Текст книги "Пуля-дура. Поднять на штыки Берлин!"

Автор книги: Александр Больных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Только спешите, потому что летом начнутся великие сражения с врагом и тогда говорить уже должны будут не люди, а пушки.

– Да вы, поручик, знаменитым риторам прошлого ничуть не уступите, – ухмыльнулся Демидов. – Прямо-таки Цицерон какой. А предложения очень даже интересные. Впрочем, как я понимаю, вы, поручик, отправляетесь в столицу немедленно?

– Совершенно верно. Мне нужно доложить начальнику Тайной канцелярии об исчезновении голштинцев, дабы были организованы надлежащие поиски. Кроме того, наверняка будет учреждена особая инспекция, каковая будет обеспечивать секретность работ на Урале. Король Фридрих получит преизрядный сюрприз, когда встретится с нашей артиллерией, оснащенной вашими пушками. – Он широко улыбнулся, но ответной улыбки Демидова не дождался, тот был хмур и серьезен. – И мы сделаем все возможное, чтобы заводы уральские остались неизвестными нашим врагам. Но самое главное – оставить в неведении про заводы да про пушки, на них отлитые, друзей наших лучших. – Видя, что Демидов не до конца его понимает, Петенька пояснил: – Вы ведь желаете остаться владельцем своих заводов, приисков и шахт? Желаете. А ведь, не приведи господь, случится что с матушкой-государыней, да продлятся дни ее счастливого правления, Карл Петер Ульрих Голштинский живо перепишет их какой-нибудь сволочи саксонской али вюртембергской! Нет, Никита Акинфич, связаны мы накрепко одной веревочкой, даже не веревочкой, цепью корабельной. Нет у русского заводчика иной защиты от пиявок иноземных, кроме нас!

– Но и себя его высокографское сиятельство не забывает, – съязвил Демидов.

– Гороблагодатские заводы графа Петра Ивановича тако же будут употреблены для литья пушек, – строго указал Петенька. – И для него есть большая разница, кого именно защищать: временщика и льстивца, обманом вкравшегося в доверие к монахине, паче того к чужеземцу, который в России видит лишь средство низкого обогащения.

– Да при словах таковых мне самому впору «Слово и дело!» кричать! – ухмыльнулся Демидов.

– Не крикнешь, Никита Акинфич, не крикнешь, ибо вот она, Канцелярия тайных и розыскных дел, тут уже и всякие коварные происки и помыслы прозрит и разоблачит без промедления. Да к тому же, как я уже сказал, мы сейчас должны держаться заодно, потому что жестокие времена наступают.

Никита Акинфич снова задумался, потом решительно взял серебряный колокольчик, стоявший рядом на столе, и взмахнул. Тут же из ниоткуда возник послушливый лакей.

– Пригласи сюда Северьяна Кондратьевича, – приказал Демидов.

Северьян появился практически немедленно, словно бы ожидал поблизости. А может, действительно ожидал? Никита Акинфич исподлобья посмотрел на него, пожевал губами, а потом произнес:

– Его благородие господин поручик говорит, что очень ему твоя служба понравилась. А потому хочет поручик тебя с собой забрать в Петербург, определить в служители Тайной канцелярии. Да я вот не слишком хочу отпускать верного слугу, который мне тут во многих делах помогал. Да он и сам, наверное, не захочет, не так ли?! – с нажимом произнес Демидов, вперив взгляд в Северьяна.

Но, как давно понял Петенька, смутить Северьяна-убойцу было невозможно, а потому тот бестрепетно ответил:

– Хочу послужить матушке-государыне, искупить свои вины перед всемилостивейшей императрицей и прощение заслужить.

– Да-да… – рассеянно подтвердил Демидов. – Забыл уже, как я тебя от острога, а то и плахи спас? Ты же мне по гроб жизни обязан. Или, может, ты хочешь в Тайной канцелярии рассказать о делах Демидова и этим свою голову выкупить?

– Да как же такое можно, Никита Акинфич? – даже обиделся Северьян. – Как вы такое о слуге своем верном подумать могли? Я ведь никогда ни словом, ни помышлением даже вашему делу не изменял. Всегда ровно верный пес служил. Нешто я не знаю, что изменникам нигде веры нет, потому что предавший однажды обязательно предаст и второй раз. Так что не извольте беспокоиться, Никита Акинфич, все, что я видел и слышал здесь, так и останется со мной, так и умрет со мной. Просто ведь служба ваша не пожизненная каторга, можно и перейти на государственный кошт.

– Вот это ты верно сказал. Умрет с тобой, потому что демидовские тайны тяжкие, а демидовские руки длинные.

– Это ты напрасно, Никита Акинфич, – успокоил его Петенька. – И Северьян прекрасно понимает, и я сам знаю, что есть тайны, которым надлежит оставаться сокрытыми, потому что никто не выиграет, если они на свет выплывут, зато проиграть могут все. К тому же помнишь, что я тебе сказал? Мы сейчас союзники, и ссориться нам не стоит. К тому же у тебя слуг верных хватает, одного можешь отпустить.

Демидов даже головой покрутил.

– Умеешь ты, поручик, уговаривать, умеешь. Ладно, быть по сему. Северьян у меня не крепостной, держать не могу, неволить не хочу. Более того, за службу верную награжу тебя по-демидовски, не скупясь. – Он ухмыльнулся. – Хотя не всем демидовская награда по душе. – Он кивнул слуге: – Передашь ключнику, чтобы отсчитал Северьяну Кондратьичу за службу верную да на добрую память о Демидовых две тысячи рублей.

– Никита Акинфич, благодетель, – согнулся в поклоне Северьян. И то правда, сумма была более чем внушительная, поручику ее и не выслужить, генеральская награда.

– Ну ладно, – решительно хлопнул по столу Демидов. – Раз ты, поручик, торопишься, так и нечего нам засиживаться. Завтра поутру подадут тебе возок, тогда же и ты получишь от меня подарок, да такой, что еще не раз поблагодаришь и вспомнишь. Ты ведь поручик? Вот и будет тебе кое-что из воинского снаряда, а ты, Северьян, – голос Демидова вдруг подернулся льдом, – сослужишь мне на прощание последнюю службу. Тоже чтобы помнил подольше о Демидовых…

* * *

В общем, проснулся Петенька в наипрекраснейшем настроении, в эту ночь сильфиды ему спать не мешали. С одной стороны, конечно, досадно, зато с другой – выспался без всяких помех, тем более что предстоял отъезд, а это дело нудное и утомительное. После скромного (всего девять блюд) завтрака в компании Никиты Акинфича лакей сообщил, что возок ждет, и они вместе, чуть ли не под руку, вышли на крыльцо.

Возок и впрямь стоял у крыльца, но главное – их дожидался еще один лакей в пудреном парике, державший в руках некий предмет, завернутый в синюю саржу. Демидов довольно осклабился и сделал ему знак подойти.

– Вот, господин поручик, как я и обещал, мой тебе подарок.

Лакей, повинуясь знаку хозяина, развернул сверток, и Петенька увидел длинную саблю с почти прямым клинком и непривычно длинной рукоятью. Не успел он спросить, зачем, собственно, ему еще одна, как Демидов взял черные кожаные ножны, выложенные серебром, и ловким движением выхватил саблю. И вот здесь Петенька удивился – клинок сверкнул на солнце непривычным фиолетовым отсветом. Демидов вежливо подал ему оружие.

– Вот она, красавица. В ваших столицах таковых не видывали, нет там их и быть не может. Токмо в наших краях такое чудо и сыщется, любую вашу словно соломину рассечет!

Петенька обиделся:

– Не уверен! У меня отличный клинок, мне его дядюшка подарил, когда меня в офицеры произвели. Золингеновская сталь! Знаменитый «волчец»!

Демидов расхохотался:

– Волчец!.. Шавка дешевая! Клади свой клинок сюда, покажу тебе, на что способна настоящая уральская сталь! Это тебе не паршивым европам чета!

Оскорбленный Петенька выхватил из ножен свою саблю, которая тут же явила взору настоящие булатные коленца и клеймо славных немецких мастеров «Solinger Eisenhauer Damaststahl».

– Вот! Настоящий рубитель железа! Ему цена – на вес золота!

Но Демидов только скривился презрительно:

– Тогда моя – втрое против золота! Сказал же я: не может немчура несчастная с моими мастерами состязаться, куда немцу жидкому против русского. Держи крепче свою саблю!

Взбешенный Петенька поднял свою саблю лезвием вверх, Никита Акинфич размахнулся с плеча, свистнул фиолетовый клинок, сильный удар, резкий треск… И Петенька квадратными глазами уставился на огрызок длиной полпяди, который только и остался от прекрасного клинка.

– Ну что, поручик, а как бы в бою встретил такую саблю?! – издевался Демидов. – Сумел бы ты потом рассказать о славной баталии? Вот каков мой подарок тебе. Держи, – и он протянул Петеньке клинок.

Поручик благоговейно взял его двумя руками и поднял к глазам, чтобы рассмотреть получше. Да, сабля была действительно необычная. Длиной чуть более вершка, изогнутая меньше, чем обычная гусарская сабля, что позволяет достаточно свободно не только рубить, но и колоть. Сабля почти не утончалась у обуха, зато к лезвию сходила до тонкости волоса. Петенька внимательно оглядел клинок – ни единой зазубрины! Вообще никакого следа, хотя она легко перерубила знаменитую золингеновскую сталь. Непривычный фиолетовый оттенок говорил о каком-то совершенно особом составе, но спрашивать Демидова было бы глупо и опасно. За такие секреты убивают людей и поважнее поручика Тайной канцелярии. Необычная рукоять длиной около двух четвертей, витая серебряная гарда. А на клинке, возле самой рукояти, красовалась чеканка – золотой грифон, припавший к земле и яростно разинувший клюв, словно бы готовый броситься на врага.

– Никита Акинфич, – растерянно промямлил Петенька, – я не могу принять такой подарок. Таковую саблю впору царю носить, да и то не у всякого найдется.

– Нет-нет, ваше благородие, не обижай. От чистого сердца дарю, чтобы между нами любовь была да приязнь. Сам же говорил – мы одной веревочкой повязаны. А ежели откажешься дар принять, так я ее сам в пруду утоплю, поскольку уже своей и не считаю. А чужие вещи дома зазорно держать. Немецкие же железки выкинь и забудь, а графу Петру Ивановичу так и скажи: Демидов, мол, может лучше, чем в преславных европах, работать. Хотя сам понимаешь, такая сабля не для всех.

Впрочем, Петенька не особо и сопротивлялся, потому что искус был слишком велик.

– Благодарствую, Никита Акинфич, все как есть Петру Ивановичу да Александру Ивановичу обскажу. Думаю, дело у нас сладится к обоюдной выгоде. Но уж и ты, как говорили, не затягивай с визитом в столицу нашу. Генерал-фельдцехмейстер ждать не любит.

– Не затяну, не бойся, – странным тоном заверил Демидов. – Северьян, подь сюды! – гаркнул он вдруг во всю глотку.

Тут же появился Северьян, непривычно благостный, в чистой синей поддевке. Вежливо поклонился:

– Звать изволили, Никита Акинфич?

– Изволил, – недобро ухмыльнулся Демидов. – Помнишь, Северьян, говорил я тебе, что придется последнюю службу сослужить мне?

– Помню, Никита Акинфич.

– Ну так вот… Позволь, поручик, на минутку саблю одолжить.

Петенька, ничего не понимая, передал Демидову саблю, но тот сразу вручил ее Северьяну. Северьян побледнел немного, но тут же в глазах его заплескала непроглядная черная водица.

– И ты, поручик, запомни, каковы иногда бывают дары Демидовых, – прошипел Никита Акинфич голосом, больше всего напоминающим гадючий. – Слуги! – Он дважды хлопнул в ладоши. – Приведите-ка сюда девку негодящую.

Двое здоровенных конюхов притащили… По спине Петеньки пробежала холодная струя. Притащили одну из тех сильфид, что обучала его вокабулам французским, потом предупредила о Северьяне. Руки ее были связаны за спиной, рот заткнут какой-то тряпкой, а в глазах… Второй раз взглянуть ей в глаза Петенька не посмел.

– Дурные слуги имеются в каждом доме, – наставительно произнес Демидов. – И каждый хозяин с ними по-своему обращается. Помнишь, Северьян, я говорил тебе, что предателям веры нет и предавший один раз предаст и второй? Ты поступил по правде хозяйской и все мне рассказал, а уж выяснить, кто предупредил питерского поручика, труда не составило. Кнут любой язык в момент развяжет. Вот я искореняю измену в доме своем сразу и бесповоротно, тебе и поручаю суд справедливый свершить над языком длинным да головой пустой.

Петенька понял, что сейчас произойдет, хотел было возмутиться, но увидел в глазах Никиты Акинфича ту же самую непроглядную чернь, что у Северьяна, и не посмел сказать ничего. Девка даже и не трепыхалась в руках конюхов, похоже, Никита Акинфич хорошо вышколил дворню, понимали людишки, что любая попытка сопротивления себе же дороже обойдется.

– Вот и покажи, Северьян, на что ты способен и на что способен клинок демидовский. Пусть причастится крови, ему ведь теперь долгая жизнь в кровавых баталиях предстоит. – И не понять было, всерьез он это произносит или насмехается. – Рассечешь ее с одного удара, пожалую тебе еще сто рублей, не рассечешь – пожалую сто плетей. И помни, что теперь ты кровью повязан прямо на глазах поручика Тайной канцелярии, а что за душегубство бывает… Сам знаешь. Поэтому, ежели что, не три, но семь раз подумаешь, изменять ли Демидовым. Ну, давай, голубчик, не тяни, а то кони уже застоялись.

Глава 6

По возвращении в столицу Петенька должен был незамедлительно явиться с докладом к графу Шувалову, но решил не слишком торопиться. Все-таки вояж на Урал подзатянулся изрядно, поручик вымотался и отощал, а потому для начала отправился на свою квартиру, чтобы почиститься и отоспаться. Никого из товарищей он не встретил, супротивников тоже не видел, чему был только рад. После хорошей баньки, напарившись и отмывшись до скрипа, он завалился спать, однако рано утром был разбужен бесцеремонным стуком в дверь. Кулаки были увесистые, и дверь жалобно потрескивала. Перепуганный поручик поспешно схватил пистолет – за время своего путешествия он привык класть рядом с подушкой заряженный пистолет – и осторожно спросил:

– Кто там?

– Господин поручик, вас незамедлительно в канцелярию требуют, – пробасили в ответ.

– Кто требует? – Петенька начал лихорадочно вспоминать: чем же таким он мог провиниться, что за ним караул прислали, да вот так прямо с утра? Вроде бы не за что.

– Не могу знать, вашбродь. Только их высокографское сиятельство приказали, чтобы немедля.

– Хорошо, братец, сейчас оденусь и пойду.

– Не могу, вашбродь. Так что приказано дождаться и сопроводить!

Петенька нервно передернул плечами. Явиться в Тайную канцелярию за караулом ему совсем не улыбалось. Неужели все-таки что-то стряслось? Кляузы голштинские всплыли? И всю дорогу в сопровождении здоровенного преображенского капрала он мысленно перебирал свои вины и проступки, но никак не мог найти ответа.

Однако ж граф Александр Иванович повел себя как-то немного странно: вместо того чтобы потребовать отчет, он долго разглядывал Петеньку и внушительно молчал. Лишь после того, как поручик совсем разнервничался, предчувствуя что-то нехорошее, начальник Тайной канцелярии поинтересовался:

– Ну как тебе конь показался?

Оторопевший Петенька невпопад ляпнул:

– Какой конь?

– А у тебя их уже несколько? – усмехнулся граф.

Петенька покраснел до ушей.

– Ах, ваше сиятельство, не имел до сих пор возможности поблагодарить вас. Это поистине сокровище, а не конь.

– Ладно, пустое, – отмахнулся граф. – Тайная канцелярия имеет возможность дать своим офицерам все самое лучшее, потому как сие необходимо для исполнения их обязанностей. Вот, предположим, тебе потребуется нагнать какого-либо злодея, и как ты это сделаешь, если конь у тебя будет ледащий? А злодея упускать никак нельзя. Вот потому и получаешь ты такого жеребца.

Объяснение показалось Петеньке надуманным, но спорить он не стал.

– Ну-с, давай рассказывай, чего ты на Урал-камне натворить успел, – добродушно предложил граф. – Слухами земля полнится, говорят, у вас там сплошные приключения, прямо «Тысяча и одна ночь»: темные пещеры, несметные сокровища, коварные злодеи, благородные халифы…

– Насчет благородства я бы повременил, – осторожно возразил поручик. – Никита Акинфич Демидов – это человек себе на уме. Все делает к своей выгоде и противников уничтожает беспощадно.

Александр Иванович криво усмехнулся.

– Ну, значит, помогал нам он из своей выгоды. Впрочем, ему с Урала торговать со всякими Пруссиями или Швециями несподручно, мимо нас мышь не проскочит, не то что обоз с железом, а тем паче с пушками. Так что уральскому набобу дружить с Тайной канцелярией сам бог велел. Интересно, тебя подарками завалил тоже ради собственной выгоды?

– Это какими подарками? – сделал оскорбленное лицо Петенька.

Шувалов откровенно расхохотался.

– Ну, один сейчас у тебя на боку висит, не так ли?

– Разве это подарок… – смутился Петенька.

– Между прочим, подарок дорогой. Если уж сабля оказалась лучше золингеновского клинка, значит, дорогой. Раньше такие клинки дороже золота шли. Да, научился Демидов сталь варить, не чета всяким там Европам. Говорят, тамошние шаманы много секретов знают, в том числе и до железа касаемых. Но сабля ладно, это как бы ерунда. Но вот что с изумрудами делать?

Петенька остолбенел. Вроде никому не показывал, никому ни полслова, а поди ж ты. Дело в том, что, уже отъехав из Невьянска, он в своих вещах нашел красную сафьяновую шкатулку, открыл – и остолбенел. В глаза так и брызнули мириады зеленых искр. Изумруды! Да еще какие! Когда и каким образом слуги демидовские подложили шкатулку с золотым гарнитуром, изукрашенным дорогими камнями, неведомо. Да, расщедрился уральский заводчик не в меру. Но не поворачивать же назад, чтобы украшения вернуть? Вот и промолчал Петенька, да только, видимо, молчание далеко не всегда спасает.

– Какие изумруды? – беспомощно трепыхнулся он.

– Те, что тебе Демидов преподнес. Колье, серьги, брошь. Ты хоть знаешь, какая им цена?

– Нет.

– Вот тот-то и оно, что не ведаешь. Тысячи три, не менее. – У Петеньки волосы дыбом встали. – За такой подарок Демидов с тебя много потребует. Хотя что с тебя, голодранца, взять, – вздохнул граф, – с меня требовать будет. Хитер, змей.

– И что теперь делать?

– Да ничего не делать, – совершенно неожиданно сказал Шувалов. – Я так полагаю, лично ты это колье носить не собираешься. Так что можешь подарить своей невесте.

– Какой невесте? – тупо переспросил Петенька.

– Мальчик, не забывай, где ты находишься, – наставительно произнес Шувалов. – Мы – Тайная канцелярия, значит, мы обязаны знать все и про всех. Всевидящее око государево, вот мы кто, и ты должен привыкнуть к этому, раз ты служишь у меня. Для нас нет секретов, для нас нет запретных тем. Поэтому можешь смело дарить изумруды княжне Даше. Но послушай совет человека опытного: не спеши кидать все сразу, ведь нового подарка тебе Демидов не сделает. Подари сначала брошь, а уже потом, когда потребуется, и все остальное.

Петенька зарделся. Шувалов встал из кресла, прошелся по кабинету, заложив руки за спину, потом посмотрел ему прямо в лицо, но теперь взгляд его заледенел.

– Ладно, оставим пока личные обстоятельства. У преступных голштинцев были изъяты цифирные листы. Где они?

– Вот, – вскочил Петенька, протягивая ему засургученный пухлый пакет, – прочитать пока не удалось, однако оные преступные подсылы говорили, что действуют по приказу великого князя Петра Федоровича.

– Почему-то я в этом не сомневался. Хотя даже цесаревич здесь не более чем простая пешка. Мы знаем, кто этой пешкой вертит, голова сия находится в Берлине. Но вот где находятся руки преступные? Конечно, мы должны выкорчевать корни измены, сколь глубоко они ни сидят, но также должно и выполоть тщательно все побеги. Без побегов корни безвредны, и если нам недостанет сил вырвать глубоко сидящий корень, то побеги мы изничтожим беспощадно. Ну как, установил, кто главным подручником выступает?

– Установил, ваше сиятельство. Оные злодейские голштинцы фон Заукен и Эрхардт действовали по наущению генерала голштинской службы Брокдорфа. Ему же должно было передать все цифирные листы со сведениями, на Урале полученными. Кому их Брокдорф далее передавать собирался, не ведали.

– Небось расспрашивали со всей строгостью? – ухмыльнулся Шувалов.

– Как положено в делах изменных.

– И допросные листы имеются?

– Имеются, ваше сиятельство. По всей форме. Сержанты подтвердить могут, потому как при допросе присутствовали, все видели и слышали.

– Молодец, в нашем деле правильно оформленная бумага большую силу имеет, – похвалил Шувалов. – Но более никто к делам изменным касательства не имел?

Петенька понял, что запираться с начальником Тайной канцелярии себе дороже, совершенно неведомым образом граф Шувалов узнавал всё и вся, даже такие вещи, которые обычно прячешь от самого себя. Поэтому он сразу признался:

– С разрешения господина Демидова забрал я себе служителя заводского, некоего Северьяна.

– Помню, как же, – кивнул Шувалов. – За многие зверства была отобрана деревня и сослан в рудничные работы. Значит, Никита Акинфич решил его надсмотрщиком поставить? Дельно. А ты его в каком качестве приспособить решил?

Петенька даже растерялся, вот об этом он как-то не подумал. А говорить, что взял Северьяна-убойцу личным палачом, было совсем не с руки. Поэтому он, немного помявшись, ответил:

– Приказчиком для особых поручений, ваше сиятельство.

– И чего оный Северьян от тебя потребовал? – жестко спросил Шувалов.

– Хочет за службу верную и заслуги особые возвращения достоинства дворянского и имения, в казну отобранного.

– И ты ему это посулил? – изумился Шувалов. – Смел же ты, мальчик, если за государыню-матушку решать взялся.

– Никак нет, – по-солдафонски вытянулся поручик. – Обещано было похлопотать по казенной линии, оставив решение на благоусмотрение вашего сиятельства. Ежели решите перед государыней ходатайствовать, прошение ей представлено будет. Не решите – останется в прежнем подлом состоянии.

Шувалов подумал немного, а потом решительно хлопнул ладонью по столу:

– Быть по сему! Сейчас ступай, мы тут разбираться будем с листами цифирными, как прочтем, так я призову тебя для дальнейшего. А пока сиди тише воды ниже травы, потому что фон Мюникхузен свою ябеду так и не отозвал. Поэтому попадаться на глаза голштинцам тебе не следует. Княжну Шаховскую проведать разрешаю, но чтобы без особой огласки!

* * *

Хитер был граф Александр Иванович, ох как хитер! Никогда и ничего он не делал запросто, обязательно с какой-то потаенной целью, а часто так и двумя целями или вообще тремя. Он прекрасно знал, что брат его Петр Иванович, хоть и был генерал-фельдцехмейстером и человеком наибогатейшим, все-таки имел противников при дворе государыни. Да, многие вельможи заискивали перед ним и по богатству его, и потому что двоюродный брат Иван Иванович был в большом фаворе у императрицы, но находились и противники. Та же семья князей Шаховских холодно смотрела на графа, хотя первую скрипку здесь играл князь Яков Иванович, человек надменный и самовлюбленный. Он презирал недавних графов, поскольку вел свой род от Рюрика, чем немало кичился. Иван Иванович пытался их примирить – безуспешно. Но Яков Иванович не поддался и заявил однажды Петру Ивановичу: «Теперь вы уже довольно богаты и имеете большие доходы, а я при всех высоких титлах своих и не мыслил еще о каких-либо приобретениях! Дадим, в присутствии его превосходительства, честное слово друг другу: отныне впредь не заниматься более увеличением нашего достояния, не следовать влечению страстей своих, отступая от обязанностей и справедливости, но идти прямым путем, куда долг, честь и общая польза сограждан будут нас призывать. Тогда только соглашусь я носить имя вернейшего друга вашего; в противном случае молчать перед вами, угождать вам и ласкать вас я не буду, чего бы мне то ни стоило».

Вот Александр Иванович и решил, что если не годится прямой штурм, то подойдет обходной маневр. Если удастся, примет князь Михаил Иванович его любимца, так, глядишь, и непреклонный старик помягчеет. Тем более что и на самого Петеньку Валова у Александра Ивановича имелись особые виды. Породниться со старинным дворянским родом ему будет очень даже полезно. Собственно, поручик уже понял, что пользуется особым благоволением начальника Тайной канцелярии, вот только никак решить не мог: радоваться ему такому счастью или, наоборот, печалиться.

Правда, сначала подумал было граф о том, чтобы поручика бросить прямо в горнило, чтобы мог он отличиться по всем статьям. Братец Петр Иванович затеял выяснить досконально состояние прусской Литвы, с каковой целью отправил туда нескольких офицеров, дабы те прояснили состояние крепостей и дорог. Оные офицеры были, опаски ради, снабжены аттестатами о полном абшите, сиречь отставке, «дабы они, в случае взятия их, могли отзываться, что они из службы уволены». Но не потребовалось. А пользу они принесли преогромную, русская армия видела и знала, куда идти и что делать. Иначе б тот же Кенигсберг не взяли с такой легкостью. В военное время таковая задача впятеро опаснее, но вдесятеро полезней. Так, может, отправить? Но нельзя молодцем так рисковать, пусть лучше в армии отличится.

* * *

Тяжела солдатская лямка. Нет, в деревне куда как лучше жить. Там, конечно, тоже работы хватает, особенно если барин требует, зато настала зима – отдыхай не хочу. Да и летом всегда можно найти денек-другой, чтобы забыться от трудов праведных. Разве что посев да страда, так это недолго. Ну, там барин прикажет на конюшне выпороть, так это он ведь не со зла, а для вразумления убогих, по отеческой своей заботе. Да и редко такое бывает. Если же барин совсем в лютость войдет… Ну, за грехи наши еще Христос страдать заповедал, как сам страдал. Жить можно.

Армия совсем другое дело, нет здесь мужику несчастному ни покоя, ни отдыха. Как заберут в рекруты, так и начинается каторга адова. Поднимают ни свет ни заря, что летом – ну, летом-то дело привычное, что зимой. Не успеешь глаза продрать, капрал тут как тут. У него не забалуешь, чуть что – так сразу в зубы. Бьют сильно, но аккуратно, потому его высокографское сиятельство Петр Иванович не велели солдату личину портить. Сказывали, грозил: «Если увижу зубы выбитые, тому самолично на сторону рыло сворочу!» А что, он может, он такой. Ежели навыдумывал всяких штук хитроумных, значит, в рыло дать может запросто. А братец егойный так вообще Тайной канцелярией начальствует, так что у Шуваловых не забалуешь.

Капрал злющий, ровно пес цепной, но рожа толстая, красная, видать, жрет от пуза и больше. Солдата тоже кормят, жаловаться грех, в деревне, особенно ближе к весне, о таком мечтать не приходится. От бескормицы ровно заяц кору глодать начнешь, а тут каша каждый день, щи, солониной тоже балуют. Жисть! Только капралу все лучше вот бы самому выслужиться, тогда ужо душу отвести можно будет. Сам любому в зубы дам, а тот в ответ не моги, ежели шпицрутенов не желаешь. Одежа опять же хорошая, кафтан суконный, какой в деревне разве что у баринова приказчика был, пуговицы медные. Хотя с пуговицами страх, недоглядишь – потеряешь. Капрал снова в зубы. И чистить каждый день надо, чтобы на солнце горели.

Капральство строят в линию, и начинается мука. Капрал надувается и орет: «Марш!» Да не как-нибудь, а обязательно в ногу, сам скачет рядом ровно петух и подсчитывает: «Ать! Два! Левой!» А какая она, левая? Сроду не задумывался, ненадобно то русскому крестьянину. «Правый-левый» – это немец поганый выдумал. Капрал-то русский, но, наверное, душа в нем немецкая, подлая. Вот если сам капралом стану, тогда они у меня попляшут! Строй ровный должен быть, ежели линия гнется, капрал по загривку отстающему. Обед потом, хороший обед, и снова на плац. Учиться, учиться и учиться. Строй неразрывный, как стена каменная, штыки наперевес – «Ура! Ура!».

Но строй еще полбеды, беда начинается, когда начнут метать артикулы по флигельману. Вот это уже и не упомнить. Ружейная экзерциция самая ненавистная. Тут обязательно офицер появится, сам вполпьяна, на ногах еле стоит, но команду знает исправно. Тоже немец поганый, разве русскому столько помнить можно? Трость в руках, это не капрал, если что – тростью с плеча, его-то граф Шувалов не тронет. Да, барское дело тонкое, всегда промеж себя договорятся. Вот, началось…

– Слушай! – поручик кричит. – Метать артикулы. К приему!.. На пле-ечо!.. ать… два… три!.. Шай на кра-ул!.. ать… два!.. Звонче делай прием. Приударь по суме! Вот так!.. На пле-чо!.. Положи мушкет!.. Оправься!

Медные антабки, чуть ослабленные в кольцах, звенят с каждым приемом, в прикладах дырки высверлены, туда камешки и стеклышки вложены, чтобы брякало звончей.

– Слушай! Метать артикулы по флигельману, без команды! Зачинай!

Капрал выходит вперед и начинает показывать, как должно. А ты смотри, отставать не моги, а то вечером ротный пропишет шпицрутены или фухтеля. Вот капрал «на руку» взял – и ты повторяй: «на плечо», «на караул», «на молитву»… Нет, тяжела наука непонятная. Один собьется – все капральство по новой переделывать будет, потом свои же приласкать могут. Едкий пот течет по лицу, разъедает глаза, но не моги вытереть, в руках фузея должна летать ровно ласточка.

В деревне-то хорошо как! Всей снасти – топор да соха, а здесь в одной фузее столько всего, что никак не выучить. Вечером развод, караул – снова недоспать, наутро опять на плац – учения, смотр. А, не приведи господь, полкового командира принесет, тот вообще парад учинит, тогда уже не капрал, сам ротный озвереет. Такое начнется – думать жутко. Потом, говорят, начнут учить из пушек стрелять, вот где страх-то. Пушку тоже немец выдумал, чтоб ему в аду на вилах сидеть.

Вон какие-то офицеры скачут, принесла нелегкая. Ротный подскочил, крикнул было что-то, но конный глянул на него сурово, так что ротный сам будто новобранец в струнку вытянулся и честь отдал. Только и долетело обрывком «Тайная канцелярия!». Ой, что будет-то… чего доброго объявят «Слово и дело государево» – так сразу дыба и кнут. Примчался батальонный командир, так его тоже построили. Он что-то объяснил этому страшному… А сзади за тем двое сержантов росту преогромного, не иначе гвардейцы, туда, говорят, берут, в ком три аршина росту. Кулачищи – что твой самовар. Но не сержанты самые страшные, с ним еще один в суконной поддевке, а под ей рубаха красная. Не иначе палач. Действительно, как Тайная канцелярия и чтобы без палача. Нельзя.

* * *

– Господин полковник, имею к вам ордер от его высокопревосходительства генерал-фельдцехмейстера! Согласно таковому ордеру надлежит ваш полк сугубо секретно и спешно перевести в состав вновь учрежденного Бомбардирского корпуса секретных гаубиц! Кроме того, имею особый ордер от Канцелярии тайных и розыскных дел на предмет розыска офицеров голштинской службы и удаления оных от вашего полка.

– Помилосердствуйте, поручик! Да как такое можно! У меня премьер-майор Аллефельд прислан лично наследником-цесаревичем. Я не смею его удалять из полка.

Петенька холодно глянул на потеющего от страха и усердия толстого полковника и холодно поинтересовался:

– Вы оспариваете приказ его высокографского сиятельства Александра Ивановича? Может, мне вас безотлагательно взять за караул и крикнуть «Слово и дело»? Потому как неисполнение прямого приказа есть нарушение артикулов воинских и может караться через расстреляние. У меня надлежащая бумага от Военной коллегии имеется.