Текст книги "Песни в пустоту"

Автор книги: Александр Горбачев

Соавторы: Илья Зинин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Андрей Машнин

Больше всего не нравится то, что здесь хреново. Лучшее, чем можно заняться в стране, – это сидеть в котельной. Но если здесь посидеть больше одного-двух дней, то еще хреновее становится, а если выйдешь на улицу, еще хреновее – все идет по нарастающей, всё хреновее и хреновее. Каждый поступок ведет к усугублению хреновости. Я так вот и живу. На фоне этого я и пишу. Веселых песен ни одной не написал. Все пронизано этим настроением, этой хреновостью. Логики нет никакой, и невозможно предположить, что будет с тобой завтра, что будет со страной завтра, что будет вообще завтра. Это настолько нелогичная жизнь, что, поскольку у меня во всем стремление к какому-то порядку, к какой-то логике во всем, я тут жить вообще уже просто не могу. И от этого раздражения, от этой непонятности возникает, видимо, настроение что-то писать.

( Из интервью Наталье Чумаковой, август1990 года.)

Наталья Чумакова

Примерно до 89-го года я про рок-музыку толком ничего и не знала, а тут она как-то вся на меня обрушилась. Так вот, я стала общаться с Олей Сергеевой (теперь она Оля Машнина), а она каким-то образом как раз к этому моменту со всеми познакомилась, уж не знаю как. И, когда я в очередной раз приехала в Питер, Оля позвала меня в “Камчатку”: дескать, там так хорошо, есть такой замечательный Андрей, и вообще отличное место и люди. Я сначала застремалась, но Оля меня все равно туда привела, хотя сама была знакома с ними максимум неделю. И там Андрейка в его традиционном тогда виде: весь чумазый, худой, в какой-то кацавейке, в очках. И при этом при гитарке – песенки стал петь. А песенки-то хорошие! И поскольку он сам чудесно-душевный, то мы очень быстро подружились.

Андрей Машнин

С Олькой мы познакомились у меня на квартирнике, в 90-м году. Была такая знаменитая квартира Филаретовых, прямо на Невском. Там играли все и всегда, включая Летова, на которого приходили сотни человек. Причем хозяева были совершенно благообразные интеллигентные люди, квартира такая антикварная, папа сам все делал; заходишь – будто в салон какой-то попадаешь. И на этом фоне сидит Летов с гитарой, 300 человек в одной комнате, со стен вода течет, с потолка капает – при этом все цело и расходятся потом все чинно, по одному. Ну вот, и я там играл – а меня вообще никто не знал, я из котельной не вылезал. И пришел Фирсов с целой толпой девок. Познакомились, там Ольга была, я ей как-то понравился.

Наталья Чумакова

Все, кто работал в “Камчатке”, относились к ее истории с большим пиететом. Чувствовалось, что место особенное. Оно было невероятно крохотным, но в этом маленьком пространстве было сосредоточено очень много всего. Стены с миллионами подписей и рисунков, веселые наклейки, коллажи… Если кто-то заходил в туалет, мог полчаса не выходить, пока все не прочитает, только хохот оттуда слышался. В “Камчатке” по-прежнему работали музыканты. Уже, конечно, не было Цоя и Башлачева, в тот момент там работали Титов, Бондарик из “Аукцыона”, кто-то еще… Я не всех хорошо помню, я же бывала наездами. Но для меня “Камчатка” стала родным местом.

Андрей Машнин

Когда я попал в “Камчатку”, я совершенно не знал, что в жизни делать. Понимал, что на стройке мне не место. Но что делать? В другой институт идти? Я пошел, поступил на филфак между делом. Причем думал, что мне туда не поступить, а в итоге так легко поступил, что, когда дело дошло до учебы, даже ходить не стал. И тут вдруг эта котельная. Ну и естественно, меня вообще всего перевернуло. Понятно, что это была для всех временная работа. Как только появлялась возможность ее бросить, народ оттуда сваливал. И правильно делал, потому что работа была супервредная, не соответствовала вообще никаким нормам: потолки низкие, ты этим говном, которое из котла идет, дышишь круглые сутки. Это работа для гопников. Которые там и были, пока к начальству не пришел Толик и не сказал – давайте, мол, наберу своих людей, буду за все отвечать, горячая вода и батареи горячие у вас всегда будут. И набрал – Фирсова, Цоя, Башлачева. Работяги, конечно, все те еще, но Толик всех контролировал. И место быстро раскрутилось, все стали хотеть туда попасть – а я-то вообще, не я туда напросился, а меня туда позвали. И никаким я поэтом не был, это Толик решил, что я перспективный мальчик.

Была характерная история с моим вступлением в партию. Когда я на стройке работал, нам казалось с друзьями, что коммунистическая партия будет всегда, что надо что-то менять. И мы решили пойти вступить в партию, чтобы переделывать ее изнутри. Толпой написали заявления, я год ходил кандидатом и как раз за месяц до перевода из кандидатов в члены попал в эту котельную. Сидим с Толиком ночью, я говорю: “Мне завтра на собрание идти, в партию вступать”. Толик: “Андрюша, да ты что, у них же руки по локоть в крови!” Я такой: “Да…” На следующий день пошел, все вступают – один, второй, третий. До меня дошло, я говорю: “Я это… Не буду вступать”. Все такие – как так?! “Да что-то вот не знаю, блин, не вступается мне…” Первый случай такой был в этой конторе. То есть до такой степени “Камчатка” влияла.

Наталья Чумакова

Я помню, мы записывали Андрея на какой-то магнитофон в “Камчатке”. Записали тогда все песни, что у него были. Пока писали, ужасно напились, и начался какой-то совсем цирк. Он пел, например: “Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд как будто не нужна”. Вместо “не видна”. Там все было перековеркано, и мы очень хохотали. Скорее всего, это так потом никуда и не пошло, осталось для внутреннего пользования. Но хорошая была запись! И тогда же я взяла у Андрея интервью. Очень приличное интервью, кстати. Думаю, его первое и единственное на тот момент. И дальше судьба интервью сложилась интересно. Один приятель Машнина, Алексей Плуцер-Сарно, составлял словарь русского мата. И когда он его издал, то для меня стало большой неожиданностью, что в словарь вошла масса цитат из этого интервью – по применению мата в русском языке. Со ссылками на интервью А. Машнина Н. Чумаковой тогда-то и тогда-то. Я, кстати, не уверена, что интервью это было еще где-то опубликовано. Думаю, Машнин его Плуцеру-Сарно просто передал, они же были приятелями. А еще, я это точно знаю, Машнин напридумывал в этот словарь кучу матюгов, которых на самом деле в русском языке нет. Причем придумал вместе с примерами их употребления. Они вместе с Плуцером-Сарно сидели, сочиняли примеры употребления этих матюгов и валялись под столами.

Сергей Фирсов

В Рок-клубе Машнин стал известен сразу – во многом благодаря мне. Я его туда привел, ну и потом, к нам же на “Камчатку” все приходили бухать. Когда в одном кругу 200–300 человек варятся, все друг друга знают. Так что, как только он стал что-то делать, он сразу же стал известен в узком кругу. Но я бы его не притащил в “Октябрьский” в 90-м году, если бы не было чего показать. Вообще, начало 90-х время было шибкое. Постоянные концерты и квартирники. В той же “Камчатке” постоянно что-то делали. Там подвал рядом был пустой – “Чукотка”, и мы в нем устраивали концерты. Машнин, собственно, именно там начал на народ выступать. Хотя его первое публичное выступление было как раз в “Октябрьском”. Он приехал в кирзовых сапогах прямо со смены и потом обратно на смену уехал.

* * *

“Рок-бард” – это ведь, в сущности, оксюморон, по крайней мере, уж точно полумера – а полумеры в те времена, которые наступили вскоре после сценического дебюта Андрея Машнина, не работали совершенно. Ситуация, в которой Андрей Машнин оказался вскоре после своего сценического дебюта, полумер не принимала. Всего одна его акустическая песня была выпущена официально – на очередном отчетном сборнике Ленинградского рок-клуба. Вскоре после этого сборники выходить перестали, да и Рок-клуб из реальности превратился в миф. Шум времени начал звучать так громко, что песен под одну гитару уж точно бы никто не услышал, так что логично было вставить эту гитару в розетку. Что и было сделано – при помощи будущего корифея российского рока нового типа и основателя TequilajazzzЕвгения Федорова. Вместе с Машниным они сделали “Тихо в лесу”, собрание песен негромких, слегка язвительных и как будто затаившихся. В по-своему изысканном, свингующем электрическом звуке этого альбома чувствуется некое внутреннее напряжение, которое неизбежно должно когда-нибудь получить свой выход, сам Машнин поет то почти бесстрастно, то словно с издевкой, как бы удивляясь самому себе, как бы ища собственный голос заново.

Сергей Фирсов

Все менялось. Старая эпоха отходила, появлялась новая. Поэтому все и стали играть новую музыку. Машнин пел под гитару, потому что не было группы. Под его тексты не очень подходит русский рок или классический рок-н-ролл, ему больше подходит какой-нибудь андеграунд. Поэтому такой стиль и получился. Ну и потом, Машнин такую музыку очень любил.

Андрей Машнин

Я, конечно, в котельной на гитаре бренчал, но звук мне такой совсем не нравился. На “Камчатку” постоянно вписывались всякие эти барды, и так они мне остопиздели… Везде вставляли частицу “да”, ну и прочее такое посконное: какие-то истерики непонятные, какая-то Русь их волнует, притом что совершенно ничего в этом не понимают, страшно далеки от народа. В общем, я решил, что бардом не буду. И под гитару стал уже сочинять что-то более электрическое. Тем более что и слушал я тогда The Cure, всякий там западный рок. Потом как-то раз на одном дне рождения мы познакомились с Ай-яйяем (прозвище Евгения Федорова. – Прим. авт.), и он мне надавал всякого рэпака – Айс Ти, Айс Кьюба. Я думаю – о, вот это класс. Я как раз вот такое очень люблю – свободный размер текстов, такую работу с речью; решил, что так и надо писать.

Евгений Федоров

Мы с Машниным познакомились случайно. Мне нужно было где-то работать, и я решил попробовать устроиться истопником в “Камчатку”. Мы уже довольно активно играли тогда, но музыка никаких денег не приносила, надо было горбиться. На “Камчатку” я в итоге почему-то не устроился, но познакомился с Андрюхой и послушал его песни – и они оказались очень интересные и веселые. В то время в нашей компании очень мало кто пел осмысленные песни по-русски, в основном по-английски пытались, а здесь чувствовались очень хорошие традиции, но при этом было и хулиганство, и замечательный русский язык.

Андрей Машнин

Меня все всегда везде таскали, я сам никогда жопу не оторву и сам никуда не пойду. То меня Начальник везде таскал, потом появился такой барабанщик Андрей Орлов, он еще в группе “Юго-запад” играл, он стал со мной всюду ходить. Ну и вот, пошли мы на день рождения к какому-то деятелю, там же и Женя Федоров был, на балконе песенки попели, он и говорит: “Я сейчас вообще свободен, “Объект насмешек” закончился, новой группы тоже пока нет, можно что-нибудь вместе поделать”. Ну и мы собирались в котельной, он приезжал с басухой, потом набрали на программу и записали. Это не группа была, а именно что проект: мне было интересно электрический альбом сделать, Ай-яй-яю – просто повеселиться, наверное. Альбом этот, “Тихо в лесу”, странный, конечно, получился.

Евгений Федоров

Машнин меня попросил помочь ему записать на альбоме бас. Мы сели в студии, практически без репетиций, все было очень спонтанно и по-тусовочному – в итоге мне пришлось сыграть и на гитаре, и на клавишных. Альбом записали за одну ночь, в конце там еще Сашка (Воронов, барабанщик Tequilajazzz. – Прим. ред.) появился. Но на сцене мы вместе никогда не играли. Андрей быстро нашел каких-то музыкантов. До “Тихо в лесу” он был такой рок-бард, а после как раз стал играть с группой. Может быть, действительно наши совместные музицирования были каким-то толчком в этом смысле. Мы тогда все слушали рэп, причем радикального толка, – ну и ему это тоже близко оказалось.

* * *

Машнин не был единственным, кто сменил акустическую гитару на электричество – сначала умеренное, потом радикальное. Новый злободневный звук был злым, лютым, отчаянным, прямо как жизнь, которая его породила. Выборгский юноша Эдуард Старков переименовал свой хипповый ансамбль “Депутат Балтики” в “Химеру” – что было потом, мы уже рассказали. Коллега Машнина по кочегарскому ремеслу Андрей Петров из осколков команды “Дурное влияние”, первой пересадившей на российскую почву готический рок, собрал банду “Бондзинский” и заиграл джаз-кор (на их дебютном альбоме, к слову, вокалистом был как раз Андрей Машнин). Да что там говорить, даже Александр Ф. Скляр, лидер вполне себе успешного столичного “Ва-Банка”, записав задушевный русско-роковый альбом “На кухне”, взял курс на тяжелые хардкоровые риффы, кардинально поменял имидж, возглавил движение “Учитесь плавать” и стал вести на радио одноименную программу, посвященную тяжелой музыке.

Сталь в звуке “Машнинбэнда” закалялась постепенно. “Тихо в лесу” – это еще было, в полном соответствии с заголовком, довольно тихо, Машнин пока не столько искал свое новое амплуа, сколько прощался с прежним. Дальше была запись “Трезвыезлые”, где к Машнину среди прочих присоединился экс-участник “Странных игр” и будущий создатель “Deadушек” Григорий Сологуб, – звучал этот альбом примерно как мелкопоместная версия Rollins Band: мощный тяжелый бас, гитары, срывающиеся в перегруженные риффы, грубый и наглый голос. Машнин здесь уже похож на того бесповоротно взбунтовавшегося очкарика, каким он станет через несколько лет, но в музыке все еще слишком много стиля и слишком мало мяса. По-настоящему оголтелыми, зубастыми и прицельно точными песни Машнина становятся с приходом в группу еще одной мятежной души – Леонида “Ильича” Замосковского, с которым и были записаны главные альбомы “Машнинбэнда” – “Жэлезо” и “Бомба”. И да, впечатление они производили вполне в соответствии со своими названиями.

Леонид Федоров

Машнин поначалу пел под гитару. Но его сразу в эту сторону тянуло. Он же работал в “Камчатке” – с Фирсовым, с Витькой нашим, басистом. И кто-то ему предложил – давай сделаем песню. Сначала было не очень жестко, а потом он уже нашел своего этого гитариста-басиста Ильича – ну, он там на всем играл, – и они сделали уже такой “Машнинбэнд” жесткий.

Андрей Машнин

Женя с Дусером начали свой звездный путь в составе Tequilajazzz, а мы с Дроном стали думать, как жить дальше. И вот опять как-то вдруг, холодным осенним вечером 94-го года, зашли в старый добрый Рок-клуб и повстречали там нашего Диму Винниченко, а с ним и Григория Сологуба. Через неделю мы уже вместе начали репетировать в “Горе”, причем продюсером нашим стал также бывший камчатский кочегар Сергей Фирсов.

Первый раз мы выступили на открытии студии ЛДМ, и сразу же со скандалом. Мы там спели рэп, где матюгов было, наверное, больше, чем нормальных слов (как и полагается по закону жанра), а потом еще и драку устроили посреди зала. А там такие все в красных пиджаках, секьюрити сбежались, разобрались потом, что мы не виноваты были.

Еще позже был скандал на “Радио ‘Катюша ’”, когда там прокрутили запись нашего концерта в “Там-Таме” целиком – неожиданно даже для нас. Я сам на кухне, помню, сидел, слушал, думаю – ничего себе! Вот ведь радио какое прогрессивное. Мне прилепили ярлык “героя ненормативной лексики”, хотя мы потом завязали с этим делом.

В общем, выступили мы раз десять с этим составом, записали в Wild Sideвторой альбомчик “Трезвые-злые”, ну и тут лето, поразбрелись все куда-то, денег не было, котельную уже тогда разогнали, сидели мы все без работы, так вот и зачахло дело.

(Из статьи “История “Машнинбэнда”, рассказанная им самим”, самиздатовская газета “Ниоткуда”, август1996 года)

Наталья Чумакова

Я уехала из Москвы, вернулась в Новосибирск и в Петербурге бывала наездами, так что переход Андрея к электричеству стал для меня сюрпризом. В один прекрасный момент я приехала в Питер, а у Машнина уже электрический концерт. Который меня, конечно, совершенно ошеломил. Я же его до этого, наверное, и на сцене не видела, только в “Камчатке”, – ну или, может, на какой-то совсем маленькой. А тут он такое творит! Как будто совсем другой человек. Я его знала своим, домашним, почти мужем моей подруги, то есть было какое-то очень личное отношение, а тут он выходит – стоит шум-скрежет, дикий драйв.

Андрей Машнин

Появился состав, стали репетировать, как отрепетировали – стали играть по клубам. Фирсов нас в Москву повез – там мне ужасно не понравилось, конечно. Да, было два концерта в “Бункере”, который тогда пафосный такой был, они сами немножко удивились, когда нас первый раз услышали со всей этой матерщиной, но потом еще раз позвали. А была еще куча концертов в каких-то забегаловках. Раз был вообще кабак – сцены нет, в углу выдвигается помост на одного человека. Рекламы никакой, мы вечером приезжаем – сидят пять бандитов и просто жрут, шашлычок наворачивают. И тут выходим мы – мол, сейчас будет концерт. Мне бы это не понравилось, ну не к месту как-то. Они посидели, поморщились, потом глядь – слова знакомые пошли: “еб твою мать” и прочее. Ну надо же! Как хорошо зашли! Денег за все это не платили никаких, едва дорога отбивалась, чего вообще ездили? Мне это нахуй было не надо. А музыкантам, видишь, надо. Не такая уж это была и злобная музыка – как выяснилось, когда Ильич появился, бывает и гораздо злобнее. Хотя на тот момент эта программа мне, конечно, казалась достаточно злобной.

Сергей Фирсов

Когда сезон 95-го закончился, всех кочегаров уволили и набрали каких-то алкашей. Не знаю, зачем они это сделали, – на следующий сезон уже опять разыскали Начальника, говорят: “Возвращайтесь, эти ни фига не работают, просто жопа полная”. Мы-то все-таки работали. Хоть умели веселиться, но умели и работать. А эти только бухали, и все. И с 97-го года мы опять вернулись. И работали до 2000 года, пока “Камчатку” как котельную не закрыли, и тогда мы уже стали делать из нее клуб. А Машнин, когда уволился, пошел на какую-то стоянку и год или два работал там сторожем. Песни на работе сочинял.

Андрей Машнин

Ильича привел Гриня Сологуб, привел как второго гитариста. Он попробовал и как-то быстро привязался. Это был год 95-й, котельную как раз разогнали: начальство сказало – мол, надоели танцоры-музыканты, возьмем нормальных пролетариев. И я пошел на автостоянку сторожем, потому что мне еще и учиться надо было. Ильич ко мне туда приезжал с электрогитарой и комбиком. Так и сидели вдвоем, так все “Жэлезо” и было отрепетировано – сутки через трое. Я сижу по стулу стучу, а Ильич на гитаре жужжит.

Сергей Фирсов

Ильич – одиозная личность. Он гитарист, басист, барабанщик – играет на всем. Он, конечно, хороший человек, мы его все нежно любим. Но бывает нудным, навязчивым, иногда достает сильно. Никогда нигде не работал. Постоянный халявщик. У него трое детей. Три жены бывшие. С очередной новой женой молодой он и уехал в Самару – она его увезла.

Александр Долгов

Эта история создавалась на моих глазах. Застрельщиком идеи был Сергей Фирсов, который смог убедить Олега Грабко в том, что это может быть востребовано. Как я представляю, мысль строилась следующим образом: есть Rollins Band, который уже привозили в Россию. И это был русский, даже конкретно питерский ответ “Роллинзу”. Конечно, это был эксперимент: рок-бард сигает в штаны альтернативы. Так что “Машнинбэнд” можно назвать в чем-то продюсерским проектом.

Владимир “Вова Терех” Терещенко

В 90-х я оказался по издательским делам дома у Фирсова, мы стали общаться, и он говорит: давай я покажу, что у нас сейчас в Питере крутое. И ставит на видеокассете “Машнинбэнд” – мол, вот это у нас сейчас самое крутое. Дрожащая камера, все мигает и пикает, грохот и пердеж. Я думаю: ни хрена себе, какой-то грайндкор и какой-то пухлый очкарик поет. Фирсов говорит: это наш настоящий питерский антигерой. Типа Генри Роллинз – это такой герой хардкора, а это антигерой. В очках, ботаник, но при этом смотри какая сермяга, правду-матку рубит. И, когда я уже уезжал, он дал мне кассету с надписью “Машнинбэнд”. На, говорит, послушай. Я послушал, все было очень круто и качественно.

Андрей Машнин

Фирсов взялся за продюсирование, свел нас с “Бомбой-Питер”, с Олегом Грабко – и он почему-то за нас вписался, в том числе и финансово. На “Жэлезо” он нам дал 500 баксов – вот вам деньги, вот вам студия. Причем студия мажорская, в ДК Ленсовета, там время дорогое было по тем временам. А нас всего двое с Ильичом, и я вообще играть не умею. Приходим на студию. Ну все, время пошло, бабки капают. Надо писать – а как писать-то?! Начали с барабанов, я чего-то в микрофон балаболю, Ильич стучит. Абсолютно криво все, не в кассу – день потратили на это. В результате писали его от гитары, а сверху уже барабаны и бас – наугад записали то есть. Там, конечно, чувствуется, что не группа играет, но вообще это уже классно было: нормальный альбом, тексты, которые мне самому нравятся. Мы к тому времени слушали уже Rage Against the Machine, всю такую музыку.

Олег Грабко

Если честно, поначалу у меня просто было свободное время и желание сделать что-то хорошее в альтернативе. “Жэлезо” писалось очень долго. Ленька Федоров нам помогал, он был как бы таким креативным продюсером – давал советы, сидел на студии, мы с ним ругались, переписывали по десять раз… Но альбом по звуку все равно плохой. Там еще такая история случилась: Ильич записал барабаны, сверху бас, мы приходим с Федоровым, начинаем слушать – и я вижу, что он не попадает, бочка отстает немножко. Подвинули. Приходит Ильич: “Уроды! Вы ничего не понимаете, это же грув! Слушайте нормальную музыку!” Ну, мы извинились, поставили все на место. Но все равно альбом какой-то ненастоящий получился.

Владимир “Вова Терех” Терещенко

Как-то в студии мы писали “Ривущие струны”, и гитаристка Катя говорит: “Вован, хочу тебя познакомить с обалденным музыкантом, который тусуется у нас на студии, послушал, что вы пишете, и хочет у вас сыграть”. И знакомит – вот это Ильич. Я спрашиваю: кто, откуда, что почем? Он говорит: “Я играл в “Машнинбэнде”, сейчас вот в Москву приехал”. Я говорю – у вас классная банда, ты классный музыкант. А он – у нас не было банды, я один на всем сыграл. И тут я припупел. Я вспомнил, что, когда слушал, обратил внимание – классно играют. И думал, что это группа. А оказалось, в студии один человек был.

Андрей Машнин

Я просто счастлив, что он вышел. Потому что это НА– СТОЯЩИЙ альбом, с которым мы выступаем. Мы его писали на “Добролете”, недели две где-то. Причем я только пел, а Ильич только играл. Есть такой Дима Матковский из “Аукцыона”, он послушал и тут же стал мне звонить на работу, чтобы выразить восхищение. “Я, – говорит, – сам писал наложением, но чтобы такую музыку один человек записал! Просто не понимаю!”

( Из интервью Екатерине Борисовой, журналFuzz , сентябрь1997 года)

* * *

“Машнинбэнд” стал новым словом в российской альтернативе, причем в самом прямом смысле. Тяжелая здешняя музыка в ту пору в лучшем случае представляла из себя радикальный балаган в тамтамовском духе, в худшем – безоглядное копирование зарубежного рэп-кора, обогащенное дополнительным пафосом, тексты звучали соответствующие, и слово “мазафака” в них встречалось куда чаще, чем родная речь. Рок-клубовский опыт Машнина, совмещенный с электрической яростью нового времени, дал феноменальный результат, непохожий на то, что пели и в прошлом, и в настоящем. Такие тексты, наверное, мог бы исторгать из себя герой Майкла Дугласа из фильма “С меня хватит”, белый воротничок, которого свела с ума перегруженная и враждебная городская среда, – только с поправкой на то, что среда эта была петербургская, а вторая столица в те годы как раз прочно завоевала себя гордое звание первой по части криминала. “Импотенты мечтают о чистой любви / Педерасты вспоминают пионерские зорьки / Дембеля и те протыкают дни / И только этот Маугли без сантиментов. / От двух вещей он приходит в раж: / От сырого фарша / И музыки гранж”: истошные слова Машнина прорывали плотную ткань грозного и грязного звука, как проникающие колюще-режущие, вторгались в уши, как приговор реальности, как констатация генерального поражения в борьбе человека со зверем в самом себе, как запоздалое предупреждение об опасности, что кроется за каждым углом, под каждой подушкой и каждой чисто выглаженной рубашкой. При всем при том было бы неточно упрекать Машнина в целенаправленной агрессии: эти песни были именно что самозащитой, существовали в ситуации “весь мир идет на меня войной”, и их надрывная мощь, зашкаливающая громкость, безоглядная свирепость рождались именно из обреченности, из осознания собственного бессилия. Тексты Машнина – это в некотором смысле последний хрип гуманиста, поэтический теракт, возникший в ситуации, когда все остальные методы воздействия казались бессмысленными. К его литым и лютым чеканным строчкам, кажется, хорошо подходит старый пассаж Герцена: “Мы, недовольные, неблагодарные дети цивилизации, мы вовсе не врачи – мы боль; что выйдет из нашего кряхтения и стона, мы не знаем, – но боль заявлена”.

Фильм Алексея Балабанова “Брат”, снятый как раз когда перевоплощение Машнина свершилось окончательно, и повествовавший о том же городе в ту же эпоху, заканчивался сакраментальной фразой: “Город – эта злая сила”. Именно эта злая сила и манифестировала себя через песни “Машнинбэнда” – и виднее всего, конечно, она была на концертах.

Сергей Гурьев

Однажды я ездил на концерт Машнина. Альбомы я тоже слушал, но они такого впечатления не производили – то есть они тоже были сильные, но концерт был еще сильнее, на порядок. Это было в Ленинградском рок-клубе, делал это Фирсов, год где-то 97–98-й, когда только-только этот самый Рок-клуб на Рубинштейна возродился. Соответственно, они там были втроем: гитарист, барабанщик и Машнин на свободном вокале. Все это я помню через призму глубокого пьянства – мне вдруг показалось, что потолок в Рок-клубе стал страшно низким, метра два. Было полное ощущение, что Машнин весь концерт своей лысеющей головой в очках, не будучи гигантского роста, все время пытается разбить этот низкий потолок. И впечатление такого мощного, животного и одновременно по-человечески отчаянного драйва. Казалось, что бас абсолютно не нужен и это идеальный состав – вокал, гитара, барабаны и больше ничего. Ломовой поток непрекращающегося драйва, который возник с первой секунды и весь концерт не иссякал. Такой отчаянный животный лом. Причем Машнин на животное не похож абсолютно, выглядит как интеллигент, весь концерт пел в очках – и вот такой плешивый человек в очках превратился в какой-то субстрат животности, мощи, какой-то энергетический сгусток. Когда животное выглядит как животное, ну и нормально, какой-нибудь там ревущий накачанный металлист. А тут именно как будто нечто вселилось в тело и душу интеллигента плешивого, и это дополнительно производило душераздирающее впечатление. На этом концерте я испытал ощущение, похожее на то, что было от “Собак Табака”, – как же так, такой песец, почему вся страна не стоит на ушах, почему не ломится? Потом, правда, я послушал альбомы – ну, неплохо, да, но был некий облом, потому что того звучания, что было живьем, они не дали, звучали более бледно. Может быть, этот концерт Машнина – вообще самое сильное концертное воспоминание 90-х.

Андрей Машнин

В моем охуенном творчестве, как я его называю, экстремальных концертов особо запомнилось два. Один – в Сосновом Бору. 8 октября 2000 года я с утра посмотрел “Сузуку”, где Шумахер стал чемпионом мира. В двенадцать часов – электричка в Сосновый Бор. Мы с нашим Шумахером купили бутылку зубровки, выпили в тамбуре за победу того Шумахера. Приезжаем на станцию – время есть, чем бы заняться? Еще зубровки на скамейке и какие-то сардельки холодные. Пришли в клуб. Поклонники давай поить водкой. К началу концерта я в ТАКОЕ говно убрался, что просто сидел на сцене и гнал какую-то прозу о машинах. Никто не врубался, что происходит. Пизданулся в конце концов со сцены и вырубился. Пришел в себя – сижу в клумбе возле клуба, очень болит плечо (позже выяснилось – при падении связки порвал). Какие-то сердобольные люди подходят, говорят: “Андрюха, пошли к нам, отоспишься, с утра поедешь домой”. Я думаю – ну все, это банда пидоров. Говорю: “Я сейчас приду”. Удаляюсь в кусты – и бегом в сторону станции. Запнулся, полетел, из косухи все выпало, я и не заметил. Потом уже помню себя в электричке. В кармане ни паспорта, ни денег, ни сигарет. Как-то в метро очутился. Выхожу в Купчине, тут, конечно, менты: “Откуда такой красавец?” “С концерта”. – “А-а, музыкант! Наркотики есть?” Кое-как сделал приличную харю и с чувством так заявляю: “Я к-ка-те-го-ричес-ски п-против наркотиков!” – и рукой делаю как Ленин. Поверили, отпустили. А плечо болит уже четвертый год. Еще один веселый был концерт на выезде. Приехали туда в шесть утра, пошли к одной девке. И там я основательно упился… Потом все отправились в клуб. Я и так был синий, да еще там пиво за пивом. И вот начинается концерт. Первая песня – “Рыба”. Пою вроде более или менее… А в припеве, где нужно орать, неожиданно вместе с криком начинаю блевать пивом – ору и блюю полулитрами прямо на зрителей. И длилось это безобразие полвыступления точно, потом как-то оклемался…

(Из интервью журналу “Хулиган”, август2004 года)

Сергей Фирсов

Особых проблем с алкоголем у Машнина не было. Если он был не слишком пьян, но и не слишком трезв, всегда замечательно выступал. Но, конечно, случалось по-всякому. Был концерт в Сосновом Бору. Машнин вышел, на первой же песне запнулся, мордой на стол – и все, концерт кончился. Но это был его имидж, он умел из себя дикого панка устроить. Потом, когда он уже работал, он приезжал в костюме-галстуке, начинал петь, а к концу мог раздеться до трусов. Для него это было абсолютно естественно, он никогда из себя ничего не строил. Он таким веселым распиздяем был всегда.

Андрей Машнин

Странно, что музыканты обращают внимание на то, как они выглядят со стороны, вот это: красивым быть. В игре, в прическах, в костюмах, в плясках, ну в чем угодно! То есть все поют красиво, но при этом совершенно не отдаются. Не отдача, а вот именно отдавание. Не публике, а куда-то там в пространство отдаваться – нет этого. Видно, что стоит и красиво поет, и я врубаюсь, что он еще неделю так может и еще неделю… Так же нельзя! Они, может, думают, что они молодые и так надо теперь. Я не знаю, мне особенно не говорили после нашего выступления, как оно, но по крайней мере максимально старался орать, скакать – это естественно под нашу музыку, нормально, можно самому сдохнуть под эти песни. Уж так заорать: “Ненавижу себя в зеркалах!”, что просто инфаркт получить. Я могу все эти песни спеть красиво и художественно или пробубнить… Но если мы играем такую музыку… Ведь я все время по радио слушаю, в газетах читаю, на афишах, что все прогрессивные, альтернативные, я уж не знаю, кто не. Так мы-то все с Запада берем, а там кто? Downset, где человек просто ТАК орет, что я не знаю, как он жив до сих пор. То есть я пишу – я нервничаю, я пишу о том, что меня нервирует, я не пишу просто так.