Текст книги "На веки вечные. Дилогия"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Они стояли и смотрели, как Макс поднялся на крыльцо, оглянулся, а потом скрылся в доме.

Пегги молча гнала свой джип по пустынному автобану. Увидев веселую пивную, она резко затормозила.

– После всего того, что вы мне показали, мне надо срочно что-нибудь выпить, – честно сказала она. – Если я напьюсь, вам придется вести машину.

В пивной было чисто и пусто. Они устроились в углу, официант, ни о чем не спрашивая, принес две большие кружки пива.

Пегги жадно выпила, а потом безапелляционно объявила:

– А пиво у них дерьмовое.

– Ну, с пивом они быстро разберутся, – сказал Ребров. – Немцу без пива нельзя. Скоро у них будет настоящее немецкое пиво. А вот как они будут разбираться с собой?

Пегги закурила.

– Ну, ради этого маленького чудовища вы и заманили бедняжку Пегги в такую даль?

– Признаться, я и не знал о его существовании.

– Тогда каковы же ваши истинные цели? Давайте-давайте, я же вижу, что вы что-то затеяли. Только я не люблю, когда меня используют или подставляют. Имейте в виду – с Пегги нужно играть по-честному.

– Я об этом сразу догадался. Так вот, я хотел, чтобы вы своими глазами увидели, в каких условиях содержатся сегодня головорезы из дивизии СС. И убедились, что им ничего не стоит при желании бежать из этого так называемого лагеря.

– Допустим. Я увидела. И что теперь?

– Пегги, вчера в развалинах рядом с Дворцом юстиции нашли оружие. Совершенно случайно. Сказали, что оно лежит там с войны. Но кто знает, так ли это? И сколько еще оружия может находиться в тайниках рядом с Дворцом?

– Погодите, вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что если господа эсэсовцы задумают напасть на Дворец и попытаться освободить подсудимых, они смогут с легкостью это сделать. До начала работы Трибунала осталось несколько дней… И если такое случится, то именно в эти несколько дней, чтобы не дать суду начаться.

Пегги слушала, глядя на кончик своей сигареты.

– Советская делегация обращала внимание полковника Эндрюса на опасность, но он даже не допускает мысли, что такое возможно. Кстати, до самоубийства Лея он тоже считал, что это невозможно.

– А что же вы хотите от меня? Чтобы я сама пошла к Эндрюсу и поделилась своими впечатлениями от посещения лагеря?

– Нет, я хочу, чтобы вы просто исполнили свою работу журналиста. Если вы напишите о том, что видели собственными глазами, а ваша газета опубликует такой материал, и полковник Эндрюс, и его командование будут вынуждены как-то реагировать. В Америке очень уважают прессу. А уж репортаж самой Пегги Батчер!

– Вообще-то это может потянуть на сенсацию, – задумчиво сказала Пегги. – А это оружие в развалинах… Его действительно нашли?

– Насколько я знаю – да.

Какое-то время они молча смотрели в глаза друг другу.

– Пегги, я играю честно. Я хочу, чтобы преступников судили.

Пегги отхлебнула пиво, уже не обращая внимания на его вкус. Похоже, она уже сочиняла мысленно сенсационный материал.

Постскриптум

Генрих Гофман, фотограф Гитлера, допрошенный союзными офицерами разведки, заявил, что, по его мнению, арестованный в Чехословакии 12-летний мальчик, поразительно похожий на Гитлера и имевший фальшивые документы на имя Фридриха Шульца, не сын Гитлера. По его убеждению, у Евы Браун, на которой Гитлер женился 29 апреля 1945 года перед самоубийством, никогда не было детей. Сын был у пропавшего без вести Мартина Бормана, ближайшего сподвижника Гитлера. Он очень похож на описание мальчика на фотографии, найденной с документами Гитлера.

Глава XIV
Из мира галлюцинаций

После «экскурсии» в лагерь Пегги пропала, Ребров не видел ее несколько дней. Встреченный случайно в коридорах Дворца Крафт с улыбкой сообщил, что Пегги ушла с головой в работу, пишет какой-то сенсационный материал и никому не рассказывает, чем она готовится потрясти мир.

Другие журналисты, истомленные ожиданием начала процесса, пытали в одном из залов Дворца начальника следственного отдела Дэвида Эмена, невысокого, плотного, лысоватого мужчину, похожего на отставного боксера-средневеса. Ребров решил послушать, прежде чем идти в следственный отдел советской делегации.

– Где ведутся допросы обвиняемых?

– На втором этаже выделена специальная секция из восьми специально оборудованных для проведения допросов кабинетов. Для обеспечения полной безопасности они связаны системой сигнализации с внешней охраной.

– Как туда доставляются подсудимые?

– По подземному ходу, ведущему прямо из тюрьмы.

– Как работают следователи?

– По специальному графику. Поэтому заключенные могут попадать к разным следователям. Время допросов не должно превышать шесть часов. Поэтому допросы ведутся в быстром темпе, очень интенсивно.

– Как относятся к допросам подсудимые?

– Им нравится ходить на допросы, – усмехнулся Эмен. – Они все хотят высказаться, правда, не всегда о том, о чем их спрашивали… Кстати, вернувшись в камеры, многие начинают писать докладные записки следователям.

– С жалобами?

– Нет, выкладывают то, что они забыли сказать на допросе.

– Все эти показания будут использоваться в суде?

– Нет. Те из них, что обвинители будут использовать в суде, составляются в виде письменного заявления, сделанного под присягой. Их подписывает лицо, дававшее показания, и лицо, принявшее присягу.

– Допросы будут продолжаться после предъявления обвинительного заключения?

– Только с их согласия.

– Советские следователи сами проводят допросы?

– Нет. Только через американских следователей. Они получают ответы в письменной форме в виде протокола.

– Но это несправедливо!

– Существует договоренность на сей счет. То же относится к обвинителям от Англии и Франции, – пожал плечами Эмен.

Александров, с которым Филин разрешил советоваться в случае острой необходимости, выглядел утомленным и расстроенным. Ребров знал, что может быть тому причиной – Гаврик сообщил ему, что полковник Косачев написал на Александрова рапорт в Москву. Что точно было в рапорте, Гаврик не знал, но ясно, что не похвалы. Но деликатничать было некогда. Он хотел напроситься на допрос Геринга, чтобы задать несколько вопросов, которые они обговорили с Филиным перед отлетом того в Москву. Правда, теперь, после услышанного от Эмена, он понимал, что сделать это будет трудно. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Мы уже много раз требовали, чтобы нам разрешили допрашивать их самим, но… – Александров раздраженно передернул плечами, когда Ребров спросил, не может ли он присутствовать на допросах. – Американцы только обещают… У нас есть перечень вопросов, утвержденный Москвой на самом верху, которые мы должны прояснить, но пока американцы ведут допросы так, что ответов на них нет… У них вообще к этому отношение свое. Подсудимые распределены между следователями без всякой системы. Следователи часто меняются. Для них главное – выдержать установленный график. Сыплют вопрос за вопросом, даже не вникая в суть ответов. Дополнительных и уточняющих вопросов практически не задают. Все время смотрят на часы. Как только обед или конец рабочего дня, тут же все заканчивается. Перерабатывать они не любят.

Было впечатление, что Александров объясняет обстановку не столько Реброву, а кому-то иному. Скорее всего людям с большими звездами на погонах, которым накатал рапорт Косачев.

– Честно говоря, – покачал головой Александров, – мне даже иногда кажется, они не совсем понимают, о чем речь… Получается не допрос, а так – формальный опрос для получения кое-какой информации.

– Им что – неинтересно?

– У них заведено так. Предварительного следствия до суда, в отличие от нас, практически не ведется. Все решается в суде во время битвы прокурора и адвоката. А некоторые люди не хотят этого понимать!

– Я хотел напроситься на допрос Геринга… Кстати, я уже с ним беседовал – в Мондорфе.

– Может, позже удастся. Сейчас американцы выбивают из них то, что нужно им самим. Вот выбьют, тогда… Милости просим!

– Георгий Николаевич, а вопрос о золоте во время допросов не возникал?

– В нашем присутствии нет.

– И сами мы этот вопрос не ставили?

– Генерал Филин считает, что это пока нецелесообразно.

Звонок телефона не дал ему договорить. Александров снял трубку.

– Да, это я. А что случилось?.. Вот как. Спасибо за приглашение. Идем. Я буду с переводчиком господином Ребровым.

Ребров недоуменно посмотрел на Александрова.

– Полковник Эмен приглашает нас в свой кабинет, – объяснил тот. – Говорит, там должно происходить нечто не совсем обычное.

В особой секции для допросов заключенных на втором этаже Дворца, куда их проводили прямо из тюрьмы по тоннелю, Александров и Ребров предъявили свои пропуска американской охране и прошли в кабинет полковника Эмена.

Хозяин кабинета сидел за столом у окна прямо напротив двери. Справа от него располагался стенографист в форме американского солдата, записывавший ход допроса на специальной стенографической машинке. С другой стороны сидел переводчик и помощник Эмена.

Вдоль стены до самой двери стоял ряд стульев. На крайнем сидел солдат в белом шлеме, белых перчатках и с белой кобурой. Александров и Ребров устроились на стульях, через некоторое время рядом с ними расположились еще несколько человек в гражданском и военном, которые вели себя как на представлении в театре.

– У американцев на допросах полно посторонних – ходят из кабинета в кабинет, просто глазеют, – шепнул на ухо Реброву Александров. – Как в зоопарке.

Полковник Эмен обвел присутствующих глазами и весьма торжественно объявил:

– Господа, вчера в Нюрнберг был конвоирован из Англии Рудольф Гесс… Я пригласил вас присутствовать на его первом допросе. Сейчас его доставят.

В последнее время Ребров навидался пленных в самом разном состоянии, но явление Рудольфа Гесса, заместителя Гитлера по партии, рейхсминистра, рейхсляйтера, обер-группенфюрера СС и СА, считавшегося третьим человеком в государстве, произвело на него впечатление.

Два американских солдата ввели странное существо в наручниках, присоединенных цепочкой к одному из конвоиров. У него были нечеловечески длинные, болтающиеся как на шарнирах руки, ушедший в плечи облезлый череп, шаркающая походка, несгибающиеся колени, и необыкновенно глубоко запавшие, почти невидимые между густыми бровями и патологически выдающимися скулами глазки, крохотный, как щель, безгубый рот.

Усевшись на стул, стоявший прямо против следователя, Гесс угрюмо уставился на свои ноги в огромных разбитых ботинках.

– Ваше имя? – начал допрос Эмен.

Гесс, насупившись, молчал.

– Заключенный, вы слышали мой вопрос? – повысил голос Эмен.

Гесс, наконец, пробулькал в ответ:

– Не помню.

– Ваша должность в руководстве Германии?

Гесс зашевелил бровями. Он тяжело, прерывисто дышал.

– Не знаю.

– Вы женаты?

Скривив отсутствующие губы, Гесс промычал:

– Не знаю.

– У вас есть дети?

Гесс мотнул головой.

– Кто такой Гитлер?

– Не знаком с таким.

– Вы были его заместителем в национал-социалистской партии!

– Не могу знать.

– Что такое «Майн кампф»? Извольте ответить!

– Не понимаю.

– Это книга Гитлера, которую вы записывали за ним! Гитлер доверял вам во всем!

Гесс неожиданно с силой ударил кулаком по колену.

Солдат у двери и помощники Эмена вскочили, собираясь наброситься на него, но он опять погрузился в полную прострацию.

– Довольно на сегодня, – решил Эмен и приказал: – Уведите!

Гесс уходил, волоча ноги так, словно это были протезы. Глаз его вообще не было видно за насупленными бровями.

– А вы что скажите, господин Александров? – спросил Эмен, когда вслед за Гессом ушла и пораженная представлением публика. – Он действительно псих или притворяется?

– Очень похож на психопата, – осторожно ответил Александров. – Я встречал немало таких типов среди уголовников… Но возможно и симулирует.

– Психопат или настоящий сумасшедший? – решил уточнить Эмен. – Ненормальный?

– Мы в таких случаях прибегаем к судебно-психиатрической экспертизе. Она легко и практически безошибочно ставит диагноз.

– Возможно, вы и правы, – согласился Эмен. Подумав, хлопнул ладонью по столу. – Ладно, прежде чем идти к докторам, я хочу поставить следственный эксперимент. Приходите сюда завтра в два часа. Будет очень интересно. Обещаю вам.

За чаем в кабинете Александрова они, разумеется, вспомнили невероятную историю пленения Гесса.

– В мае 1941 года заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, который во время Первой мировой был летчиком эскадрильи «Рихтгофен», возглавляемой, кстати, Германом Герингом, вылетел с аэродрома в Аугсбурге на самолете Мессершмитт 110 с запасом топлива в один конец. Гесс был одет в форму лейтенанта люфтваффе, имел при себе карту с намеченным маршрутом. Он намеревался посадить самолет неподалеку от поместья члена королевской семьи лорда Гамильтона, с которым познакомился во время Олимпийских игр в Берлине в 1936 году. Не обнаружив подходящего места для посадки, он, когда закончился бензин, выпрыгнул с парашютом и сдался в плен местным фермерам. Поначалу он назвался вымышленным именем, но затем признался, кто он есть на самом деле.

Вел себя Гесс довольно странно – его весьма обескуражило то обстоятельство, что английские должностные лица долго не могли взять в толк, чего он добивается, а также то, что они отказываются встретиться с ним. Наконец, один из чиновников министерства иностранных дел согласился выслушать Гесса. Тот представил документ с условиями, на которых Гитлер мог бы заключить с Великобританией мирный договор, прекратить боевые действия и направить совместные усилия на борьбу с большевистской Россией. При этом Гесс заявил, что, поскольку фюрер не намерен вести переговоры с премьер-министром Черчиллем, тот должен уйти в отставку. Гесс считал немцев и англичан «братьями-арийцами по крови», а то, что они воюют друг с другом считал трагедией и ошибкой. Он намеревался с помощью лорда Гамильтона выступить с этими идеями в английском парламенте. Однако по личному распоряжению Черчилля Гесса отправили в Тауэр, где он пробыл как высокопоставленная интернированная персона до конца войны и отправления в Нюрнберг.

После того, как англичане объявили по радио об аресте Гесса, взбешенный Гитлер приказал министру пропаганды Геббельсу объявить его на весь мир сумасшедшим.

И тот объявил: «Видимо, член партии Гесс жил в мире галлюцинаций, в результате чего он возомнил, что способен найти взаимопонимание между Англией и Германией… Национал-социалистическая партия считает, что он пал жертвой умопомешательства. И таким образом его поступок не оказывает никакого воздействия на продолжение войны, к которой Германию вынудили».

Однако поверить в это было трудно. Генерал Филин, с которым Ребров несколько раз обсуждал эту историю, был уверен, что за предложениями Гесса стояли реальные желания Гитлера. Он, готовясь к войне с СССР, вовсе не собирался воевать на два фронта. И если бы англичане приняли эти предложения, Гесса объявили бы не сумасшедшим, а героем. Больше того, у него были вполне реальные основания рассчитывать, что англичане готовы на союз с Гитлером. Кто знает, что случилось, если бы Гесс благополучно и незаметно добрался до лорда Гамильтона? И не вылетел ли он по приглашению английских секретных служб? Причем англичане всячески уходят от обсуждения этой таинственной истории и засекретили все документы, к ней относящиеся.

– Да, господин Черчилль способен разыгрывать самые сложные партии, – заключил разговор Александров. – Сначала натравил Гитлера на нас, потом стал помогать нам…

– А что ждать от него теперь? – поинтересовался Ребров.

– Думаю, скоро узнаем.

На следующий день в два часа Александров и Ребров снова пришли в кабинет Эмена. Гесс уже сидел на своем месте, его обезьяньи руки, скованные наручниками, болтались где-то у самого пола. А потом конвоиры ввели самого Геринга. Тот внимательно оглядев присутствующих, и чуть задержав взгляд на Реброве, смирно уселся на указанный ему конвоиром стул.

– Рудольф Гесс, вам знаком рейхсмаршал Герман Геринг? – начал допрос Эмен.

– Нет! – неожиданно резко выкрикнул Гесс.

– Повторяю еще раз: рейхсмаршал Геринг, – медленно повторил Эмен.

– Не знаю такого! – хрипло прокаркал Гесс.

Геринг, молча наблюдавший за происходящим и, видимо, не собиравшийся помогать Эмену, все-таки не выдержал. Неужели кто-то смеет не знать его, самого Германа Геринга!

– Гесс, это я – Геринг! Посмотри на меня, открой свои глаза! Или ты там ослеп, в своей Анлии?

Гесс, не глядя на него, лишь промычал что-то невнятное.

– Хватит валять дурака! – разволновался Геринг. Видимо, поведение Гесса его изрядно взбесило. – Довольно разыгрывать из себя сумасшедшего, не думай, что тебе тут кто-то поверит!

Гесс блеснул на Геринга своими крохотными глазками, но ничего не сказал.

– А кто такой Гитлер, вы знаете? – вмешался в разговор старых партийных товарищей Эмен.

Гесс мотнул головой.

– Ты же молился на Гитлера! Ползал перед ним на коленях! – взвился Геринг. – Считал, что у него есть дар свыше, который сделает его хозяином мира! Ты сам миллион раз говорил мне это.

– Ничего не знаю, – тупо буркнул Гесс.

– Не знает он! – как-то совсем по-бабьи обиженно всплеснул руками Геринг. – Ты что, на самом деле не помнишь фюрера?

– Какой-то портрет висел у меня в комнате…

– Какой-то портрет! Это был Гитлер! Ты помнишь, что он говорил о предназначении рейха и германской нации?

– Но ведь портрет не разговаривал со мной, – усмехнулся Гесс. И в этот момент он не выглядел сумасшедшим.

– Ты еще издеваешься надо мной! – подскочил от ярости Геринг.

Солдат положил ему руку на плечо, и он плюхнулся на стул.

– Вместо того, чтобы корчить из себя сумасшедшего, ты бы лучше подумал, как нам всем вести себя тут! Как не опозориться! А ты просто решил спрятаться в свою нору! Но тебе это не поможет, придурок!

Геринг махнул рукой и демонстративно отвернулся, бормоча про себя проклятья.

– Ладно, довольно, – оборвал допрос Эмен. – Уведите заключенных.

Когда Геринга и Гесса увели, он устало вздохнул.

– Знаете, в присутствии такого психопата чувствуешь себя все время в опасности. Да еще когда у него такая рожа! Ужасно утомляет.

– Думаю, без специальной психиатрической экспертизы тут все-таки не обойтись, – спокойно напомнил о своем предложении Александров.

– Пожалуй, – соглашается Эмен. – И все-таки не могу понять: как такие слизняки поставили на колени всю Европу?..

Александров не согласился с ним.

– Это сейчас они выглядят такими. К тому же, в Германии было много других, гораздо более сильных и способных людей. Просто эти оказались на первом плане.

Постскриптум

«После падения Франции в 1940 году Англия в одиночестве противостояла Германии. Черчилль знал, что если Германия сконцентрирует свои силы на борьбе с Англией, последняя будет разбита. Все, что ему оставалось, это затягивать время, искать союзников и создавать второй фронт. Он хотел, чтобы его союзниками стали две страны – Соединенные Штаты и Советы. Но для Советов, которые сотрудничали тогда с Германией, было бы слишком опасно идти на риск войны с Гитлером. Вот почему Черчилль оказался перед необходимостью сделать так, чтобы Гитлер сам объявил войну Советам.

Британская разведка в Берлине установила контакт с Рудольфом Гессом и с его помощью нашла выход на самого Гитлера. Гессу было сказано, что если Германия объявит войну Советам, Англия прекратит военные действия. Гесс убедил Гитлера, что всему этому можно верить. Британская разведка сфабриковала приглашение за подписью Черчилля и переправила его Гессу. Гесс оказался в Шотландии после своего тайного перелета и получил возможность встретиться с английскими официальными лицами. Он заявил, что Гитлер нападет на Россию. Ему же в ответ было сказано, что Англия свою часть договоренности также выполнит. Были сделаны записи этой встречи, которые затем были переправлены в Москву… „Кот удрал из мешка“. Война началась».

Ален Даллес. Из выступления перед закрытой аудиторией сторонников республиканской партии США

Глава XV
Настоящий советский человек

Главный обвинитель от СССР Роман Андреевич Руденко говорил с небольшим украинским акцентом. Если судью Роберта Г. Джексона называли самым типичным американцем из всех типичных американцев, то Руденко можно было с той же уверенностью назвать настоящим советским человеком.

Он родился в многодетной семье украинского батрака, но советская власть предоставила ему необыкновенные возможности для того, чтобы переменить судьбу. Простой крестьянский сын, активный комсомолец, молодой коммунист, он был попросту мобилизован на работу в советскую прокуратуру, которая тогда только рождалась, и быстро продвигался по карьерной лестнице. Перед самой войной был момент, когда судьба его буквально висела на волоске. Он получил партийный выговор, был снят с номенклатурной и очень престижной должности прокурора Донецкой области. За этим, по законам того времени, должен был последовать арест, а там – либо серьезный срок в лагерях, либо расстрел. Больше года он ждал, куда качнутся весы, на одной из чаш которых лежала его судьба. Спасла начавшаяся война – остро понадобились профессионально подготовленные люди. Вспомнили о Руденко. Он попросился на фронт. Его направили работать в прокуратуру Украинской СССР. Уже в июне 1943 года он стал прокурором Украины. Так вот складывались в те годы судьбы.

Как Джексон верил в то, что Америка лучшая страна на свете, а быть американцем – самое большое счастье, так Руденко был убежден, что Советский Союз – самое справедливое общество и надежда всего человечества. И результаты войны только подкрепляли его убеждения. Будучи от природы настоящим украинским крестьянином, который был всегда сам себе на уме, он мало что принимал на веру. Руденко, конечно же, видел многое, что не укладывалось в его коммунистическую веру, но искренне считал, что это лишь эксцессы на большом пути в светлое будущее. И свое назначение на пост главного обвинителя он воспринял без страха, как очередное поручение партии, которое надо выполнять. Тем более, что направлять его работу будет сам товарищ Сталин.

В Нюрнберге он чувствовал себя достаточно статусно. Ведь за ним была несокрушимая мощь страны, победившей фашизм. Работать он привык дотошно и аккуратно, не надеясь на то, что все пойдет само собой. К тому же несколько процессов над нацистами в 1945 году, в которых он выступал как обвинитель, многому его научили. Он уже ясно представлял себе, что его ждет вовсе не триумфальная прогулка, а битва с врагом, который надеется выбраться из отчаянного положения и ради этого пойдет на все. И в частности постарается вбить клин между обвинителями держав-победительниц и даже стравить их друг с другом.

Об этом размышлял Руденко, слушая в своем кабине во Дворце правосудия доклад руководителя Следственной группы Александрова.

– Мы хотим до начала процесса выяснить, какую линию поведения будут держать подсудимые, – рассказывал Александров. – А то ведь на суде и оконфузиться можно.

– Нельзя, – перебил его Руденко. – Оконфузиться нам никак нельзя. Москва нам такой конфуз пропишет, что ого-ого!

– Я об этом и говорю. Сейчас они, подсудимые, конечно, выглядят жалко, юлят, в глаза заглядывают, но… Чувствуется, что тот же Геринг такое жало может выпустить, что господину Джексону придется с ним несладко.

– Зверь?

– Зверюга! Матерый. В нем уже сейчас время от времени просыпается настоящий хищник, без всякой жалости.

– Я предупреждал об этом Джексона, – развел руками Руденко. – Но он шибко верит в свою миссию и свое красноречие. Слишком. Не представляет себе, что ему можно будет возражать. А я этих господ в судах уже видел. При любой возможности будут отпираться.

– Да, Роман Андреевич, чтобы справиться с Герингом, красноречия будет мало. При малейшей возможности Геринг сделает из него посмешище.

– Джексон очень упрямый человек, убежденный, что все эти злодеи перед ним на карачках будут ползать с поднятыми руками, – грубовато подвел итог Руденко. – Кто-то, может, и будет, но далеко не все. Он их не знает, он же не сталкивался с такими, а я их уже повидал. Их надо припирать фактами, доказательствами, логикой, если хотите…

– А что насчет допросов, Роман Андреевич? Поставьте перед Джексоном вопрос. Не забудьте…

– Ладно, добро, еще раз потребую у Джексона сегодня, чтобы, наконец, вашим следователям дали возможность допрашивать этих злочинцев напрямую, чтобы задать им наши вопросы. Кстати, как они, эти бывшие хозяева мира, себя ведут на допросах?

– Большей частью смирно и весьма учтиво.

– Ишь ты!

– Да, иной раз любезные до невозможности… Когда входят, раскланиваются и расшаркиваются. Сами не садятся – ждут разрешения. Раз, правда, Франк, когда на него американский следователь вдруг надавил, вспылил и обозвал американца «свиньей»…

– Прямо так? Вот бисов сын! Ну а тот, американец, что? Неужто скушал?

– Нет, сразу удалил из кабинета – отправил в камеру, охладиться. Камеры-то у них без стекол для безопасности, так что теперь там не жарко.

– Но, значит, в душе-то они не смирились…

– Куда там! Иной раз в глазах такая злоба полыхнет! Кстати, на нас, когда видят советский мундир, смотрят, я бы так сказал, с большой опаской.

– Ну, а как им еще на советский мундир смотреть? – засмеялся Руденко. – А? Как еще-то смотреть?

Видимо, разговор Руденко с Джексоном возымел свое действие, и уже на следующий день Александров с Ребровым самостоятельно допрашивали Геринга. Американский следователь с помощниками на сей раз выступали в роли зрителя.

Когда конвоиры доставили Геринга, он с любопытством посмотрел на советских следователей и непринужденно развалился на указанном ему стуле. Реброву даже показалось, что он подмигнул ему, видимо, вспомнив допрос в Мондорфе.

Геринг, судя по всему, пребывал не в депрессии, а, наоборот, в приподнятом и боевом настроении. Отлучение от наркотиков и строгий тюремный режим сказались на нем благоприятно. Выглядел он довольно самоуверенно. Манеры по сравнению с другими заключенными были даже очень развязные. И хотя светло-серый китель с отложным воротником, галифе и даже сапоги болтались на нем как на вешалке, он вовсе не выглядел жалко.

Александров объяснил Герингу, что его допрашивает руководитель Следственной части делегации СССР. Геринг благожелательно кивнул.

– Перечислите посты и должности, которые вы занимали в Германском Рейхе? – начал допрос Александров.

Геринг долго и с видимым удовольствием начал перечислять свои бесчисленные посты и звания, затем в какой-то момент улыбнулся и махнул рукой:

– Кажется, все. А, может быть, и нет…

Остановил взгляд на Реброве и любезно поинтересовался:

– Простите, мы, кажется, с вами уже общались?

– Да, – кивнул Ребров. – В Мондорфе.

– Да-да, помнится, мы говорили про Копье Судьбы и веру Гитлера в его чудодейственную силу… Но вы, русские, материалисты, и не верите в чудеса и высшие силы.

– Ну, вы тоже не большой мистик, как мне кажется, – усмехнулся Ребров.

– Да, я реально стою на земле… А это самое Копье Судьбы наверняка уже сперли американцы. И отправили за океан, – махнул рукой куда-то в сторону Геринг. И, прищурившись, посмотрел на американских следователей, которые сразу зашушукались между собой.

– Вам что-то известно на сей счет? – строго спросил Александров.

– Нет, просто я знаю американцев. Они – ребята не промах. Кстати, если они узнают, где Борман и Гиммлер прятали золото, вряд ли они поставят в известность вас. Просто упрут за океан, – засмеялся Геринг.

Ребров невольно напрягся. Он все время думал о том, когда Геринга можно будет спросить о спрятанном золоте, но тот вдруг заговорил о нем сам. Что из этого следовало? Видимо, этот разговор для него был уже привычен. А вести его с ним могли только американцы. Причем не только во время официальных допросов, но и во время тайных встреч в тюрьме. Так что сообщения агента Гектора, как обычно, подтверждаются.

– Скажите, а Гесс может знать, где спрятано похищенное в захваченных странах золото? – задал заранее подготовленный вопрос Александров.

Геринг снисходительно улыбнулся.

– Я не думал, русские не так охочи до ценностей…

– Это ценности ограбленных Германией государств, и должны быть возвращены им, – сухо напомнил Александров. – Сейчас мы говорим от их лица. Кстати, в распоряжении следствия имеется ваше письмо к Розенбергу, в котором вы пишите: «Теперь я несомненно обладаю ценнейшей в Европе коллекцией полотен великих мастеров».

Геринг вздрогнул, лицо его посерело и озлобилось. Но он быстро взял себя в руки. И решил уйти от опасной для себя темы.

– Вы спрашиваете о Гессе? Так вот Гесс, может быть, что-то и знал, но сейчас он вряд ли что помнит. Все мог знать только Борман – он распоряжался финансами партии и даже финансами Гитлера. А Гесс… Жалуется, что англичане травили его какими-то химическими препаратами, чтобы парализовать волю. Вот он и превратился в сумасшедшего.

– Давайте приступим к вопросам, которые будут обсуждаться на процессе, – прервал его Александров. Было понятно, что ничего нового о золоте Геринг уже не скажет. – Вам знакома книга Адольфа Гитлера «Майн кампф»? Как вы относитесь к изложенным там идеям?

– Гитлер писал ее вместе с Гессом в тюрьме, но я, признаться, никогда не находил времени ее прочесть – она довольно толстая, – осклабился Геринг. – Поэтому не хочу судить о том, что не знаю.

– Но расовая теория, изложенная там, вам знакома?

– Я слышал о ней. Думаю, это неправильная теория.

– А труд Альфреда Розенберга «Миф XX века» вам известен?

– Я слышал и о нем. Но не считал нужным читать. Зачем мне знать все сумасшедшие теории? В конце концов, это творение частного лица.

– Напомню, что Гитлер назначил Розенберга в 1934 году своим «уполномоченным по идеологической работе в партии». Таким образом, из произведения частного лица «Миф XX века» превратился практически в официальное выражение нацистской идеологии. Согласно ему, германская раса извечно противостоит тлетворному влиянию еврейской «противорасы»…

– Похоже, вы знаете о Розенберге побольше меня, – развел руками Геринг. – Но вы не правы, выдавая его идеи за взгляды всей партии. Многие были с ними не согласны. У меня лично были другие представления.

– Вы участвовали в разработке планов нападения на Англию и Советский Союз?

– Я был против войны с Англией. И не имел никакого отношения к войне с Россией. Больше того – я просил Гитлера не начинать войну с Россией. Доказывал ему, что против нас выступят другие страны, прежде всего, Америка, и мы останемся один на один со всем миром. Но Гитлер не хотел меня слушать. Он сказал мне: «Геринг, это будет моя война. Я действую так по указанию высших сил!» Наверное, тогда он накануне съездил в Нюрнберг и опять общался с Копьем Судьбы… Так что он встретился со мной, уже приняв решение. «Теперь уже никто не сможет меня переубедить», – сказал он мне.