Текст книги "Грядет царь террора"

Автор книги: Александр Зеленский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9. «По заразе порошками, огонь!»

Август месяц 1771 года в Первопрестольной выдался на удивление жарким.

Доктор Самойлович еще месяц назад покинул Угрешскую больницу и теперь разрывался между Симоновым монастырем и Даниловским, где по указанию генерал-губернатора Москвы с разрешения архиепископа Московского и Калужского Амвросия были развернуты новые больницы. В общей сложности в них находилось теперь около двух тысяч больных и выздоравливающих.

Дела и заботы, возложенные на плечи доктора Данилы, совершенно не оставляли ему ни минуты свободного времени. Даже спать приходилось в эти дни не более четырех-пяти часов в сутки, а эпидемия в Москве все еще не шла на убыль.

В один из воскресных дней Самойловичу все же удалось выкроить пару часов для того, чтобы проведать доктора Ягельского.

Константин Осипович квартировал неподалеку от Донского монастыря. И пока Самойлович добрался до его дома, рассмотрел то, как изменился город со времени начала эпидемии. Народу на улицах стало значительно меньше. Люди больше не собирались, как прежде, на площадях, не обменивались мнениями о наиболее важных событиях внутренней жизни страны.

Казалось, весь город прокопчен дымом от костров, в которых солдаты из карантинных команд жгли солому и навоз.

Сидя один в двухместной пролетке и самолично управляя парой отощавших на больничном фураже лошаденок гнедой масти, доктор Данила вспоминал о том, с каким трудом сумел найти для себя замену в Угрешской больнице. Сначала он обратился с этим предложением к немцу Гарману, преподававшему в медицинской школе при Московском сухопутном госпитале инфекционные болезни, но это предложение вызвало такой искренний испуг у профессора медицины, что Самойловичу даже стало неудобно за него. А через два дня тот и вовсе удрал из России, сославшись на семейные обстоятельства. Другой опытный инфекционист, по фамилии Таранчини, имевший в Москве богатую практику, заранее проведав, что его собираются назначить в Угрешскую, не придумал ничего лучше, как имитировать собственную смерть, и тоже скрылся из города. Пришлось Самойловичу вновь обратиться за помощью к своему старому другу доктору Ягельскому, который и порекомендовал ему молодого, подающего большие надежды доктора Мартынова, недавно вернувшегося после обучения в Страсбургском университете.

С Мартыновым – высоким статным юношей, прозванным подлекарями Коломенской Верстой – Самойлович быстро нашел общий язык, сдав ему больничное хозяйство в течение нескольких часов.

Все летние месяцы, прошедшие со дня последней встречи с Ягельским, доктор Данила не мог забыть о его работе по созданию окуривательных порошков. Организовывая новые больницы на территориях Симонова и Даниловского монастырей, Самойлович осознал по-настоящему всю перспективность подобных порошков, их уникальные возможности. Потому-то он и ожидал с таким нетерпением сообщений от Ягельского о том, как продвигается у него работа. И вот однажды ему сообщили, что Константин Осипович сумел создать три вида окуривательных порошков и теперь дело стоит только за их испытанием. Тогда-то Самойлович и отправился к Ягельскому в гости.

Константина Осиповича Самойлович нашел в его лаборатории, находившейся в смежной с кабинетом комнате, куда его провел лакей Семен. Ягельский сидел на некрашеной табуретке, уставившись на три большие бутыли, стоявшие перед ним на лабораторном столе, до половины заполненные какими-то разноцветными порошками.

– А, это вы, сударь? Очень рад… Вы никогда не задумывались о том, что получится, если упростить понимание Бога и дьявола? – задумчиво спросил Ягельский, которого научные размышления настроили на философский лад. – Нет? Напрасно. Это очень любопытно! Получается, что они находятся по разные стороны. Слева – Бог, справа – дьявол. Но ведь их местонахождение зависит от точки зрения наблюдающего, не так ли? Если же смотреть с другой стороны, то Бог будет находиться справа, а его вечный оппонент, разумеется, слева. Вот и получается, что все зависит оттого, кто и откуда смотрит. Послушайте, а что если этот кто-то не человек?..

– Я не совсем уловил… – пожал плечами Самойлович.

– Да я все о том же, о вечном, о добре и зле. Что есть добро? И всеми ли добро будет восприниматься только со знаком «плюс»… Впрочем, это я так, размышляю… А я, знаете ли, к вам собирался! Да-да, именно к вам! – проговорил Ягельский, вставая с табуретки и, покачиваясь на нетвердых ногах, сделал шаг к старому другу.

Только теперь до Самойловича дошло, что Ягельский находился в состоянии крепкого подпития. Это же доказывал и графинчик с водкой, стоявший на полу рядом с табуреткой.

Заметив красноречивый взгляд приятеля, брошенный на графин, Ягельский проговорил:

– Не обращайте внимания! Я сегодня праздную окончание своей работы… Окуривательные порошки для выведения всяческой заразы готовы! Вот они, в бутылях, полюбуйтесь! Теперь ОН не сможет больше поражать людей одним мановением своего черного пальца…

Самойлович хотел уточнить, о ком идет речь, однако промолчал, надеясь, что Ягельский сам пояснит свои слова. Но Константина Осиповича повело, как показалось доктору Даниле, куда-то в другую сторону.

– Если посчитать, что кровь людская, «аки водица», а семя человеческое – «скверна», то и получается, что во главу угла цивилизации становится война и проституция. Ведь именно эти монстры порождаются исходным счетом, той «печкой», от которой человечество предпочитает танцевать. И моровое поветрие – это производное в том же ряду. Возьмем хотя бы «французскую болезнь». Это добро или зло? С точки зрения здорового человека – несомненное зло, жуткая болезнь. А с точки зрения моралиста, меряющего все явления жизни своими мерками? Для него эта болезнь может быть добром, поскольку, во-первых, является своеобразной формой наказания за прелюбодеяние и грехопадение, во-вторых, вполне соответствует его собственным теориям…

Самойлович попытался вникнуть в то, что говорил Константин Осипович, но потом, уразумев, что в философии не силен, махнул на это дело рукой, попытавшись перевести разговор в иную плоскость, интересовавшую его гораздо больше.

– А что же ваши порошки? Вы уже инструкции к их применению разработали? – спросил доктор Данила.

– Пока нет… – с видом заговорщика сообщил Ягельский. – Тс-с! Я не хочу, чтобы ОН прознал о моих изобретениях раньше времени. Если ОН узнает, всему конец…

– Да про кого вы говорите?! – не выдержав, воскликнул Самойлович, пристально глянув в глаза приятеля. На минуту ему почудилось, что Ягельский сошел с ума.

– Тс-с! – снова прошипел Константин Осипович, приложив палец к губам. – ЕГО имя нельзя употреблять зря. А не то ОН тут же появится…

Почему-то Самойловича от этих слов пробрала дрожь. Ему показалось, что он начинает понимать, о ком говорит Ягельский. Это был тот, кто совсем недавно коснулся своим черным крылом доктора Данилы, чуть было не лишив его жизни. Это был Царь террора, старший брат Князя тьмы, сеющий среди живых войны, мор, все несчастья, как считалось в народе.

Константин Осипович тем временем подошел к своему столу, отсыпал из одной бутыли коричневого порошка в пепельницу из чугуна и, поднеся горящую свечу, поджег порошок. Он вспыхнул сразу, горел долго и ярко, источая клубы зловонного дыма.

– Что вы туда понамешали, дорогой друг?! – вскричал Самойлович после того, как, вдохнув изрядную порцию дыма, прокашлялся.

– Тут семь компонентов, – пояснил Ягельский, чей голос до сознания Самойловича доносился теперь как будто из бездны.

– Постойте, я попробую сам определить некоторые из них по запаху, – остановил приятеля доктор Данила. – Значит, так! То, что там присутствует сера, в этом я не сомневаюсь.

– Сера есть, – согласился Константин Осипович.

– Еще селитра?..

– И она в наличии. И еще кое-что не менее агрессивное по отношению к любой заразе. Там еще имеются…

– Ладно, потом расскажете подробнее, – остановил Ягельского Данила Самойлович. – А сейчас хотелось бы немедленно провести опыты прямо в больнице. Увидеть, так сказать, ваши порошки на «поле брани». Не возражаете?

– Помилуй Бог! На это у меня возражений быть не может, – ответил Ягельский. – Да и прогуляться мне не мешает, а то совсем мозги набекрень от трудов праведных…

К Даниловскому монастырю Самойлович и Ягельский подкатили, когда уже начинало смеркаться.

– Где тут у вас бельевая? – поинтересовался Константин Осипович, основательно протрезвевший в дороге. – Лучше всего испытать порошки прямо там.

– Сейчас я распоряжусь, а вы пока погуляйте по саду. Здесь у нас только выздоравливающие бывают.

Погруженный в свои мысли, Ягельский прохаживался по дорожкам сада, полного благоухающими цветами, не обращая поначалу на них никакого внимания. Но потом вдруг опомнился, взглянул на прекрасный сад совсем другими глазами. Кто и как в том зачумленном городе смог вырастить такую красоту, подумалось ему. И тут он увидел совсем еще юную девушку, ухаживавшую за кустами алых роз. Мгновение он стоял как громом пораженный, до того неожиданной и неуместной показалась ему эта идиллическая картинка в чумной больнице. Он так давно не видел ничего прекрасного! Только кровь, пот, гной, грязь. Ну и еще смерть, конечно. А тут на _́тебе! Прекрасная незнакомка. Видение неземной красоты…

Приглядевшись внимательнее к девушке, Константин Осипович неожиданно осознал, что видит ее не в первый раз. Но где и когда он встречал ее раньше? Да это же та самая Арина Малова, умиравшая в Угрешской больнице еще в мае, вдруг вспомнилось ему имя девушки. Значит, выжила, поправилась, с каким-то вдохновенно-радостным чувством, переполнившим его, подумал Ягельский.

Неожиданно рядом с девушкой возникла фигура юноши. Девушка, радостно всплеснув руками, бросилась ему на шею.

Ягельский узнал в юноше подлекаря Серафима Сухонина и улыбнулся: «И ты жив, приятель? Молодец! Значит, не такой уж он всемогущий, этот Царь террора! Против истинной большой любви он не властен. Тут не его “епархия”. Тут правит сам Господь Бог…»

Константин Осипович, укрывшись за пышно цветущими кустами, наблюдал за влюбленной парочкой, нисколько не стесняясь своего двусмысленного положения. От того, что он видел, в его зачерствевшем сердце старого циника будто забурлила-заиграла свежая молодая кровь. На душе стало светло и радостно. Такого душевного подъема он давно уже не испытывал.

Глава 10. Когда горят компроматы

«Мерседес» Салова подъехал к корпусу на Окской, 13, где располагался филиал фармпредприятия «Терек», на следующее утро. Из машины выбрался сам Салов с помятым лицом невыспавшегося человека, а за ним и Анатолий Брыксин, отвечавший в совете директоров концерна за службу безопасности. Брыксин был зол как тысяча чертей, поскольку Салов, узнав о нападении на лабораторный корпус в Кашире, наговорил ему по пути туда кучу неприятных слов, пообещав, что больше не будет с ним цацкаться и выгонит к чертовой матери со службы.

Впрочем, осмотрев следы нападения на лаборатории, Василий Степанович немного поостыл.

– Твое счастье, подлец, – сказал он Брыксину, – что дальше лаборатории «А-2» люди в масках не пошли. Как мне сообщили, ими похищен чемоданчик с секретным штаммом под грифом «Гроги», но это не самая страшная потеря для нас. Вот если бы им удалось обнаружить нашу сверхсекретную лабораторию «А-5» и завладеть штаммом под грифом «План», то нам всем стало бы плохо…

В лабораторию «А-5» Салов прошел через лабораторию «А-2». Вход в нее шел через люк, находившийся под одним из лабораторных столов. Нужно было откинуть крышку люка и спуститься на два этажа вниз по железной винтовой лестнице. Только тогда посетители оказывались в хорошо оснащенном современной лабораторной техникой подвале.

Спустившись туда вместе с Брыксиным, Василий Степанович достал из термостата точно такой же дипломат-термостат, каким недавно завладели оперативники Управления Z, и передал его Брыксину.

– Значит так, Анатолий Львович! – проговорил Салов официальным тоном. – Вам надлежит дождаться прихода на работу завлаба Крупина и вместе с ним доставить штамм под грифом «План» в Москву. На всякий случай возьмите с собой самую надежную охрану…

– Будет сделано, – произнес Брыксин.

Забрав дипломат, он поднялся наверх и, зайдя в кабинет Крупина, стал его ждать. При этом не переставал думать о том, что же такое замышляет Салов против него самого. Одно то, что он назвал его по имени-отчеству говорило о многом. Хорошо зная Салова с детства, Брыксин привык, что тот в дружеских беседах называет его просто по имени. Полностью по имени-отчеству Салов называл Брыксина всего раза два в жизни, и оба эти раза ответственный в совете директоров за службу безопасности лишался крупных премий.

«Вряд ли Вася на этот раз будет лишать меня премии, – подумалось Брыксину. – Скорее всего попытается уволить. Неужели у него на это хватит смелости и глупости? Что-то не верится. Наверняка ему хорошо известно про те горы компромата, которые я на него заготовил и которые берегу на крайний случай на своей даче…»

В этот момент Брыксин услышал, как по коридору прошаркал Салов, открыв дверь соседнего кабинета. То, что это прошел именно Салов, а не кто-нибудь другой, догадаться было нетрудно для человека, знавшего Василия как самого себя. Только он мог так шаркать подошвами ботинок по настилу пола. Дурацкая привычка, прилипшая к нему еще в детстве, за что Васю изрядно поколачивала мать. Ведь он, негодяй этакий, умудрялся снашивать обувь гораздо быстрее, чем его сверстники.

Брыксин снова прислушался и уловил звуки голоса Салова, беседовавшего с кем-то по телефону.

«Неплохо было бы услышать то, о чем он там говорит», – пронеслось в голове у Анатолия Львовича.

Собственно говоря, процедура подслушивания для него никогда не была особенно сложным занятием. В кармане у Брыксина всегда имелся врачебный фонендоскоп, аккуратно свернутый и упакованный в пластиковый пакет. Достав его, он тут же вставил в уши слуховые трубки, а мембрану приложил к стене, разделявшей два кабинета.

– Да, да, да!.. – услышал он негодующие нотки в голосе Салова. – Вы были абсолютно правы в отношении Брыксина. Я твердо и бесповоротно решил с ним расстаться! Нет, больше меня никто не переубедит в отношении него, даже пускай не стараются. Вопрос решенный! Только прежде чем я подпишу распоряжение о его увольнении, мне нужно заполучить от него кое-какие документы… Ну, вы понимаете, о чем я говорю! Как только они будут у него изъяты… Как вы сказали? Они сгорели? Вместе с его собственной дачей? Понятно… Вот это я понимаю! Вот это настоящая работа! Тогда я его прямо сегодня и уволю. Вопрос решен!

У Брыксина, услышавшего этот разговор от первого до последнего слова, челюсть отвалилась от неожиданности. Выходит, Вася кого-то нанял, чтобы лишить его, Брыксина, всего компромата на себя. И этот кто-то сумел все обтяпать в лучшем виде. Даже дачу поджег… Гнида! Получается, что за ним, Брыксиным, уже давно наблюдали, выяснили все его «закрома», а затем просто подожгли их. Это был удар, от которого Брыксин так сразу оправиться не мог. А тут еще не вовремя заявился долгожданный Крупин, напыщенный идиот.

Конечно, он сразу заметил, что Брыксин «прослушивает стенку» и по-простецки осведомился:

– Анатолий Львович, вы разыскиваете мой секретный сейф?

– Ни хрена! – грубо ответил Брыксин. – Я ищу подслушивающую аппаратуру. Ею вполне могли напичкать ваш кабинет под завязку наши конкуренты.

– Тогда понятно, – усмехнувшись, сказал Крупин – сорокалетний человек невысокого роста и с неброской внешностью. Единственное, что могло бы выделить его из людской толпы, – это холодные пронзительные глаза, посаженные глубоко под большим лбом с залысинами, от взгляда которых всякому человеку начинало казаться, что его просвечивают рентгеном.

– Мне передали распоряжение президента фирмы о том, что мы вместе с вами должны отправиться сей же час в Москву. Это так?

– Да, уже едем! – заспешил Брыксин. – Я только вас и дожидаюсь…

– Тогда не мешкая в путь! – бодро произнес Крупин.

А президент фирмы «Терек» Салов, переговорив по телефону с Владимиром Нгомо, решил излишне не рисковать, посылая Брыксина с таким сверхсекретным грузом, каким являлся для него штамм микроорганизмов, полученных в лаборатории «А-5». Вдруг он, чего доброго, осмелится не подчиниться его приказу и… Василия Степановича даже в пот бросило от одной этой мысли.

– Где Брыксин?! – закричал он, выглядывая из камбинета.

– Только что уехал вместе с Крупиным в Москву, – проинформировал его кто-то из охраны.

– Черт побери! – пробормотал Салов, хватаясь за голову. – Неужели Толя решится на подобную мерзость?.. Боже мой, только не это!

Бессмысленно побегав по лабораториям, Василий Степанович наконец приказал готовить машину к отъезду.

Всю дорогу до Москвы Салов не мог спокойно усидеть на месте. Даже стрельнул у своего водителя закурить, хотя раньше никогда не баловался табачной гадостью.

– Побыстрей можешь ехать? – то и дело спрашивал он, глядя на спидометр.

На что степенный пенсионер-водитель, устроившийся к Салову подработать к пенсии, отвечал:

– Куда спешить, Василий Степанович? На тот свет всегда успеем!

С этим трудно было поспорить, но Салов не мог успокоиться и потому с полпути от Каширы к Москве, где-то в районе железнодорожной станции Барыбино, связался со своим центральным офисом по сотовому телефону.

– Наташа, Брыксин прибыл? – тут же спросил он у секретарши.

– Нет, Василий Степанович, его еще не было.

– Как только появится, сразу сообщи мне.

– Сообщу.

«Неужели он посмеет? Неужели решится?..» – в который раз за это беспокойное утро спрашивал Салов самого себя и не знал, что на это ответить.

Он еще дважды перезванивал Наташе, обращаясь к ней все с тем же вопросом: «Брыксин вернулся?» Ответы секретарши были не успокаивающими: «Он еще не приехал!»

Тот же вопрос Василий Степанович задал охране у въезда на территорию своей фирмы.

– Нет, Брыксин еще не возвращался! – сообщил ему охранник.

– Все к черту! – махнул рукой Салов и тут же набрал номер телефона Владимира Нгомо.

– Брыксин скрылся со штаммом и с Крупиным!.. – произнес он в трубку чуть ли не плачущим голосом.

– Я в курсе, – ответил Нгомо. – Не волнуйтесь так, мы его обязательно найдем. А вам, уважаемый Василий Степанович, придется заменить все руководство вашей службы безопасности на наших людей. Это необходимо. Я сейчас же их вам представлю…

Глава 11. Сеанс целительства

Моя следующая встреча с махаришей Владимиром Нгомо состоялась на следующий день. Прибыть на Плющиху, где находился офис секты «Дети Шивы», меня попросил милый женский голос, позвонивший по поручению все того же неугомонного Нгомо.

– Владимир Аликаимович очень хотел бы повидаться с вами, – сказала женщина. – Машину за вами пришлют через час…

Я даже не успел сказаться больным или отговориться чрезвычайной занятостью, как делал это всегда, когда не хотел ехать по приглашениям. Она, не дав мне этой возможности, уже дала отбой.

Впрочем, если сказать откровенно, у меня самого появилось большое желание вновь повидаться с мулатом. Первое посещение его офиса произвело на меня ошеломляющее впечатление. Он заинтересовал меня постановкой дела. Обыкновенная секта, как показалось мне поначалу, оказалась куда интереснее и любопытнее для изучения, чем я ожидал.

Я давно и успешно интересовался нетрадиционными методами лечения больных людей, применяемыми в некоторых сектах. Даже написал об этом как-то серию статей, напечатав их в ряде журналов в нашей стране. Позже они были переведены на английский язык и изданы отдельной книгой в одном крупном лондонском издательстве, специализирующемся на популяризации медицинских знаний. Вот и теперь интерес к методам лечения пациентов в секте «Дети Шивы» заставил меня отложить работу над своей книгой о Чумном бунте в Москве и, быстро собравшись, отправиться в центр, в котором властвовал махариша Нгомо.

Встретил он меня еще учтивее, чем прежде. Провел в то же самое помещение, в котором принимал меня в первый раз и, ничего не говоря, снова включил огромный экран видеосистемы во всю стену. Но на этот раз я не увидел внутреннего дворика-сада. Мне была показана небольшая комната, в которой на кровати спал мальчик лет одиннадцати-двенадцати, свернувшись калачиком. Эта комната совершенно ничем не напоминала больничную палату. Она была обставлена современной мебелью. Полы покрыты дорогими коврами, как, впрочем, и стены.

– У этого мальчика проблемы со здоровьем, – произнес Нгомо. – Я попросил бы вас, Александр Григорьевич, проконсультировать его. От успешного лечения этого маленького человека будут зависеть большие результаты в наших общих делах.

Я собирался тут же возразить мулату, что никаких общих дел с ним не имею и иметь пока не собираюсь. Но, немного поразмыслив, не стал этого говорить. В конце концов, зачем так сразу портить отношения с сектантами, которые держат под своим влиянием мою собственную жену?

– Что я буду с этого иметь? – спросил я Нгомо прямо, настроившись на деловой лад. Похоже, это ему пришлось по вкусу.

– Вам хорошо заплатят. Вот аванс в размере тысячи долларов….

С этими словами Нгомо отслюнявил десять сотенных купюр нового образца и положил передо мной на стол.

Помявшись, я все же взял деньги и, пересчитав их, сунул в карман.

– Вам потребуются какие-то инструменты? – поинтересовался Нгомо.

– Нет. Все, что мне понадобится, я всегда ношу при себе, – ответил я. – Итак, вы хотите, чтобы я осмотрел ребенка…

– Да, конечно, – согласно кивнул мулат. – Пройдемте в его спальню. По дороге я введу вас в курс дела.

Пока мы шли по путанным ходам-переходам, словно специально устроенным для того, чтобы запутать, сбить с толку незваных посетителей, махариша говорил о недугах мальчика. Из его рассказа я узнал, что ребенка зовут Иса и он страдает ночным недержанием мочи. А кроме того, сильно заикается.

– Кто он по национальности? – сразу спросил я.

– Они называют себя вайнахи. Мы же называем их чеченцы или чечены, кто как, – пояснил Нгомо.

– Понятно, – произнес я.

И мне действительно стало многое понятно в данном случае. Еще даже не осмотрев ребенка, не поговорив с ним, я для себя уже составил перечень причин, которые могли привести его к тому состоянию, в котором он сейчас находился. Так у меня бывало довольно часто. Я не знаю, чем это можно объяснить. Интуицией, экстрасенсорными способностями – не знаю. Я себя никогда не считал экстрасенсом, слишком уж много откровенных проходимцев называют себя так. Я в их числе оказаться не собирался. Просто мои знания и мой опыт помогали строить возможные версии возникновения того или иного заболевания. Вот и теперь наиболее правдоподобной версией была та, что ребенка кто-то смертельно испугал, что вполне могло случиться в тех местах, где жил Иса, поскольку там велись военные действия.

Когда мы вошли в комнату, где спал мальчик, то я не стал его будить. Используя свою методику, я перевел его сон из так называемой наркотической фазы, когда спящий человек не слышит обращенных к нему слов, в фазу парадоксальную, когда спящий воспринимает каждое тихо произнесенное слово возле него как очень громкое. В таком состоянии спящий может не только слышать вопросы, но и отвечать на них, если на него при этом воздействовать особым образом с помощью специальных ароматических веществ. Это старинный тибетский метод, которым я овладел в совершенстве во время своих путешествий по странам Востока.

– Господин Нгомо, – сказал я, – прошу вас оставить меня наедине с пациентом.

– Хорошо! Считайте, что меня здесь уже нет, – быстро произнес махариша и удалился из комнаты.

«Зачем я его выдворил? – подумалось мне. – Чтобы сохранить в тайне свою методику? Но он ведь все равно подсмотрит все мои действия по своему уникальному “телевизору” в стене… Подсмотреть-то подсмотрит, но только вряд ли сможет повторить. Не зная компонентов ароматического порошка, никогда не добьешься возможности разговаривать со спящим».

Достав из кармана пиджака золотой портсигар, в котором у меня хранилась аптечка скорой помощи, я открыл его и вытащил оттуда тонкую «сигарету». Затем я вынул зажигалку и поджег конец «сигареты», держа ее не во рту, а в руке. Конец «сигареты» сразу же вспыхнул, как сухой порох, но я задул открытый огонь, оставив тлеть уголек, от которого комната стала наполняться весьма приятными благоуханиями. Этим дымом я и окурил мальчика в постели.

– Ты больше не заикаешься! – тихим, но твердым голосом произнес я. – Ты говоришь так, как поет птица на рассвете, свободно и легко. Ты спишь, но хорошо слышишь мой голос. Ты спишь, но можешь отвечать на мои вопросы. Ответь мне, кто тебя напугал? Говори! Ты можешь мне доверять. Я тот, кто тебе поможет.

Я видел, как на лице мальчика отразилось мучительное сомнение.

– Мне нельзя… Я не могу! – выдохнул он, не открывая глаз.

– Говори! Ты можешь мне доверять. Я тот, кто тебе поможет, – снова повторил я.

– Я верю тебе, – произнес Иса. – Я знаю, что ты мне поможешь.

– Кто тебя напугал? – настойчиво вопрошал я, снова и снова обводя вокруг головы мальчика тлеющей «сигаретой» с особым ароматическим порошком.

– Это было давно, – наконец произнес он. – Я уже не помню, когда. Я играл на улице в нашем горном ауле, где живет вся моя семья. Неожиданно ко мне подъехал на красивой машине наш сосед Ваха и сказал, что хочет меня покатать. Я согласился. Сосед увез меня в другой аул, запер в темном подвале и долго не выпускал на свет. Он бил меня, целился в меня из ружья и… стрелял, но никогда не попадал. Я боялся каждого выстрела! Так боялся, что стоило только мне увидеть ружье, как тут же мои штаны становились мокрыми. Так продолжалось целый месяц. А потом сосед Ваха увез меня в другой аул, в котором не было людей. Это был старый разрушенный аул. Там он меня и оставил в сакле, сказав, что за мной скоро придут. За мной пришли только через три дня отец и братья. Все они были с оружием и поэтому…

– Понятно! – прервал я его. – Сосед украл тебя с целью получить за тебя выкуп?

– Да. Об этом я узнал от отца. Он отдал за меня тридцать баранов и совсем новенькую машину. Больше я Вахи никогда не видел…

– Я все понял, – проговорил я. – А сейчас я выведу из твоей головы, из твоего подсознания запечатленный там образ страха. Ты больше не будешь бояться вида оружия. Ты смелый и бесстрашный джигит. Запомни это навсегда. Тебе больше нечего бояться.

Собственной слюной я затушил уголек на «сигарете» и убрал «окурок» обратно в портсигар. Дело было сделано. Конечно, моя методика не излечила ребенка от его страшных воспоминаний о пережитом, но она позволила провести довольно точную диагностику, вывести из его подсознания «капсулу страха». Это вовсе не значило, что страх больше никогда не вернется к этому маленькому человеку с гор. Вид оружия мог вернуть его. Но тут уж я был бессилен. Окончательное излечение ему могло дать только время. Он не должен близко от себя видеть оружия и ни в коем случае сам не должен к нему прикасаться.

Стоило мне закончить все процедуры, как дверь комнаты отворилась, и в нее вошли двое – махариша Нгомо, а с ним седовласый горец плотного телосложения.

– Это отец Исы, – сказал Нгомо. – Он очень волнуется за своего сына, поскольку это последний его ребенок из пяти сыновей. Четверо погибли, сражаясь за независимость Ичкерии.

– Иса мой единственный наследник, – гордо произнес горец. – Я не хочу, чтобы над ним насмехались его ровесники. Я не хочу, чтобы они обзывали его обидными словами и давали ему прозвища. Что можно сделать, доктор?

– Прежде всего, он три года не должен видеть рядом с собой ни автоматов, ни винтовок, ни ружей. Это самое главное. Иначе вашему сыну ничего не поможет. Должно пройти три года, чтобы в его подсознании закрепилась установка на бесстрашие.

– Но это невозможно! – вскричал отец Исы. – Вайнах не может жить без оружия. Таковы традиции.

– Тогда я вам ничем не могу помочь, – развел я руками.

– Погодите! Постойте! Я знаю, что делать! – опять прокричал горец. – Я отправлю Ису в Турцию. Там живет мой брат. Там мы не носим оружия. Это запрещено местными законами…

– Да, это правильное решение, – одобрительно сказал я.

– Спасибо, доктор! Я так и поступлю.

Минут через пятнадцать, когда Нгомо провожал меня до машины, то протянул мне конверт с окончательным расчетом за консультацию.

– Всего доброго, – проговорил он. – Вам большой привет от вашей супруги. Очень скоро вы сможете с ней увидеться.

– Прекрасно, – промолвил я, усаживаясь в машину. – До свидания!

Пока машина везла меня домой, я не решался вскрыть конверт и пересчитать деньги. Только оказавшись дома, я вытряхнул пачку стодолларовых купюр на стол и пересчитал их. Вместе с авансом за получасовую консультацию я получил десять тысяч долларов…

От вида этих денег мне стало как-то не по себе. У меня закрались сомнения относительно того, что деньги эти я получил именно за консультацию. Скорее всего, мне заплатили аванс за будущую работу. Нгомо хотел привлечь меня для написания книги о своей секте. Возможно, это и есть первоначальный взнос…

Не знаю, почему, но мне стало страшно от такой щедрости тех, кто «лечил» мою жену. Что-то здесь не вязалось, не склеивалось воедино. А вдруг..!

Меня бросило в дрожь от одной этой мысли. А вдруг все, что я видел в свой первый приезд в секту, это только видеосъемка? А вдруг сделана эта видеосъемка давным-давно? Что, если Марина Кожедубова все-таки пала жертвой секты «Дети Шивы» и то же самое случится с моей женой, которую они, возможно, держат в заточении?

Нет, успокоил я себя. Этого просто не может быть. Ведь я не первый день живу на свете и смог бы заметить в поведении махариши Нгомо, в обращении его со мной что-то необычное, не адекватное ситуации. Но нет, он держал себя вполне здраво и пока еще не дал мне повода усомниться в своей честности.

Так я себя успокаивал, а затем даже укорял за то, что поддался на уговоры и согласился взять такие большие деньги за консультирование и лечение мальчика. Если бы я только мог знать тогда, какую сумму на самом деле получил Нгомо за мою работу с отца Исы, то не мучил бы себя напрасными сомнениями. Но об этом я смог узнать значительно позже. Секта «Дети Шивы» получила от чечена не только пятьсот тысяч долларов, а еще и разрешение хозяина воспользоваться его роскошной «саклей» в горном ауле, где издавна жили представители большого тейпа Беслаевых, к которому принадлежали и Аслан, и его сын Иса.

А мною в тот вечер будто овладел приступ малярии. Меня трясло и колотило так, что прошиб холодный пот. Было такое впечатление, словно меня обуял страх. Тот самый жуткий и непереносимый страх, с которым я помогал бороться маленькому горцу. Мне даже показалось, что это он заразил меня и его страх навсегда воцарился во мне.