Текст книги "Последний идол (сборник)"

Автор книги: Александр Звягинцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Пациент

Он вышел из проходной прокуратуры, поднял воротник своего старенького, продуваемого насквозь уже студеным октябрьским ветром пальто и побрел вверх по Пушкинской к кинотеатру «Россия».

Дойдя до кинотеатра, свернул налево. Весь тротуар у стендов с газетой «Московские новости» был заполнен ожесточенно о чем-то спорящими людьми. Было ясно, что многие стоят тут давно, часами, слушают, кричат, что-то доказывают, объясняют и не имеют сил уйти, хотя ничего нового и действительно важного не услышат.

Подобные же бесконечные и безнадежные споры он часами слушал, когда сидел в переполненных камерах следственного изолятора. Там, в «Крестах» тоже все клубилось, цеплялось одно к другому, мгновенно забывалось, чтобы вспениваться вновь с прежним ожесточением и результатом.

Коллекционирование способствовало увлечению историей. И все происходящее в стране теперь прямо напоминало ему то, что творилось в России накануне февральского переворота, закончившегося отречением царя. Тогда тоже все непрерывно и бесконечно говорили и говорили, митинги буйствовали на каждом углу, и у людей не было сил не слушать. Потому что всеми овладевал описанный французскими историками революционный невроз. Впрочем, его еще Достоевский описал в знаменитом сне Раскольникова…

«Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими. Но никогда, никогда люди не считали себя так умными и непоколебимыми в истине, как считали зараженные. Никогда не считали непоколебимее своих приговоров… все были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем одном заключается истина… Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали…»

Он шел среди что-то доказывающих друг другу людей и все вспоминал и вспоминал великого пророка. «…Люди сбегались в кучи, соглашались вместе на что-нибудь, но тотчас же начинали что-то совершенно другое, чем сейчас же сами предлагали, начинали обвинять друг друга, дрались и резались…».

Пробившись сквозь толпу по длинному и узкому подземному переходу, Коваленко добрался до памятника Пушкину, заметил освободившуюся скамейку, сел спиной к возбужденной толпе. Подумал, что у Достоевского весь этот мор кончается куда как печально. Начался голод, все и все погибало. И спастись во всем мире должны были только несколько человек… Чистые и нравственные, они должны были начать новый род людской и новую жизнь. Вот только никто и нигде этих людей не видел, никто не слышал их слова и голоса…

Философские прозрения гения перевел на современный практический язык авторитетный сокамерник Юрий Арнольдович Блом. Это был аккуратный мужчина лет уже за пятьдесят, о котором говорили, что за ним большие люди стоят как на воле, так и в тюрьме. Так что в камере Блома никто не трогал, он считался чуть ли не на особом положении. Проходил он, как и Олег Александрович, по делу о спекуляции. Только занимался более прозаическими вещами – уже много лет скупал и перепродавал меха. Среди его клиенток было немало жен высокопоставленных чиновников, поэтому он мог судить о том, что творится наверху.

– Скоро уже все переиграют, дорогой мой, – негромко, но совершенно уверенно говорил Блом, сразу выделивший Олега Александровича из остальных обитателей камеры. – Нам надо только перетерпеть и дожить до новых времен, когда наши с вами грехи, именуемые сейчас спекуляцией, объявят почтенным занятием и этим будет заниматься полстраны.

– Вы что считаете, что они откажутся от социализма?

– А куда они денутся? Все идет к возврату к частной собственности, кооперативы только начало. Когда они начнут зарабатывать большие деньги, за ними побегут остальные. Зарабатывать захотят все. Государственные предприятия обрастут кооперативами, через которые будут сбывать все, что попадет под руку. А там частные предприятия, заводы, магазины…

– Неужели вы думаете…

– Да нечего думать, – усмехался Блом, – готовиться надо. Потому что впереди веселые времена. Вы себе представляете, что такое делить эту махину – государство российское? Тут такое начнется!.. Увидите, это будет новая гражданская война. Может быть, обойдется без фронтов и боевых действий, но воевать будут все. Все против всех.

– А кто не захочет воевать? Есть же такие люди…

– Есть. И их громадное большинство. Вот как раз их первыми обдерут как липку. Без всякой жалости. А они даже сопротивляться не будут, потому как не приучены и более законопослушны. Будут терпеть, просить о помощи, но кто на них обратит внимание, когда пойдет такая свалка! Погодите, еще чуть – и вы не узнаете эту страну. Потому что все будут решать деньги. Когда социализм отомрет, окажется, что у нас ничего нет – ни традиций, ни религии, ни нравов… Ничего! И останутся только деньги. И верить будут только в них. Причем как верить!

– Не может быть! Наши люди воспитаны совсем иначе, уже несколько поколений, – упрямился Олег Александрович. Верить в речи Блома ему не хотелось, но он чувствовал в них жуткую правду. – И потом исторически…

– Да бросьте вы, – отмахивался Блом. – Вот именно исторически! Вспомните, как Россия отмахнулась от царя, веры, отечества, и поперлась с восторгом за химерой какого-то там коммунизма и интернационала! А знаете почему? Потому что там мерещилась воля от всего – от государства, от долга, от необходимости служить! А тут соблазн еще страшнее – схвати свои деньги и делай, что хочешь. Схвати любой ценой! Ведь тут обращение к самым диким, самым низменным и самым примитивным чувствам. Они живут в каждом. Только государство, идеология не давали им вырваться наружу. А теперь придется выпустить все, весь пар, даже самый зловонный и ядовитый… Вам о себе надо думать, дорогой мой. Потому как в этих новых временах тяжко вам придется, если, конечно, вам удастся свои бесценные фигурки сохранить. Придут к вам…

– Кто?

– Ну, во-первых, те, кто вас сюда упек. Видимо, люди серьезные, с большими возможностями. Так просто они вас не оставят. Сейчас еще какой-то закон работает, а скоро такое начнется… Там закон будет один: видишь деньги – забери их любой ценой. А вы драться за свое добро не очень приспособлены, потому, как я вижу, человек вы глубоко советский, несмотря на свои миллионы.

Блом покровительственно улыбался, глаза его под кустистыми седыми бровями остро поблескивали.

Ночью уже, когда камера угомонилась, Олегу Александровичу пришла в голову мысль, что Блом затеял с ним разговор по душам не просто так. Человек он был тертый, много повидавший и никак не бескорыстный. А может, Блому поручено кем-то довести его, Олега Александровича, до понимания, что с коллекцией все равно придется расстаться? Сначала в изоляторе ему просто угрожали: будешь жаловаться на пропажи во время обыска, «пришьют» в тот же день, когда окажешься «на зоне». Его шесть раз переводили из камеры в камеру, и всякий раз в числе сокамерников оказывались люди, убеждавшие его, что надо признать свою вину и получить по минимуму, а иначе – хана… Да что там убеждавшие, несколько раз его довольно жестоко избили, приговаривая: «Сам знаешь за что, сука!» А теперь вот добрый дяденька Блом оказался рядом, и таскания из камеры в камеру прекратились, и угрозы тоже.

Олег Александрович незаметно для себя превращался в опытного заключенного, уже усвоившего тюремный закон: не верь – ибо все лгут, у всех свой отдельный интерес, не проси – все равно не дадут, а если дадут, то заломят такую цену, что потом костей не соберешь. Вот только насчет «не бойся» ничего не выходило. Олегу Александровичу было страшно, да что страшно – жутко. Особенно, после показательных избиений. Ему часто казалось, что он уже не выйдет из камеры никогда. Когда с тошнотворным страхом удавалось справиться и рассуждать более или менее трезво, он приходил к выводу, что об изъятии коллекции, которую провели с нарушением всех правил, пока лучше всего молчать, перестать упоминать их в жалобах и ходатайствах. Прежде всего, надо выбраться на волю, а там уже видно будет, как действовать, чтобы спасать изъятое. О том, как изымали коллекцию, что сохранилось, а что пропало, он и задуматься боялся – сразу ломило сердце.

Ничего не получалось придумать, и когда он начинал размышлять о том, кто же его мог так подставить. Все началось с этого вдруг сгинувшего Томулиса. Но ведь он встретился с ним совершенно случайно! В магазин он заглянул просто по пути, не мог же тот его ждать там специально? Что касается милиции и следователя, то в них он чувствовал скорее откровенную неприязнь к богатому человеку, каковым они его, судя по всему, считали… В общем, какие-то смутные подозрения были, но и только – на него вдруг словно надвинулась какая-то бесформенная темная масса, которая давила его, как каток, укладывающий асфальт. А как бороться с катком, с его громыхающими, медленно ворочающимися колесами? Можно только увернуться, выскочить, убраться с его пути и бежать как можно дальше.

Так он и пропадал, иногда ясно чувствуя, что сердце не выдержит, из тюрьмы ему уже не выбраться. Наверное, так и загнулся, сгинул бы там, все-таки два инфаркта не шутка, говорят, больше трех не бывает, если бы не Тамара…

Имя это ей удивительно шло. Иногда он даже называл ее про себя царица Тамара. Несмотря на молодость (младше него на девятнадцать лет), она была, пользуясь старинным выражением, степенна и всегда невозмутима. Все у нее было несколько крупновато – ладони, ноги, нос, тяжелые темные волосы, падающие на лоб. Крупновато, но не чрезмерно. И выражение лица – такое несколько отрешенное, будто то, что у нее внутри, гораздо интереснее и важнее того, что творится вокруг.

Впервые он увидел ее на той самой выставке, после которой американец предложил ему за коллекцию полтора миллиона долларов. Она была в черном, сидела в углу на низком диванчике, погруженная в свои мысли, не вступая ни с кем в разговоры, ради которых по большому счету все такие мероприятия и проводятся. Олег Александрович прошел несколько раз, подумав что-то вроде: любопытная женщина, но, похоже, что-то у нее случилось… Надо сказать, женщины его никогда особенно не интересовали. Не то, чтобы он их побаивался или стеснялся, просто не было сил заводить какие-то серьезные отношения. Так, были какие-то встречи, служебный романчик, ничем не закончившийся. Всегда останавливала чеховская едкая фраза: как представишь себе, что вот это лицо будет мелькать перед тобой с утра до вечера… И потом мысль, что надо привести в свою небольшую квартирку, где царила коллекция, постороннего человека, сразу действовала охлаждающе.

А тогда… Через пару дней после всех волнений с выставкой – привези, отвези, да так, чтобы ничего не повредить, да еще постоянные терзания, не случится ли чего ночью, когда в помещении никого нет, – у него подскочило давление, и он отправился в поликлинику. Дежурным терапевтом оказалась эта запомнившаяся женщина в черном, звали ее Тамара Сергеевна Левашова. И когда она слушала сердце, оно вдруг заколотилось не столько от недуга, сколько от непонятного волнения…

Все это время Олег Александрович сидел и думал, как сказать ей, что он видел ее на выставке, что она показалась ему грустной и печальной… Но она его опередила. И как бы ненароком заметила, что была на выставке, что никогда не думала, что инклюзы такое любопытное зрелище. Олег Александрович неожиданно для себя вдруг стал пылко – именно пылко – рассказывать, что инклюзы, образцы янтаря, внутри которых лепестки цветов, веточки деревьев, насекомые и пауки, некогда попавшие в жидкую клейкую смолу и навеки оставшиеся в ней, имеют большую ценность для науки. По ним можно воссоздать облик того таинственного леса, который рос миллионы лет назад, во времена динозавров!.. Инклюзы насекомых всегда стоили очень дорого. Известно, что еще в начале нашей эры финикийские купцы платили за такой экспонат 120 мечей и 60 кинжалов, а это была самая большая ценность в те времена… Сегодня такой янтарь стоит десятки тысяч долларов.

Тамара Сергеевна слушала с улыбкой, быстро заполняя медицинскую карту. Путь из поликлиники домой прошел в терзаниях. Олега Александровича мучили мысли, что он нес чепуху, бахвалился и вообще выглядел идиотом. Из чего можно было сделать вывод, что женщина если не поразила, то задела. Следующего визита в поликлинику он ждал с нетерпением и страхом одновременно. Она встретила его как доброго знакомого, была приветлива, мила. А он уже думал о новой встрече. И когда она сказала, что пора и выписываться, хотя ходить к кардиологу теперь придется регулярно, он вдруг выпалил:

– Можно я к вам лучше буду ходить?

Она чуть заметно улыбнулась:

– Ну, ко мне вам все равно заходить придется. Но к кардиологу запишитесь обязательно.

Олег Александрович встал, потоптался у стола и вдруг бухнул, замирая:

– А давайте увидимся… вечером! Я вам свою коллекцию покажу, там есть удивительные вещи… Я живу тут рядом, буквально через дорогу.

Она внимательно посмотрела на него. Даже чуть прищурившись:

– Хорошо. Я заканчиваю в семь.

В дверь заглянула какая-то сварливая старуха. Злобно проскрипела:

– Доктор, уже мое время.

Олег Александрович, боясь, что она может передумать, попрощался до вечера и выскочил на улицу. Шел, ничего не видя перед собой, и вдруг с ужасом вспомнил, что они так и не договорились, где встретиться. Потом сообразил, что можно подойти к концу смены. И тут же удивился сам себе – перепугался, что не увидит ее, всерьез.

Вечером, в начале восьмого, он встретил Левашову на ступенях перед входом в поликлинику и протянул цветы. Сказал – боялся, что не встретит ее, ведь о конкретном месте свидания они не договорились. Тамара улыбнулась: «А у меня ваш адрес есть – взяла в регистратуре. Так что не потерялись бы».

Дома показывал ей фигурки из нефрита. Рассказывал про этот удивительный камень. Нефрит – горная порода, его очень сложно расколоть на куски, он тверже стали и не поддается истиранию. Свое название получил от греческого слова «нефрос» – почка. Китайцы называют его «камнем жизни» и вечности. Считается, что нефритовые талисманы отражают жизненные неудачи и несчастья. А вот древние ацтеки использовали нефритовые ножи для человеческих жертвоприношений…

Кто же знал тогда, что с нефритом будут связаны все обрушившиеся потом на него несчастья!

А тогда понравилось, как Тамара его слушала – без неискренних восторгов и глупых вопросов. Потом пили шампанское, лакомились тортом «Птичье молоко», она рассказывала про работу в поликлинике, оказалось она еще комсомолка, хотя уже через полгода перестанет быть по возрасту, он удивился про себя – такая молодая? А ведь все повадки взрослой женщины.

Позже опять перешли на коллекцию нефрита. Он чуть не стал рассказывать, что китайское выражение «нефритовый дракон» служит как обозначением мужского полового члена, так и мужчиныпартнера священной Тигрицы. В даосизме это тот, кому она доверяет, на чью защиту, поддержку и выдержку полагается. Нефритовый дракон вступает в сексуальную связь с Тигрицей. Дракон и Тигрица вовлечены в вечную битву друг с другом. Гармония же достигается только тогда, когда оба индивидуума проникаются друг другом и помогают друг другу достичь просветления. И вообще в древности китайцы полагали, что нефрит – это семя дракона, павшее на землю… Но Олег Александрович вовремя остановился – еще подумает, что он пытается совратить ее своими восточными легендами.

Уже ближе к одиннадцати она сказала, что ей пора – ехать далеко, практически за город, там она снимает комнату… Он радостно сообразил – значит, семьи нет. И опять вдруг, ни на что не надеясь, сказал: «А может, останетесь?» И, признаться, глуповато добавил: «Отсюда на работу близко». У нее заискрились глаза: «А я завтра выходная». Он сокрушенно вздохнул, а она сказала: «Ну, если оставаться, то можно еще чая…»

Ночь – а Олег Александрович очень волновался, его донжуанский список и без того весьма скромный, очень давно уже не пополнялся – неожиданно прошла спокойно, будто это между ними происходило уже не в первый раз, Тамара вела себя согласно заповеди врача «Не навреди», и утром Олег Александрович был совершенно счастлив. Он предложил Тамаре перебраться к нему, но она все с той же врачебной мудростью, сказала, что спешить не надо: «Давай присмотримся друг к другу…». У нее уже был малоудачный опыт супружеской жизни, так что поживем – увидим. Она не спешила со свадьбой, не торопилась даже тогда, когда выяснилось, что она беременна. Беременность протекала сложно, ей приходилось ложиться в больницу на сохранение, Олега Александровича арестовали как раз в один из таких моментов. Мысли о том, как там Тамара и ребенок, постоянно терзали его в камере.

Ей тоже досталось – вышла из больницы, а квартира опечатана. Где жить?…На пятом месяце беременности? Приходила к следователю и слышала только один вопрос – кто вы такая? Мало ли что вы беременны? Мало ли от кого? Выход был один – добиваться разрешения на брак с заключенным. Она добилась. Когда Олег Александрович увидел заявление гражданки Левашовой о желании вступить в брак с заключенным Коваленко, удостоверенное органом ЗАГСа, он расплакался. Так и заполнял ту часть заявления, которая относится к нему, вытирая слезы. Потом была процедура бракосочетания в «Крестах», которую он не мог бы себе раньше представить даже в горячечном бреду. Тамара была удивительно спокойна, не обращала ни малейшего внимания на все глупости и нелепости, которые были неизбежны при церемонии в таком месте, а он просто не мог поверить, что это происходит с ним и что это вообще не сон. Она в какой-то момент рассказала, что все ее отговаривали. На работе сказали, что не надо мнить из себя декабристку – там была любовь, а тут моральное разложение. Были и такие, кто считал, что она это делает из-за денег, потому что в газетах появились статьи, рассказывающие о миллионах Коваленко…

Спустя неделю ее исключили из комсомола, хотя она и так должна была выбыть оттуда через месяц по возрасту. В общем, начальство устроило такой показательный процесс, чтобы отчитаться перед райкомом партии. Тамара на собрание не пошла, чтобы не дай бог, не разродиться прямо там. Потом подруги ей рассказывали, что все сидели и молчали. Секретарь парткома сказал, что, выходя замуж за преступника, Левашова тем самым демонстрирует, что разделяет его взгляды и, по сути, становится сообщницей. Кто-то возразил и заявил, что до суда человека объявлять преступником нельзя, на что ему отрезали: наши органы не ошибаются, это раз, а два – откуда у обычного советского человека, живущего на зарплату, коллекция стоимостью в миллионы, как это пишут газеты? Или, по-вашему, газеты тоже лгут?.. Собственно на этом обсуждение и закончилось, потому что возразить было нечего.

Но все это Олег Александрович узнал уже потом, когда вышел на свободу. Тогда и пришла ему в голову мысль, что в жизни нам часто не понять, к чему ведут те или иные повороты судьбы, их смысл становится ясен лишь потом, годы спустя. И если бы не обрушившиеся на него несчастья, приведшие его в тюремную камеру, может быть, они с Тамарой так и не поняли бы окончательно и бесповоротно, что не могут друг без друга…

Волки и лисы

На людей, мало его знавших, следователь по особо важным делам Виталий Алексеевич Владимиров производил впечатление несколько сонного, погруженного в себя тяжелодума. Но впечатление это было обманчиво. Несмотря на внешнюю округлость форм – невысок, круглоголов, полноват, нетороплив и скуп в движениях, – Владимиров мыслил остро и быстро, мог соединять в единое полотно разрозненные факты, а главное – был вполне бесстрашен в выводах, какими бы опасными они ни выглядели.

Занявшись с подачи самого Генерального делом коллекционера Коваленко, он для себя сразу сделал вывод, что тут вероятна – политика. Уголовщина само собой, но история коллекции Коваленко должна была продемонстрировать согласно указаниям, идущим с самого верха, что в стране действительно происходят перемены и богатый человек теперь не является классово чуждым элементом, пребывающим под постоянным подозрением, а наоборот – полезный гражданин, которого государство будет защищать и оберегать от посягательств уголовного мира. Вот так – просто и понятно.

В Ленинграде, куда прибыли небольшой следственной группой, быстро нашли первую серьезную зацепку. Просматривая дело Коваленко, Владимиров сразу заметил, что анонимное заявление, в котором коллекционер обвинялся во всех смертных грехах – от спекуляции до торговли валютой и незаконном хранении оружия, после которого приступили к разработке Коваленко, отпечатано на машинке с серьезными дефектами, причем дефектами весьма характерными, запоминающимися. Дефекты эти Владимиров сразу вспомнил – он их видел, просматривая документы, представленные работниками того самого отдела ОБХСС, который и возбуждал дело против Коваленко. То есть получалось – анонимка была просто-напросто изготовлена там – в отделе…

Кстати, Указ Президиума Верховного Совета от 2 февраля 1988 года гласил: «Письменное обращение гражданина должно быть им подписано с указанием фамилии, имени, отчества и содержать помимо изложения существа предложения, заявления либо жалобы также данные о месте его жительства, работы или учебы. Обращение, не содержащее этих сведений, признается анонимным и рассмотрению не подлежит».

Сам Владимиров, как и другие его коллеги, с одной стороны был доволен этим Указом – наконец-то прекратится стукачество и очернение порядочных людей; с другой – считал, что это решение, мягко говоря, не совсем продуманно.

Ни одна правоохранительная служба мира не может себе позволить не реагировать, пусть даже и на анонимный сигнал о террористической угрозе или убийстве! Вот и наши многие работники правоохранительных органов все равно анонимную информацию фильтровали – серьезные сообщения брали на заметку, официально ими не оперировали, но негласно все же проверяли. Правда, на анонимке о злодействах Коваленко предусмотрительно была поставлена нужная дата – до выхода Указа, хотя в ней речь ни об убийствах, ни о терактах не шла…

Чем больше следственная группа копала, тем очевиднее становилось – тут даже не грубая, а наглая, вызывающе хамская работа. Люди были абсолютно уверены в своей безнаказанности. Например, изымать коллекцию прибыли на частных автомобилях, неизвестно кому принадлежавших. Коллекции как положено не описали. Все сгрузили в картонные ящики. Сохранность ее не обеспечили, картотека пропала. В общем, сразу было ясно, что возврат коллекции владельцу заранее исключался. Следователя и оперов ничуть не озаботило, что люди, на чьих показаниях строилось обвинение, хорошо известны с вполне определенной стороны – Ядринцев в прошлом был судим за скупку краденого, а Петровский был известен как наводчик и вымогатель, обиравший в основном стариков, у которых оставались какие-то старинные вещи. Следователь, приняв к своему производству уголовное дело, проводить расследование особо не торопился. Через некоторое время он продлил срок следствия и содержания обвиняемого под стражей, тем самым показывая, что он намерен держать Коваленко как можно больше, соответствующим образом его обрабатывая…

Картина окончательно сложилась, когда в материалах по другим делам обнаружился… тот самый Томулис, существование которого опера из ОБХСС со смехом отрицали, говоря, что Коваленко его сам придумал. Несуществующий Томулис из Клайпеды в самых разных делах проходил то понятым, то свидетелем, то даже пострадавшим… В общем, на все руки мастер, всегда выручит. На самом деле это был не человек, а… паспорт. Сей документ в отделе пускали в ход при всякой надобности, изготовлен он был специально для таких ситуаций и хранился у одного из сотрудников.

Однако опера, работавшие с Коваленко, оказались мужики тертые, стояли на своем. Подумаешь, на машинке из отдела заявление напечатано! Обратился в отдел сознательный гражданин, поговорили, сказали, что просто сигнала мало, нужно заявление, ну, он сел и тут же его и напечатал… А что до Томулиса, то какая разница – кто с его паспортом раскрутил Коваленко? Главное, что вывели на чистую воду!

Задержанный старший оперуполномоченный Шипулин, непосредственно разрабатывавший Коваленко и игравший в операции первую скрипку, даже прочел Владимирову во время допроса небольшую лекцию:

– Товарищ следователь, надо же специфику нашей работы, понимать. Если, например, уголовный розыск работает от факта совершения преступления, то мы занимаемся выявлением состава преступления. Сначала устанавливается подозреваемый, а уже потом наша задача – выяснить, что конкретно он совершил, и доказать это преступление. Вы вот знаете, какая у этого Коваленко зарплата? Знаете. Можно на нее коллекцию, только одну коллекцию янтаря на полтора миллиона долларов собрать? Нельзя.

– Ее еще его дед собирать начал, потом отец собирал.

– И бабушка наследство оставила, – хохотнул Шипулин. Мужик он был нагловатый и неглупый. – Меня, начинающего опера, на этот счет как-то просветили старшие товарищи. «Знаешь, – говорят, – чем отличается уголовный розыск от ОБХСС? Уголовный розыск – это волки, а мы – лисицы». Не сразу я их понял. Наша главная задача – переиграть своего клиента, перехитрить. Тут, знаете, азарт профессиональный – кто кого? Ну, иногда захлестывает, бывает… Так без охотничьего азарта этих хищников не возьмешь.

– Значит, вы уверены, что Коваленко – хищник? – поинтересовался Владимиров.

– Конечно, а кто же он? Такие деньги нагреб! Да если бы мы его не взяли, он бы точно все за границу сплавил. У нас и такая информация была.

– Ну да, от товарища Томулиса, – усмехнулся Владимиров.

– Дался вам этот Томулис! От людей. Наши люди подпольных миллионеров не любят. Чужие они здесь.

– А вы квартиру его видели? Это же нищета! Он в одном пальто двадцать лет ходит, в диетических столовых питается.

– Жадный потому что, за свое богатство на все пойдет. Эти люди остановиться не могут. Мы и не таких выявляли! У него денег на детей, внуков и правнуков наворовано, а он все равно ворует, остановиться не может. Не наши это люди!

«Ну, да, а вот ты зато наш», – вздохнув, подумал Владимиров. Но нагловатый Шипулин знал, что говорил. Ведь так же думал и судья Кравцов, выносивший первый приговор Коваленко. Внешне судья удивительно походил на коллекционера, их можно было принять за родных братьев. И в разговоре с Владимировым он не стал скрывать, что внутреннее неприятие богатого человека сыграло тогда свою роль в его решениях.

– Дело-то было простое – человек что-то купил, а потом продал дороже. Купил, имея именно этот умысел – получить навар. То есть спекуляция. Коваленко говорил, что купил для обмена. Но факты свидетельствовали о другом. И продавцу Ядринцеву, и покупателю Петровскому врать было незачем. Их никто ни в чем не уличал, ни в чем не обвинял… Если верить Ядринцеву, то Коваленко совершил преступление и должен был быть осужден на срок от 3 до 10 лет с конфискацией имущества. А если поверить Коваленко, то все выходило наоборот. То есть преступления не было. Кому верить? А в следственном заключении, между прочим, было прямо сказано, что для приобретения ценностей, которые изъяты, нужны денежные средства, которых у Коваленко не было и не могло быть.

– То есть вас ничего не смущало? Но следователь даже не пытался выяснить, сколько ценности стоили тогда, когда приобретались. А ведь цены с тех пор выросли многократно!

– Если бы ничего не смущало, я не отправил бы дело на доследование. А я отправил. Но, честно говоря, скорее, на всякий случай. А что вы хотите? Я – человек, воспитанный нашим обществом. Моя зарплата весьма скромная, примерно такая же, как у Коваленко. Но ни я, ни один другой судья не может похвастаться миллионной коллекцией. Значит, подсознательно судья, занимающийся этим делом, уверен, что на труды праведные палат каменных не построишь. То есть конкретно с коллекцией Коваленко что-то не так…

Ночным поездом Владимиров в тот же день уехал в Москву, где его ждали несколько неоконченных дел, которые пришлось отложить из-за поручения Генерального. В Москве он рассчитывал пробыть дня три, все это время сотрудники его следственной группы должны были работать с задержанным Шипулиным, постараться выяснить, кто вывел его на Коваленко, чей заказ он выполнял.

Просидев целый день с бумагами, вечером Владимиров включил дома телевизор и наткнулся на модную ленинградскую телепрограмму, в которой демонический красавчик-ведущий, стремительно создавший себе репутацию честного и бесстрашного борца с несправедливостью и преступностью, рассказывал о том, что сегодня ОБХСС вернуло изъятые во время ареста ценности на миллионы рублей некоему скромному служащему Коваленко, которого суд почему-то счел возможным отпустить на свободу…

На экране выкладывали из ящиков музейного вида вещи, называли сумасшедшие суммы, которые за них можно получить, мелькал сам Коваленко, который просил не снимать происходящее, безнадежно пытался закрыть от камеры коллекцию своим телом, а ведущий многозначительно повторял, что этому господину возвращаются ценности на пять миллионов рублей…

«Откуда он взял пять миллионов, – подумал Владимиров. – Выходит, что за два года пребывания в кладовых ГУВД стоимость имущества, изъятого у Коваленко, почти удвоилась?»

Впечатление от короткого сюжета было вполне определенное – вместо того, чтобы сажать явного спекулянта, его выпускают да еще возвращают вещи, место которым в музее… Ведущий играл голосом, делал многозначительные паузы, у сотрудников ОБХСС на экране были скорбные лица, а у зрителей, наверное, сжимались кулаки и вскипала благородная ярость. Затем последовали другие сюжеты, все про воровство, начальственную дурость, подкупы и взятки. В общем, это был контекст, в который Коваленко вписывался только как жулик и хищник.

Владимиров выключил телевизор. Вряд ли старший оперуполномоченный Шипулин, находясь в тюрьме, мог организовать столь эффективную акцию по дискредитации коллекционера Коваленко и решений суда в его пользу…

Утром, придя в прокуратуру, Владимиров первым делом отправился к Ольгину. Они хорошо знали друг, были на «ты», потому как учились вместе в институте.

Ольгин сразу спросил:

– Телевизор вчера смотрел?

– А как же…

– И какие впечатления?

Владимиров пожал плечами:

– Работают люди.

– Кого ты имеешь в виду?

– Того, кто все это организовал. Там и в газетах целая компания против Коваленко прошла… Подпольный миллионер под личиной скромного советского служащего! Только так.