Текст книги "Куда смотрит прокурор?"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 11. Опыт на себе

Постановили: получить для сравнительного исследования образцы потерпевшего гражданина.

Из постановления о назначении экспертизы

Герард Гаврилович не торопясь шел по утреннему парку, помахивая кожаной папкой с документами, и удивлялся, как быстро, всего за несколько ночных часов, природа словно омыла и очистила окружающий мир. Вокруг все сияло, блестело, дышало легко и радостно. Гонсо тоже ощущал непонятное возбуждение, какую-то необъяснимую приподнятость. В жизни бывают странные моменты, когда ты ощущаешь вдруг себя важным и нужным в этом мире человеком. Вот запомнился ясно, неопровержимо и уже не забудется никогда случай из армейской жизни. Перед отбоем, в некогда закрытом городе Коврове, их вывели на положенную вечернюю прогулку с песней. Рубили асфальт сапогами вокруг плаца, потом мимо столовой, кочегарки, караульного городка, потом повернули к штабу… И все время пели. Обычно во время этих прогулок пели только «молодые», а тут пели все, без натуги и усердия, но попадая каждым шагом, каждым взмахом руки в лад немудреной солдатской песни. И вовсе не страх перед дежурным по части офицером наполнял легкие и возносил молодые голоса высоко над головами в темное небо к остро мерцающим звездам. Ведь страх не поднимает, а желание угодить разве может вызвать ощущение правильности, нужности, красоты происходящего?

И потом, когда ввалились плотным клубком в казарму, это веселое, летучее возбуждение, которое делает людей неотразимо привлекательными, не пропало сразу. Казалось, что все вокруг свои, все прошлые и будущие помехи смешны своей ничтожностью, жизнь подвластна и неоглядна, исполнена какого-то ясного смысла, и, безусловно, верилось, что все теперь зависит лишь от тебя самого и будущее подвластно и светло.

Давно уже это было, а забыть невозможно.

Надо сказать, Герард Гаврилович никогда, даже в советские времена, не ощущал недостатка личной свободы. Наоборот, в юности он особенно ясно ощущал, что свободен даже с излишком, потому как не знает, что с этой свободой делать. Иди куда хочешь! Вот только куда? Он был из «отличников», которых потом, после победы свободы и демократии, опустят до «ботаников». Он думал, что достойными делами вполне возможно улучшить и облагородить жизнь.

Советские догматы существовали где-то далеко и сами по себе, а изнурительной тирании денег тогда не знали, ибо они еще не все определяли. Вот и было в нем такое ощущение – он свободный человек, и бояться ему нечего. В общем, оказался наш герой едва ли не последним наследником поколений безвестных советских трудяг, для которых работа была важнейшей частью жизни и воспринималась не столько как источник получения денег, сколько как долг и обязанность. Он был из тех, кто верил, что кормить его будет работа, потому что честный профессионал своего дела всегда будет достойно вознагражден. И своими он считал тех, кто были честными пахарями. Никому из них в годы перемен сверху ничего не упало, куски советского пирога пронесли мимо них, а они как были трудягами «с кайлом», таковыми и остались. Как потом он узнал, уголовники кличут таких людей на зоне «честными фраерами»…

Как зачарованный, затаив дыхание, он смотрел, как рушится незыблемая советская страна. Он чувствовал, конечно, определенную правоту тех, кто говорил о развале Советского Союза: «Мы только констатировали смерть больного!» Но как честный и порядочный человек, он не мог забыть, что перед этим те же люди азартно лупили попавшего им в руки больного палками по голове и травили всякой мерзостью, уверяя, что это и есть лучшее и единственное лечение. Да еще доказывали родным, что от этого выздоравливают, и очень быстро…

С изумлением и недоверием следил он, как меняются его сограждане, как они отвергают свое прошлое, как впадают в безоглядное и жадное нетерпение, увидев, что можно быстренько сколотить богатство, пусть даже при этом кого-то кинув и предав.

Сограждане с великим усердием занялись охотой за золотым тельцом, сразу забыв, что, как предупреждал их знаменитый бард, «пряников сладких всегда не хватает на всех». Бард оказался провидцем, и большинство сограждан Гонсо скоро оказались в нищете и бесправии, а история, как говаривали мудрые классики, понеслась вскачь дальше, стуча золотыми копытами по головам дураков. На что он лично мог тогда повлиять? Ни на что. Оставался все тот же проверенный и безотказный выход – вести себя достойно…

Герард Гаврилович дошел до известной всем в городе круглой поляны и сразу понял, о каких двух березах говорил Кресало. Они действительно были примерно одной вышины, и, если их нагнуть, даже не очень сильно, два человека на верхушках вполне могли передать что-то из рук в руки.

У одной из берез были аккуратно уложены друг на друга несколько кирпичей. Видимо, именно на эту взбирался Кресало, догадался Герард Гаврилович.

До прокуратуры от парка было рукой подать. И уже через несколько минут Гонсо был у себя в кабинете. Но его задумчиво-мечтательное настроение никак не пропадало. Хотя за время работы он расстался уже со многими иллюзиями. И пожалуй, главной из них было представление, что все юристы – коллеги, люди одной крови, всегда способные и готовые найти общий язык. Когда-то он был убежден, что коллега – это друг, товарищ и брат. А оказалось, что чаще всего – конкурент, завистник, всегда готовый подложить свинью. Происходит ли это потому, что в юристы идут люди с подобными склонностями? Или профессия делает их такими? Ведь ты должен растоптать оппонента в суде. Мало того, сделать это публично, на глазах присутствующих. Убедить их в его глупости, слепоте или даже подлости. При этом вознестись самому, продемонстрировать, какой ты умный, неподкупный, аки ангел небесный, на фоне продажных и жалких противников.

Тут надо сразу отметить, что Герард Гаврилович вовсе не был прекраснодушным мечтателем, этаким Анжелико, как выражался писатель Шукшин. Но так как вопросы достоинства и чести всегда были для него непререкаемой ценностью, он тяжело переживал те грязные уловки и обманы, на которые, например, иногда шли адвокаты, отмазывая своих подзащитных. И, признавая на словах, что именно в этом и заключается их работа, про себя он по-детски удивлялся: как же они могут защищать заведомого преступника? Неужели не совестно?

Поэтические думы Гонсо были безжалостно прерваны телефонным звонком. Звонил всегда веселый капитан Мурлатов:

– Герард Гаврилович, тут такое дело… Прямо не знаю что сказать! В парке обнаружен сидящим на верхушке березы гражданин, который благим матом орет: «Пригласите сюда товарища Гонсо из прокуратуры! Он в курсе! Он разберется!»

«Старик Кресало», – сразу понял Герард Гаврилович. Не выдержал, правдолюбец несчастный, устроил представление!

– Вы как – прибудете? – вежливо, но явно издевательски осведомился Мурлатов. – Или мне пожарников вызывать, чтобы они его сняли? Пока он оттуда не свалился?

– Сейчас буду, – тяжело вздохнул Гонсо.

Он сложил документы в папку и бросился в парк.

Дед Кресало был в вязаной зимней шапочке, резиновых кедах и брезентовой робе, в которой только пожары тушить. Он сидел на суку у верхушки, обхватив, как лягушка, ствол березы руками и ногами.

Под деревом стоял капитан Мурлатов и лениво вопрошал:

– Как, дед, не иссякла еще сила казацкая? Есть еще порох в заднице? Или пора пожарников звать?

– Врешь, не возьмешь! – тяжело дыша, отчаянно отвечал Кресало.

Увидев подошедшего Герарда Гавриловича, дед возликовал:

– Здравствуйте, товарищ прокурор! Вот видите! Вот так и прошлый раз было! Теперь-то верите?

– О чем это он, Герард Гаврилович? – весело блестя бесстыжими глазами, спросил капитан. – А может, это вы ему поручили? Задание дали?

Герард Гаврилович посмотрел вверх. Сквозь блестящие желтоватые листочки было видно ослепительно синее небо и белые, как снег, облака. Легкий ветерок был напоен утренней прохладой…

И только нелепый старик на дереве портил картину мира.

– Товарищ прокурор! – вдруг услышал он отчаянный крик Кресало. – Раскачивать-то надо для полной достоверности? Или как? Может, не надо – так поверите? А то, боюсь, упаду…

– Чего это он раскачивать собрался? – спросил капитан.

– А черт его знает! – от всей души выругался Гонсо.

Не рассказывать же капитану, зачем старик забрался на дерево! Хотя тот, хитрая бестия, наверняка сам давно обо всем догадался.

– Ладно, – сказал капитан, – вы тут постойте немного, а я за помощью схожу. Сам он, старый дурак, не спустится, а мне за ним лезть тоже неохота. Не люблю я, Герард Гаврилович, с детства по деревьям шастать, – с очевидным намеком вдруг сказал капитан. – Один раз маленьким так свалился, что чуть язык от удара не откусил. С тех пор – ни-ни, меня на дерево никакими коврижками не заманишь!

Капитан скрылся в кустах, а Герард Гаврилович, проводив его взглядом, сердито спросил:

– Ну, что вас туда понесло, Кресало? Чего вы этим добиваетесь?

– Вашего доверия, Герард Гаврилович. Не поверили вы мне, я же сразу понял, – с горькой обидой и тоской сказал Кресало. – Всю ночь не спал, мучился. А утром понял – не могу я ждать, пока вы там эксперимент назначите!..

– А капитан тут откуда взялся? Или вы его с собой специально привели?

– Не ведаю! Аки бес из кустов вынырнул и давай опять издеваться! Сейчас, говорит, я в тебя из пистолета палить начну как в нарушителя общественного порядка. Не хочешь на свободе жить, так тюрьма всегда к твоим услугам. Измывался!

– Вы спускаться-то думаете, Кресало?

– А вы скажите – верите мне или как?

– Ну… – замялся Герард Гаврилович.

– Эх, пропадать, так с музыкой! – вдруг залихватски воскликнул Кресало и качнул березу. – Вот смотрите – так все и было! Кресало врать не станет!

И тут руки Кресало вдруг разжались, ноги разъехались, и он медленно, глядя в небо мученическим взглядом, повалился вниз.

Герард Гаврилович уронил папку и бросился ловить тело правдолюбца.

Падал Кресало долго и с перерывами – время от времени тормозя падение шлепающими ударами о ветки.

А потом ветки кончились, и Кресало, промелькнув мимо расставленных рук Гонсо, мягко шмякнулся о землю. И так и остался лежать без движения на спине, глядя открытыми глазами на то самое небо, которым еще только что любовался Гонсо.

Герард Гаврилович бросился к старику.

– Гражданин Кресало! Вы как? Руки шевелятся? – почему-то спросил он.

– Руки-то, может, и шевелятся, – печально сказал Кресало. – Все остальное – не знаю. Не доберусь я до дома, товарищ прокурор…

– Ну, ничего, до дома я вас как-нибудь доставлю, главное, что живой.

– Живой… А как же эксперимент? – тревожно спросил Кресало. – Неужто не удался? Что же, я зря жизнью рисковал?

– Ну почему же, – пожалел старика Гонсо. – Теперь я вижу, что вы и на березу залезть можете.

– Ну и хорошо, – закатил глаза Кресало. – А то я уж испугался, что зря страдания принял.

– Ладно, Кресало, пойдемте… Капитана нам лучше не дожидаться.

В фильмах о войне Герард Гаврилович много раз видел, как выводят раненых с поля боя. И теперь делал все автоматически. Приподняв Кресало, он поднырнул под его правую руку, выпрямился и пристроил его обмякшее, как матрас, тело на своих плечах.

– Ну, двинули, – бодро сказал Герард Гаврилович.

И они пошли.

Когда они уже скрылись из виду, из кустов вылез веселый капитан-разбойник Мурлатов в сопровождении Шламбаума. Он подошел к березе, нагнулся и поднял с земли забытую в суматохе Герардом Гавриловичем папку. Раскрыв ее, он полистал находившиеся там документы и весело присвистнул.

– Сделали мы их, Титыч! И не просто сделали, а с перевыполнением плана!

– А не надо было поперек нас в печку лезть, – невозмутимо ответил Шламбаум.

– Это товарищ прапорщик Хрюков говорил? – рассмеялся капитан.

– Нет, это я говорю. А товарищ прапорщик Хрюков говорил: у кого ахиллесова пята, а у кого ахиллесова голова!

– А ведь прав он, Хрюков твой…

– Так потому и прапорщик был, а не ефрейтор.

– Интересно, в каком звании он в отставку вышел?

Шламбаум подумал. Он всегда, как говорил капитан, соображал демонстративно, то есть так, что процесс соображения был виден на его лице. А еще он всегда соображал не о том, о чем его спрашивали. Логика его соображений не поддавалась учету.

Наконец Шламбаум пришел к выводу и доложил:

– В своем. Хрюкову другие не к лицу.

Глава 12. Шанс в придачу

Исчезнувшие вещи на незначительную сумму не представляют большой общественной опасности и вообще никому не нужны.

Из постановления о прекращении уголовного дела

– Приятное местечко, – сказал Артур Сигизмундович, оглядывая помещение ресторанчика кавказской кухни, куда его пригласил для серьезного разговора капитан Мурлатов, с которым у Шкиля были давние и весьма конструктивные отношения. – Ничего себе, – согласился капитан. – А главное, его владелец мой хороший знакомый. Так что тут нам никто не помешает. А если не хватит денег расплатиться, – хохотнул он, – простят, а не сдадут в милицию… Время было промежуточное, между обедом и ужином, и ресторанчик был практически пуст. Устроившись за угловым столиком и сделав заказ, капитан и Шкиль приступили к серьезному разговору.

Шкиль уже хорошо знал привычки капитана и потому, когда тот пригласил его перекусить, вынул из сейфа приличную сумму долларов, разделил ее на несколько частей и уложил в кейс. Капитан принадлежал к семейству хищников, и скармливать добычу ему надо было порциями, всегда имея хороший кусок про запас, потому как капитан начинал обычно с информации не очень важной, а главные новости приберегал напоследок.

– Итак, капитан, – приступил к делу Шкиль, – я надеюсь, вы пригласили меня не для того, чтобы сообщить мне неприятное известие?

– Обижаете, Артур Сигизмундович. Известия у меня точно есть, но для вас весьма и весьма интересные.

– Ну что ж, будем, как говорится, посмотреть… И кого они касаются?

– Наших с вами друзей из прокуратуры.

– Что вы говорите?! Действительно, любопытно будет послушать. И что же наши друзья?

– Неприятности у них, и большие – утеряна папка со служебными документами. Пока еще об этом никто не знает, кроме того, кто потерял. Но скоро все вылезет наружу, и придется Тузу тушить пожар.

– То есть сам Туз еще просто не в курсе? – уточнил Шкиль, отправляя в рот горячий расплавленный сыр сулугуни.

– Еще нет, но когда узнает!..

– И кто же виновник сего чрезвычайного происшествия?

– А вы догадайтесь! – хитро оскалился Мурлатов.

Шкиль даже жевать перестал.

– Неужели?

– Он самый, – подмигнул Мурлатов, перемалывая своими крепкими клыками сациви вместе с костями. – Наш юный и романтический друг.

– И что же он так неаккуратно?

– Так ведь в облаках витает, не смотрит по сторонам, все грезит о великих подвигах, – блестя разбойничьими глазами, объяснил капитан. – Причем все хочет сделать сам, своими руками. Да и доверчив уж больно. Ему один старый сморчок, которого мы неосмотрительно пожалели, нажаловался. Мол, вынудили его в милиции взятку дать… Так наш юный друг так распалился от негодования, что поверил даже в несусветную дичь, которую этот сморчок нес.

– Это в какую же именно? – поинтересовался Шкиль, приступая к шашлыку по-карски.

– Представляете, ему старый стручок рассказал, будто он передал взятку лейтенанту Кардупе, сидя на березе…

Шкиль оторвался от шашлыка и недоуменно уставился на капитана.

– На березе?

– Да-да, представляете себе?! Будто он сидел в полночь на одной березе, а Шламбаум на другой, которая рядом растет. И таким вот образом он взятку и передал.

Шкиль невольно захохотал – ай да капитан! Прямо хоть награду ему вручай – победителю-ученику от побежденного учителя!

– Нормальный человек послал бы старого брехуна подальше, но наш-то друг не такой. Пообещал сморчку дело возбудить, а потом и следственный эксперимент провести – для восстановления картины преступления, – развел руками Мурлатов, скаля зубы. – В общем, так раздухарился, что даже папку с документами потерял.

Шкиль молча достал из кейса первую порцию долларов и протянул ее капитану – заслужил. Тот, не раскрывая конверта, определил ловкими пальцами его толщину, удовлетворенно улыбнулся и спрятал конверт в карман. Затем он блаженно потянулся – день прошел не зря. И принялся со вкусом расправляться с цыпленком табака.

Разобравшись с цыпленком, капитан, улыбаясь каким-то своим мыслям, со смаком закурил. Шкиль уже хорошо изучил капитана, поэтому видел, что разговор не закончен. Он догадывался: что-то Мурлатов приберег еще… На сладкое.

С капитаном Мурлатовым они сошлись сразу, с первой же случайной встречи почувствовав взаимную необходимость. Мурлатов любил деньги, но не был скупердяем и жлобом. Как и Шкиль, он любил сам процесс обретения денег. Обожал смелые оперативные ходы, рискованные столкновения лоб в лоб, игру на нервах, намеки и полунамеки, изящный и тонкий шантаж…

– Не хотите ли, Артур Сигизмундович, папочку по случаю купить? – с прищуром глядя на Шкиля, осведомился с подчеркнутой вежливостью капитан. – Интересная такая папочка. Если ее с умом использовать…

– То есть папка с документами у вас? – догадался Шкиль.

Мурлатов скромно потупился.

Вот так, подумал Шкиль, вот так это и бывает. Всегда. Сначала надо захотеть. Очень сильно, по-настоящему. Потом четко сформулировать задачу. И жизнь обязательно предоставит тебе шанс. Так что шанс у тебя всегда будет, нужно только суметь правильно им воспользоваться.

– И что же вы собираетесь с ней делать?

– Могу вернуть в прокуратуру и заслужить вечную благодарность самого Туза. А могу… уступить заинтересованному человеку. Разумеется, за соответствующее ее содержимому вознаграждение.

«Ну, – мельком подумал Шкиль, – кто бы в этом сомневался?» И он молча протянул капитану еще один конверт. Тот так же молча спрятал его в карман и достал из своего кейса ту самую кожаную папочку, которой утром беспечно помахивал Гонсо, наслаждаясь красотами природы.

Шкиль открыл на секунду папку, удостоверился, что документы и впрямь серьезные, и, не мешкая, спрятал. Его уже волновал другой вопрос: как этим правильно воспользоваться? Причем вопрос этот был не из простых. Тут нужна была тонкая работа ума.

Глава 13. Стрижка под ноль

Он схватил меня за платье вместе с телом…

Из протокола допроса

Герард Гаврилович пребывал в отчаянии.

Он даже не мог себе представить, как пойдет к Тузу и объявит ему, что потерял документы для служебного пользования. Среди них были и весьма важные. Он обреченно перебирал в памяти в строгой последовательности все детали истории, в которую его втянул старик Кресало, пытаясь установить, на каком этапе это произошло.

Вот он ловит старика, уронив папку…

Вот тащит очумевшего от падения Кресало к машине…

Вот вспоминает про папку и бросается назад в парк…

И ничего не находит…

А ведь прошло всего ничего с того момента, как он взвалил на себя обмякшего и бормочущего какую-то чушь старика! И главное – ему никто не попадался на встречу. Правда, должен был вернуться капитан Мурлатов.

Помаявшись в сомнениях, Герард Гаврилович наконец позвонил капитану. Прямо говорить о том, что потерял документы, он, конечно, не стал. Осторожно осведомился, не находил ли капитан черную папку с кое-какими бумагами, когда вернулся к березам? А может, кто сдавал такую папку в милицию?

Капитан, разумеется, сказал, что ничего не находил, иначе бы находка давно уже была в прокуратуре. И в милицию никто ничего не приносил. Но он сейчас специально обзвонит всех, кто дежурил, и уточнит.

– А что там было-то? Что-то серьезное? – участливо спросил капитан.

– Да нет, – корчась от стыда, солгал Герард Гаврилович. – Газеты да письмо из дома…

– Но все равно неприятно, я понимаю, – посочувствовал капитан. – А кстати, как там дело с кражей в церкви? Движется? Вычислили ирода?

– Движемся, – вяло сказал Гонсо. – Проводим экспертизы.

– Ну, экспертизы – это серьезно. У нас, боюсь, тоже ничего. Всю агентуру на уши поставили, но никто ничего не видел, ничего не слышал. Залег наш ирод…

Герард Гаврилович положил трубку еще в большем отчаянии. Жизнь представилась ему безнадежно и позорно законченной. Туз поймет, что он совершил глупость, когда проявил столько участия к такому безнадежному олуху. А уж что подумает Василиса, когда узнает, и думать не хотелось!

Все, он сам, своими руками, сломал свою жизнь. И лучшее, что он может сделать, – это уволиться и уехать. Потому что жить и работать в Лихоманске он больше не сможет. О его позоре узнает весь город. Да и в прокуратуре у него достаточно «доброжелателей», ревниво относившихся к тому, что Туз его явно выделял среди прочих. Тот же Драмоедов всех обзвонит и расскажет, как «этот любимчик сел в лужу»…

Сил сидеть дома и снова и снова вспоминать, как он опозорился, не было. Может, сходить в парикмахерскую, постричься для отвлечения от черных мыслей? Так иные грешники принимают постриг, чтобы отмаливать всю оставшуюся жизнь свои мерзкие деяния, подумал он. Постригусь, и прямо к Тузу с повинной на казнь.

В парикмахерской, едва усевшись в кресло, он тут же опять стал вспоминать всю эту жуткую бодягу, которая случилась с ним в парке. Проклятый старик Кресало вместе со своими теплыми ботинками опять безжалостно влез в его мысли.

Молодая парикмахерша, у которой под коротким халатиком ничего, кроме игрушечных трусиков, не было, прикусив от усердия нижнюю губу, трудилась над его головой. А Герард Гаврилович опять и опять ловил летящего вниз старика, потом тащил его на себе, поддерживая обеими руками, а черная папка оставалась лежать на земле…

Вот как раз в этот момент юная парикмахерша спросила, какой длины делать виски. Находящийся во власти сумрачных воспоминаний Герард Гаврилович, как человек конкретный, не задумываясь, выпростал руку из-под белой простыни, в которую был укутан, и резко поднял ее, чтобы пальцем указать, какую именно длину висков он предпочитает. Но рука его до виска так и не дошла, потому что угодила прямо под куцый халатик юной парикмахерши, склонившейся над ним. Рука скользнула по влажному от жары гладкому бедру, потом по круглой попке и взметнула невесомый халатик вверх, оголив все ее прелести.

От неожиданности девушка вскрикнула и выронила ножницы на пол. Все, кто был в парикмахерской, тут же обернулись в ее сторону и на какое-то мгновение замерли, глядя на стройные ножки и кукольную фигурку юной прелестницы.

И все бы на этом, глядишь, и закончилось, если бы в то же самое мгновение в дверях, ведущих в служебные помещения, не появилась могучая, как буйвол, бабища с зелеными волосами, которая несоразмерно тонким для своих мощных телес голосом принялась вопить, что она заведующая парикмахерской, а не дома терпимости, и потому не позволит всяким извращенцам своими грязными ручищами лазить под юбки подчиненных…

Тут же возник из очереди какой-то старикашка в мятой шляпе и влез в скандал:

– Знаю я его, он в прокуратуре работает, видел я его там!

– В прокуратуре? – разорялась заведующая. – Он что, думает, им в прокуратуре все дозволено? Как бы не так! Я сама Жана Силовича знаю. Он им такого не позволит. Мы с ним еще в райкоме партии рядом в президиуме сидели!

– Правильно! – подзуживал старикашка в шляпе, очевидно испытанный и закаленный временем кляузник. – При советской власти он бы себе такого не позволил – комсомолкам под юбки на глазах у всех лазить. Ему бы по рукам так надавали!

– Я – не комсомолка, – тихо сказала девушка-парикмахерша, которая все это время стояла молча, не проронив ни слова. И почему-то Герарду Гавриловичу даже показалось, что она вовсе даже и не обиделась.

– Фамилия? – милицейским голосом рявкнула заведующая.

– Гонсо, – обреченно сказал Герард Гаврилович.

– Ишь, фамилии какие себе напридумывали, – ехидно сказал кляузник в шляпе. – При советской власти им таких фамилиев заводить не позволяли!

Герард Гаврилович сорвал с себя простыню и, шатаясь, вышел на улицу. Все было кончено! Даже не гнев Туза теперь был страшен, ужас был в том, что узнает Василиса… И что узнает! Что он в парикмахерской лез девчонке под юбку, как маньяк какой-то!

– Атаман, погнали наши городских! – сообщил Мотя Блудаков своему шефу. – Этого херувимчика Гонсо взяли за жопу в парикмахерской! Представляете, он парикмахерше, пока та его стригла, стал под юбчонкой шарить! А Эльвира, заведующая, я ее хорошо знаю, подняла такой тарарам, что мало ему теперь не покажется! И господину Тузу тоже.

– Погоди, он что, действительно девчонке под юбку залез? На глазах у всех? – не поверил Шкиль. – Больной, что ли?

– Честно говоря, атаман, я думаю, это у него случайно вышло. Парил в каких-то своих эмпиреях, махнул рукой, ну она у него под юбку девчонке и попала. Видели бы вы эту юбчонку! По самое оно и даже еще выше!.. Но нам-то что с того?! Факт есть. Свидетелей вагон. Да еще каких – пальчики оближешь, сами в бой рвутся. Эльвире я все, что надо, объясню. Она Туза так по старой памяти прижмет, если он херувимчика начнет выгораживать!

– Ох, Мотя, много козырей на руках – тоже проблема, – рассудительно произнес Артур Сигизмундович, несколько ошарашенный количеством подарков, которые в последние дни преподнесла ему судьба. – Во-первых, глаза разбегаются от вариантов. Во-вторых, расхолаживаешься. Кажется, что теперь все само собой сыграет.

– Да ладно, атаман! Давить его надо, и немедленно!

– Хорошо, давай работай с парикмахерской. Хорошо бы девчонку в юбчонке обработать так, чтобы она в милицию обратилась – хулиганство на сексуальной почве, да еще в общественном месте! Скажи ей, пусть становится нашей клиенткой, а уж мы херувиму засадим по полной!

– Все, атаман, заметано! – Мотя аж дрожал от возбуждения. Любил он над человеком власть ощущать.

– Что-то Господь Бог нынче расщедрился, так подарками и сыпет…

– Так это же хорошо!

– А если, Мотя, это не Бог, а дьявол?

– А нам – без разницы. Все, что прибыль дает, мы категорически приветствуем!

– Нет, Мотя, не скажи. Есть разница.

– И какая?

– Бог помогает, а дьявол заманивает, а потом счет выставляет. Вот такая разница.

– Ну, атаман, я научный атеист, и потому мне по барабану – Бог или дьявол… Главное – карта пошла!

После ухода Моти, когда в кабинете установилась благоприятствующая полету мысли тишина, Шкиль предался своему любимому занятию – размышлениям о несовершенстве человека. И параллельно – разработке плана дальнейших действий с учетом вновь открывшихся обстоятельств.

Будучи человеком по-западному организованным, методичным, он тем не менее никогда не понимал тех, кто отвергает мистику жизни, существование инфернальных сил, не верит в случай и удачу. Правда, он считал, что это вовсе не отменяет необходимости упорной и педантичной работы. А еще он верил, что надо формулировать свои требования фортуне – четко и ясно, и тогда она откликнется. Вот события последних дней – разве не подтверждение его теорий?! Как только он сформулировал свои цели относительно Гонсо, Туза и Василисы, фортуна тут же пошла ему навстречу. Теперь остается только не запить по-русски от счастья и не посчитать, что все уже сделано. Нет, фортуна свой ход сделала, теперь дело за ним самим. Ему предстоит рассчитать варианты, ясно и безошибочно. Фортуна дама, конечно, щедрая, но наглость и глупость не прощает.

Итак, сюжет первый – потерянная папка с документами из прокуратуры.

Сюжет второй – грязноватый скандал с херувимом Гонсо в парикмахерской.

Сюжеты надо раскручивать так, чтобы добиться ясно означенной цели – окончательно покорить сердце Василисы, которая испытывает к нему в последнее время все большее влечение, жениться, нейтрализовать Туза, если он будет против… А потом, уже с его помощью, окончательно закрепиться среди городской верхушки уже не в качестве сомнительного пройдохи, с которым лучше не связываться, а в качестве полноправного члена высшего общества города Лихоманска.

Как правильно раскручивать сюжет с папкой, полной служебных документов? Можно, конечно, нанести страшный удар по прокуратуре, опубликовав в демократической газете, где у Шкиля проверенные связи, пару документов и поставив вопрос: что же это у нас в прокуратуре делается, граждане? И куда смотрит прокурор Туз?

А что потом?

Туза с позором отправляют в отставку, и какая Шкилю от этого польза?

Можно, конечно, дать понять Тузу, что папка найдена, и… Чтобы получить ее в целости и сохранности, гоните проштрафившегося херувима из города прочь и отдайте дочь Василису за адвоката Шкиля? Слишком тупо, нагло и некрасиво. Туз, даже если поддастся на шантаж, упомянутого адвоката возненавидит лютой ненавистью. И только.

Значит, папку с документами надо использовать иначе. Тоньше и неожиданнее. Тут нужен изящный поворот сюжета. И такой поворот есть!

Теперь вариант с парикмахерской. Конечно, это отличный повод отвесить херувиму увесистую оплеуху, причем по весьма грязному и оскорбительному поводу. Артур Сигизмундович сразу представил себе, как будет корежить херувима, когда на суде будут прилюдно обсуждать, что он на глазах у людей в приличном заведении лазит бедным девушкам в трусишки. Будьте спокойны, мы устроим так, что эти трусишки будут фраерку по ночам сниться. Но главное тут другое. Да, конечно, шаловливые ручонки предполагаемого женишка Василисы в трусах невинных девиц должны произвести на Туза неизгладимое впечатление. Здесь физиология, от которой таких людей, как Туз, просто выворачивает от стыда.

Но не Туз здесь основная цель. Основная цель – Василиса. Надо, чтобы этот скандал с грязнотцой навсегда выбил из ее сердца херувима Гонсо. Окончательно выбил. И Мотя здесь должен очень постараться. Пусть припомнит все уроки своей ученой сучки!

Но как говорится, на Мотю надейся, но сам тоже работай. Шкиль достал телефон и позвонил своей старой знакомой – секретарше директора техникума, которая когда-то помогла ему разобраться с коммунякой Кремнюком…