимое, повторится то, чему он был свидетелем в Древлянской земле. Он отрезвел от угара, ум его прояснился и побудил к действию. Он крикнул своим воинам:

– Игоревы дети, за мной! Все за мной! – И выбежал из гридницы. Он побежал к казармам Игоревой дружины, и воины бежали следом. Возле казарм Претич увидел тысяцкого Блуда и приказал ему поднять своих воинов.

– Велю тебе встать заслоном вокруг кварталов, где живут христиане. Останавливай всех именем княгини, всех, кто вздумает туда ворваться! Повторяю, все делай именем княгини Ольги! Помни сие. И даже Свенельду закрой туда путь! Надеюсь на тебя, побратим. Я же иду с сотней к храму Святого Илии.

Не прошло и нескольких минут, как тысяцкий Блуд поднял своих воинов в седло, сотские получили задание и сотни одна за другой умчали в город. Покинул со своей сотней теремной двор и воевода Претич. Уже близ храма он позвал десятского Дамора и приказал:

– Скачи со своими в село Берестово, передай матушке княгине, чтобы береглась, а пуще священника защитила от людей Свенельда и Богомила.

– Сделаю, как велено, батюшка воевода, – ответил Дамор. Он позвал своих воинов и ушел с ними на рысях из Киева в морозную степь.

Ночь перед Рождеством расколола Русь на два лагеря. Но под рукой главного воеводы Свенельда оказалась лишь личная сотня воинов, с которыми воевода не расставался. Дружина его зимовала в Белгороде и не могла помочь идолянам в погроме киевских христиан. Однако в это время Свенельд и Богомил еще бушевали в гриднице и не знали расклада сил. Правда, воеводе Свенельду вскоре передали, что воины воеводы Претича уже умчались в христианские кварталы. И он был уверен, что Претич выполнит волю старейшин. Потому решал другое: кому и какими силами мчать в Берестово, дабы взять там назарея Григория. И было одно мнение у вельмож – только верховному жрецу дано выразить недовольство подданных княгине Ольге. Она хотя и назвала себя правительницей при Святославе, на самом деле ее по – прежнему величали великой княгиней. Да она и вела себя, как положено вести государыне.