Текст книги "Штык-молодец. Суворов против Вашингтона"

Автор книги: Александр Больных

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Да, герр Бомарше, орла видно по полету, автора «Севильского цирюльника» – по остротам. Полагаю, завтра же это будут повторять во всех салонах. Только вы не боитесь, что маркиз вызовет вас на дуэль? – невинно поинтересовался барон. – Сами же говорили, что он форменный мальчишка, а у таких всегда кровь бурлит. Им только дай повод подраться, иначе просто так шпагой махать начнут.

Бомарше несколько прижух, но потом уверенно заявил:

– Не посмеет. Ему сразу укажут, кого трогать можно, а кого нельзя.

– Ну да ладно, – вдруг посерьезнел барон. – Хватит о буянах и дуэлянтах, давайте поговорим о наших делах. Герр Бомарше, мне хотелось бы знать, какую следующую партию ружей вы намерены приобрести, и как будет производиться оплата. В прошлый раз деньги пришли с серьезным опозданием, и мой князь, который имеет интерес в сем деле, высказал сугубое неудовольствие. Видите ли, оплата военных поставок – это дело серьезное, не какая-нибудь там дуэль несчастная.

– Я обещаю вам во всем разобраться, – с честным лицом ответил Бомарше.

– Господин баснописец, – внезапно голос барона стал совершенно ледяным. – Уж потрудитесь, потрудитесь. А то ведь граф де Верженн понятия не имеет, что деньги, французской казной выделенные, странствуют очень причудливыми путями. Из Франции в Испанию, потом обратно во Францию, потом в Голландию, оттуда в Австрийские Нидерланды… И самое интересное, что при каждой перевозке к вашим рукам прилипает малая толика, но суммы-то большие.

– Вы на что намекаете?! – побагровел Бомарше.

– Я никогда и ни на что не намекаю, – барон зло скривился. – Я говорю только то, что знаю наверное. Меня совершенно не интересует высокая политика, Вашингтон там бьет лорда Хау или совсем наоборот, мне важен курс на Лондонской и Амстердамской биржах, скорость оборота денег. Это вам не шуточки какие! Торговля – это вам не война дешевая, запомните, господин стихоплет!

Глава 6

– Ваше Величество, – поклонился граф Панин, – английский посол просит у вас аудиенции.

Екатерина улыбнулась:

– Я даже знаю, о чем он собирается говорить.

– Ваше Величество, на сей раз он хочет передать вам личное послание короля Георга, написанное им собственноручно.

– Да, значит, дела у нашего венценосного брата стали совсем плохи, – усмехнулась Екатерина. – Если он лично начал просьбы писать, похоже, веры в своих генералов уже не осталось совершенно.

– Истинно так, ваше величество, – снова поклонился Панин. – Армия короля Георга в Америке потерпела несколько поражений, поэтому сэр Роберт Ганнинг снова будет просить вас послать русских солдат в Америку. Тем более что ободренные таковыми неуспехами французы тоже намерены ввязаться в американскую авантюру. По донесениям нашего посланника из Парижа, в тамошних салонах только и говорят о возвращении Новой Франции обратно под скипетр короля Людовика.

– Ну, в салонах воевать куда как просто, – снова рассмеялась императрица.

– Вы, как всегда, правы, Ваше Величество, – льстиво улыбнулся Панин. – Но что прикажете ответить сэру Роберту?

– А почему Георг не может набрать армию из собственных подданных?

– Ваше величество, подданные британские, смущаемые речами парламентскими, отказываются идти в армию, говоря, что им нет дела до американских колоний.

– Так взяли бы в рекрутский набор.

– Ваше Величество, нельзя в Англии так делать. У них нет крепостных, потому нельзя и рекрутов брать. Только если кто сам захочет в армии служить, тех и берут.

– Как это так «без крепостных»? – не поняла Екатерина.

– Увы, Ваше Величество, злонравные плоды так называемой Хартии вольностей, подписанной некогда одним из королей в минуту слабости. Если дать подлому народу вольности, потом дело кончится не только смутой, но даже революцией. Король Карл головой заплатил за слабость своих пращуров. Устои самодержавия должно хранить неколебимо, любая слабость здесь ведет к гибели, – твердо заявил Панин. – Так что извольте ответить сэру Роберту.

– А ничего пока отвечать не следует, Никита Иванович, – немного подумав, ответила Екатерина. – Я еще ничего не решила, вот когда дело будет ясным до самого конца, тогда я дам аудиенцию. Пока нет! – твердо закончила она. – И письмо Георга подождет, это мы ему нужны, а не наоборот, проситель всегда должен дожидаться. Английский король – превосходный гражданин, добрый супруг, отец и брат. Такой человек не может остаться равнодушным к смерти сестры, хотя бы ничего не стоящей, и я готова держать пари, что потеря сестры причинила ему больше горя, нежели поражение его армии в Америке. Вы знаете – его прекрасные подданные тяготятся им и даже часто. И не будем мы действовать за него.

Панин согнулся в очередном верноподданническом поклоне и отбыл.

– Ну а ты что скажешь, князь Григорий Александрович? – спросила императрица неслышно появившегося Потемкина.

Тот покачал головой и вздохнул.

– Свет мой Катенька, это очень сложная проблема. Я ведь уже говорил, что нам совершенно не с руки ввязываться в дела американские. Где та проклятая Америка, а где мы? Нас все это никак не трогает. В конце концов, какой прок с Америки? Поставляют они Англии табак да лес, меха еще. Так, слава богу, этого добра и у нас полным-полно. Вот представь себе на минуту, что стала ты, кроме всего прочего, императрицей Америки. Ну и что? Одни только дополнительные хлопоты и расходы, не говоря уже о том, что дотуда три тысячи верст по океану. А у нас казна, слава богу, исправна, подати поступают вовремя, стараниями Никиты Демидова торговля внешняя процветает, пошлины берем великие, но и то англичане с французами дерутся за демидовский железный товар. Кстати, матушка, надо бы Никиту Акинфича как-то отличить. Его радением наше государство скоро мастерской Европы называть начнут. Кстати, в пример бы иным поставить, не просто там пеньку да лес поставлять надо, но изделия искусные, как то Демидов делает. И прибыль втрое, если не впятеро пойдет.

– Ах, милый Гриша, ты меня ну совсем утомил делами торговыми. Не женское это дело… – томно произнесла Екатерина, потупив глаза.

Лукавила императрица, ох как лукавила. В те самые дни посол английский писал: «В абсолютной монархии буквально все зависит от благорасположения и личности монарха. Екатерина имеет совершенно мужской ум. Ее отличают последовательность в составлении планов и отвага в их исполнении». Князь Григорий давно знал эти черты своей любимой и потому без боязни говорил с ней о самых сложных делах государственных, это не императрица Елизавета и уж тем более не Анна. Даже он не рисковал употреблять свое влияние к свершению дел империи, предпочитая взывать к разуму и твердой воле императрицы. Да и не получилось бы ничего. Россия – это вам не Франция, где политика вершится в салоне да в постели королевской.

– Ах, моя царица, для меня ты всегда была и останешься самой любимой, самой желанной женщиной, но для других ты императрица, которая с твердостью и разумом владык великого Рима решает судьбы стран и народов.

– Ты бессовестный льстец.

– Тебе уже и правду сказать нельзя, сразу почитают низким ласкателем и угодником, – притворно вздохнул Потемкин.

– Так ты полагаешь, что следовало бы Никите Акинфичу какой титул дать?

– Именно, негоже получится, если он у итальянского князя какое-нибудь Сан-Донато, прости господи, купит, да итальянским дворянином обзовется. А так ему честь, да еще прочнее к делам российским привяжешь. Ему денег не надобно, сам в них купается, ему сейчас важны почет да уважение, чтобы не мог какой-нибудь ярыжка приказной, который Рюриковичам седьмая вода на киселе, на него свысока смотреть. А он и тебе, и России этот титул сполна от служит, получше иных родовитых.

– Быть по сему! – решила Екатерина. – Подготовь, Гриша, именной указ правительствующему сенату о возведении Никиты Акинфича Демидова за многие заслуги перед государством и неустанные труды по укреплению мощи империи в графское достоинство. Да скажи господам сенату, что такова моя воля!

– Ты, как всегда, мудра. И я даже не знаю, чем наперед восхищаться, умом ли твоим или красотой, потому что они друг с другом соперничают, и сей момент одно достоинство выше кажется, а в другой момент иное. Вот я и теряюсь.

– Ладно, хватит, князь Григорий, – строго произнесла Екатерина, но видно было, что строгость эта напускная, и похвалы Потемкина ей лестны. – Но что мы будем делать с просьбой короля Георга? Тем более что, видишь, лично даже написал.

Потемкин надолго задумался, и когда императрица уже начала выказывать признаки нетерпения, наконец произнес.

– Нам в этот клубок гадючий, прости господи, соваться не с руки. Это точно. И даже если мы сейчас королю Георгу поможем, завтра он об этом забудет, не промешкав. И все-таки мы свою выгоду здесь поиметь можем. Нет, торговать русскими солдатами и русской кровью негоже. Мы великая империя, а не княжество немецкое, где чихнуть нельзя, потому к соседу улетит. Я так думаю, что солдат Георгу в помощь мы дать можем, но, конечно, не тридцать тысяч, как он просит. Эк, англичанин устроиться захотел – на чужом горбу в рай въехать. Нет, полагаю, хватит там дивизии пехотной, да четырех-пяти полков казачьих. Да и с турками, я полагаю, вскорости снова война начнется, не успокоится султан. Значит, здесь солдаты понадобятся. Притом командиру настрого приказать, что в неподчинение к англичанам он идет, для действий в союзном конкордате, и все решения он сам принимать будет.

– Не пойдет на это король Георг.

– Так нам лучше, проблема исчезнет, не возникнув.

– Ну а если согласится, какая нам в том выгода?

– Разумеется, деньги брать мы не будем, – решительно произнес Потемкин. – Пусть он немцев покупает, те продаться готовы за медную полушку. Нет, мы потребуем от него выделить нам соразмерные территории в Америке.

– Но ты же сам говорил, что нам Америка не нужна.

– Говорил, и снова повторю. Но, свет сердца моего, правителям должно думать не только о сем дне, но и на годы вперед. Отношения с Англией не вчера начались, и не завтра закончатся. Те земли, которые мы в Америке получим, станут нашей козырной картой во всех будущих переговорах с англичанами. Не для того они французов из Америки выживали, чтобы русских пустить. Вот только воевать с нами они так прямо не станут, ведь не полезли же они в Новую Испанию? Нет. Просто мы в нужный момент сумеем продать эти свои новые владения впятеро дороже, чем сегодня возьмем. Король Георг сейчас похож на банкрота, который по дешевке раздает имущество свое, мы и подберем. А обратно продадим по настоящей цене, и цепляться за ненужное не станем. Хотя пока я сам не знаю, что потребовать можно будет, но, полагаю, свет мой, то решать придется уже наследнику Павлу Петровичу, если не детям его. Повторю, однако: могущество империи строится на века, а не токмо на завтрашний день, как некоторые полагают.

– Но это нехорошо… Получится, что мы все равно солдатами попусту рискуем.

– Нет, Катенька. Они пойдут сражаться за благо империи, а не за грязное английское золото. Да к тому же я опасение имею, как бы скверная зараза народоправства на Европу не распространилась. Надобно сию змею давить всюду, где только видишь. А то нагуляются наши дворяне по заграницам, наездятся, дурного духа нахватаются.

– На то есть Секретная экспедиция.

– Не уверен, матушка, справится ли она. Покойный граф Шувалов, дурной был человек, прости господи, но крамолу каленым железом выжигал. А Шешковский только дурью занимается, проку от него немного, скорее вред. Так что язву надобно прижигать каленым железом там, где она возникнет, не допуская распространения болезни.

– Да, мудрено ты, Гришенька, навертел, как бы самому не запутаться в собственных хитростях, – покачала головой Екатерина. – И кого же ты поставишь командовать сим корпусом? Граф Румянцев нам здесь потребен будет, потому сам сказал – к войне с турками готовиться надо.

– Есть у меня на примете один генерал, – весело рассмеялся Потемкин. – Отменный вояка и склочник первостатейный, со всеми перессориться успел. Даже и не знаю, кого он пока еще не обидел, или кто на него сам не обиделся. Хотя повторю: воюет он знатно, этого у него не отнимешь.

– Кажется, я догадываюсь, о ком ты говоришь, – улыбнулась Екатерина.

– О нем, матушка, о нем, родимом. Генерал-поручик Суворов отменно показал себя и в прошлой войне турецкой, и во время польского смятения. Но там он насмерть разругался с генералом Каменским, а здесь генерал Веймарн даже рапорт по команде подал о самоуправстве. Я, правда, хода тому рапорту не дал, но никуда не выкинул, лежит, дожидается своего часа. Быв послан в Крым, рассорился с князем Прозоровским, каковой являлся начальником. Суворов, тяготился своим подчиненным положением и старался из него выйти, а Прозоровский делая вид, будто ему все равно, в сущности оскорблялся тенденциями Суворова и выставлял их на вид. «Не в жалобу, а единственно из усердия к службе прошу повеления, чтобы генерал-поручик Суворов, если не захочет рапортовать (чего и не требую), то записки об обращениях и намерениях своих посылал бы», – писал князь. Он имел преимущество перед Суворовым по отвесу списочного старшинства, а Суворов того не терпит. Ну и там место имело темное дело с генералом Нащокиным. Граф Румянцев писал, якобы они до того повздорили, что до рукоприкладства дошло, а как Воин Воинович человек корпулентный, то пострадал Александр Васильевич. Да при всем при том он даже графа Петра Александровича Румянцева, который везде и всюду за него заступается и ему протежирует, ни в грош не ставит. Куда Суворов ни попадет – всюду склока и скандал, не в отца пошел. Так что, матушка, лучше всего отправить его туда, где над ним начальников не будет. И пусть уже на его норов английские милорды жалуются.

– Ну ты хитер, князь Григорий, ох хитер. Змей.

– Нет, матушка, я просто думаю, как каждого человека с наибольшей пользой употребить. Генерал-поручик Суворов воевать умеет. Когда он отличится в кампании американской, мы сможем его в звании повысить или еще что. И уже не в подчиненном положении дальше воевать будет, а командиром армии поставим. Но все едино – не давать ему заноситься и держать надо в строгости. Иногда единство и согласие армии важнее таланта воинского.

– Быть по сему, – подвела итог Екатерина. – Готовь указы по Военному ведомству, Гриша. Посмотрим, что Суворов в Америке сделать сумеет.

– Кстати, Катенька, полагаю необходимым выдать Суворову для приобретения продовольствия и снаряда воинского на месте известную сумму. Хотя англичане и пообещают, наверное, снабжать наши войска всем потребным, но только не верю я им. Обманут.

– А не пропадут ли те деньги? – с сомнением протянула Екатерина.

– Ну, матушка, не знаешь ты эту семейку. Папенька Василий Иванович, куда как прижимист, каждая копейка на счету, ведь его стараниями Пруссия и Померания тебе золото в казну несут. А сын здесь весь в отца, когда бы не больше. Тот прижимист, а этот скупенек, точно говорю.

– Ну тогда, конечно, дадим, – рассмеялась Екатерина.

* * *

Нет, все-таки через акиян плавать – избави бог от такой напасти русского человека. Куда ни глянь – повсюду одна вода, ширше любой реки, так мало же того, она ведь еще соленая, стервь. Заплеснет на корапь, почерпнешь в горсть, и ну плеваться. Горечь сплошная и гадость. Не иначе как немец проклятый в море соли насыпал, немец – он такой, от него любой пакости ждать можно. Везут нас за акиян американских немцев бить, потому как все наподряд бунтовщики и смутьяны, и присягу свою сполнять не хотят. Нас их благородие господин прапорщик так и говорили: «Ежели, братцы, если услышите, как кто противу царя бунтовать призывает, навроде Емельки окаянного, так бейте тому морду нещадно и волоките по начальству. Лично тому рупь серебром положу за каждого смутьяна и отличу особо. Потому как ежели противу власти бунтовать, так оно гиль и разор выйдет». Прав их благородие, ох как прав. Чего получилось, когда Емелька поганый по городам да селам прошелся? Всюду пожар да запустение. Наверняка Емельку немцы подкупили, чтобы Руси-матушке ослабление сделать.

Плохо на кораблях, очень плохо. Почитай, целый месяц сидишь ровно как в остроге. Что с того, что раз в день дозволяют наверх подняться, воздухом подышать? На ихнем корабле не повернешься, чуть что матросы рычат. Добро бы еще понять, что они там говорят, так и то не понять, все агличане как есть. «Прогибит да прогибит». Кого пригубит?! Зачем пригубит? Ведь и не нальют ничего. Только в зубы норовят заехать, ежели что потрогаешь. Правда, можно и в ответ дать. Капрал говорил, что нельзя, потому как союзники нынче, ну да нам што? Союзник – не союзник, а в зубы нельзя. Да и сам капрал одного хорошо приласкал по загривку, долго агличан тот кувыркался. Потом ихний офицер прибежал к прапорщику жаловаться, но их благородие человек справедливый, никого в обиду не дал, заступился. Зато потом долго выговаривал. Дурни, говорит, вы лапотные! Зачем морды били на виду у аглицких офицеров?! Ну достал он тебя, дай сдачи, токмо чтобы никто не видел. Пусть потом доказывает, что не сам рылом об мачту приложился. В общем, ругают нас их благородие, а у самого глаза смеются. Ежели, говорят, кто еще попадется, того выпороть прикажу, а коли не попадется – так и суда нет.

Оно, конечно, тех агличан понять могем запросто. Нам вон всего месяц плыть, и то света белого не взвидели, а они, бедные, на своих лоханках так и живут. Да если бы просто живут, так ведь их по мачтам гоняют, они ровно белки по елке вверх да вниз сигают. Голову задерешь, где они там сидят, так и кружится, смотреть страшно. Ежели сверху упадешь, костей точно не собрать будет. Наверняка немец хитрый эти мачты выдумал. Офицеры у них тоже звери форменные. Давеча показали, как матросиков порют. Ну, не приведи кому так попасться, у нас не в пример легче. Плетку, как их благородие говорили, о девяти хвостах они кошкой прозывают. И точно – кошка она и есть. Как ударят, так ровно когтями по спине провели, клочья мяса летят. У матросов все спины изодраны. Нет, их благородие если кого и прикажут наказать, так обычно десять батогов – и все! Да и редко такое бывает, нужно уж совсем провиниться, чтобы заработать.

Ладно, плывем, значит, плывем, энтому морю-акияну конца и края нет. Кормят опять же плохо. Вода вскорости стала совсем протухлая, мясо воняет, в сухарях червяки завелись. Ну, мы народ привычный, если начальство приказало – значит терпи и пикнуть не моги. А казакам куда как хуже. Казак, он ведь человек вольный, к дисциплине нет у него привычки. Но другое хуже – у них ведь кони, вот кому совсем плохо приходится. Человек что, человеку прикажешь, он и терпит. А как животине объяснить, за что они страдают? Вот и мрут бедняги. Казаки ворчат, однако ж тоже про себя больше, потому как командиром Ляксандру Василича Суворова поставили. У него не забалуешь. Об солдатах своих заботится, ровно отец родной, но и спрашивает ровно отец. Это тебе не их благородие господин прапорщик, которые по молодости лет многое прощают. Нет, господин генерал-поручик уже службу поняли, знают, что нашего брата баловать нельзя. Но солдата блюдет – распоряжением генерал-поручика кажную субботу по чарке выдают. Благодатно-то как!

Главное же, как господин прапорщик обсказали, потом будет. Вот привезут нас в страну Америку, где тамошние немцы бунтовать противу своего царя надумали, там, говорят, главное начнется. Нет, противу царя бунтовать – дело последнее, даже если царь аглицкий, потому как царь есть миропомазанное величие, власть верховная. Он за всем в своей земле следит, порядки улаживает, о людишках заботится, потому как ежели не он – так кто? Он в ответе перед богом за свою державу, и ежели кто противу царской власти выступает, значит, самому богу напоперек идет. Это ведь немцы американские говорят, что им царя ненадобно, они сами, мол свои дела управлять будут. Тьфу на них, поганцев! Даже молятся не по-нашему, хотя вроде как и в Христа веруют. Но кирка ихняя – совсем не наша церковь благолепная, и пастор ровно треска сушеная, видывали таких, когда в Пруссию походом ходили, короля Фридриха бить. Он ведь, негодяй немецкий, вздумал матушке-государыне препоны строить, вот и наказали его по заслугам.

А когда накажем американских немцев, так жисть начнется вообще сладкая. Их благородие наверное сказали, что ежели кто захочет, тот могет в стране Америке насовсем остаться. Землицу выделят, потому как там земли пустой немеряно. Женку, само собой найдут, но не то главное. Кажный – ты понимаешь! – кажный получит по десять черных в крепость себе, они будут тебе землю пахать и за скотом ходить! Ну, черный и черный, какое тебе дело, арапы такие прозываются. Видели мы их, когда турка воевали. Черен, стервь, как смертный грех, потому как душа в нем не христианская. Значит, ни с какой стороны не есть человек, значит, ему сам господь бог такую планиду определил в крепости у людей быть. Арапы они арапы и есть, навроде турков, токмо хужее еще. Той же магометанской веры поганой. Алла, бусмилла – слыхал, как они визжат, когда на наши кареи бросаются? Только шалишь, турка проклятый, противу русского штыка нет у тебя способа! Так вот, в той Америке энтих арапов – что посеяно, они там американским немцам прислуживают, что не есть по-христиански. Вот когда они мое поле пахать начнут, тогда все будет по закону и по правде, я даже их крестить могу. Не дам душам поганым погибнуть во тьме безвестной. И представляешь, сам себе помещик стану! Сам своих крепостных пороть буду! Это же какая жисть начнется! Да за это я любому глотку перегрызу, не то что там штыком или еще чего. Нет, дело понятное, военное, погибнуть тоже можно, только ведь у Ляксандры Василича любое сражение почти без потерь обходилось. И таперича я знаю, за что драться буду, не за пенсион в инвалидном доме, а за жисть сладкую.

Ну, немцы американские, не надо было противу своего царя бунтовать! Пожалеете, ох как пожалеете!

* * *

Сонный Чарлстаун внезапно взбурлил. Собственно, даже приход небольшой армии лорда Корнуоллиса перевернул сонную жизнь городка, хоть и был он столицей Южной Каролины. Кстати, его жители страшно обижались, когда город путали с ничтожным пригородом Бостона. Мы – столица, прямо-таки было написано на их лицах. Просто слишком много городов в Америке носили имена британских королей – Чарлстауны да Джорджтауны, куда ни глянь.

И вот в порт Чарлстауна прибыл огромный конвой, доставивший русскую армию. Наверное, землетрясение произвело бы меньший эффект, тем более что появления русских никто не ждал. Когда требовалось, офицеры и чиновники Его Британского Величества умели молчать, словно камень. Впрочем, те горожане, которые втайне числили себя патриотами, приуныли. Было совершенно понятно, что русская императрица прислала солдат явно не для прогулки увеселительной, и они будут давить свободу ничуть не менее усердно, чем красные мундиры, а то и более. Вон, гессенские наемники уже успели отличиться, правда, не в боях. Генерал Вашингтон крепко потрепал их при Трентоне и Принстоне, за что гессенцы начали мстить мирному обывателю. Фермы жгли, насиловали женщин, грабежами не гнушались. На все претензии лорд Хау и лорд Корнуолис только руками разводили – это война, господа. Вы сами подняли мятеж, вы поддерживаете Континентальную армию, так что не обижайтесь. А тут еще это отродье адово полковник Тэрлтон со своим легионом. И вот русские прибыли. Конец света близок.

Про русских мирные жители Чарлстауна почти что ничего не знали, большинство даже не подозревало, что есть такая страна Россия. Лишь самые просвещенные утверждали, и то не слишком уверенно, что русские ездят верхом на медведях и едят сырое мясо, а в России всегда лежит снег. При этом они ссылались на совершенно достоверные мемуары барона фон Мюнхгаузена, которому привелось служить в России. Он даже задушил голыми руками волка-людоеда прямо в тронной хижине их императрицы.

Но, к изумлению добрых американцев, русские офицеры оказались изящны и благовоспитанны, их зеленые мундиры сверкали золотым шитьем, звездами и крестами орденов. Нижние чины, чины, измученные до полусмерти долгим переходом через океан, тоже не причинили никакого беспокойства, а сразу удалились за город, где вырос палаточный лагерь для всей армии. Впрочем, офицеры все-таки предпочитали жить в домах, и за все расплачивались звонким золотом. Червонцы и империалы быстро превратили Чарлстаун в некое подобие земного рая, слухи о котором разлетелись по всему штату и его окрестностям, на зависть Северной Каролине и Виргинии. Собственно, зачем бунтовать, если так платят? Веселые дома трудились с повышенной нагрузкой, ведь русские офицеры были молоды и полны сил, потому злые языки говорили, что даже добропорядочные американские жены частенько заводили шашни с «рашен боярс», а мужья делали вид, что решительно ни о чем не догадываются. Нет, эти были совсем не то, что скупые англичане.

Единственным недостатком русских было то, что почти никто из них не знал английского языка. На немецком и французском большинство офицеров говорило гораздо лучше самих американцев, но вот английским владели только трое или четверо офицеров из штаба генерала Сувары. Он тоже оказался совсем не таким, каким следовало быть генералу, во всяком случае, Хау, Корнуолис, Клинтон, Бургойн на него совсем не походили. Полные, важные, медлительные в поступках и мыслях, они олицетворяли собой британскую армию, такую же толстую, медлительную, методичную и несокрушимую. И невольно думалось: а что если русская армия похожа на своего командира и окажется такой же стремительной и резкой? Щуплый седоватый генерал летал повсюду, успевая и строевой смотр учинить, и с интендантскими поставками разобраться.

Здесь добрых американцев ожидал еще один сюрприз. На третий день по прибытии в ассамблее штата Южная Каролина и городском собрании Чарлстауна был оглашен приказ русского командующего. «Мы призываем жителей территорий американских не оставлять своих мирных занятий и не чинить препятствий войскам российским. В таковом случае целостности жизни и имущества всех обывателей будет гарантирована честь короны российской. Настоящим же предлагается поставлять армии потребные съестные припасы и другие нужные вещи за получаемую тотчас наличными деньгами плату. Напротив, я, со своей стороны, всех и каждого крепко обнадеживаю, что ежели бы паче лучшего чаяния, состоящие под моею командою войска подали им иногда какую причину к жалобам или неисправностью платежа или другими какими беспорядками, а паче обидою и насильством, то в сих случаях может всякий ко мне прямо явиться, не токмо для немедленного удовлетворения, но и для строгого взыскания в том виновных». После этого люди как-то невольно начали задумываться: а так ли плохо живется под державным скипетром, только не английским, разумеется.

Впрочем, жители Чарлстауна в некоторых своих ожиданиях не обманулись, потому что когда начали выгружаться казачьи полки, зеваки прямо-таки шарахнулись от причала. Косматые, бородатые, дикие. Ну просто настоящие людоеды. И вооружены по-странному – помимо ружей и сабель длинные пики, в Америке невиданные. Хотя, кое-кто из выезжавших в Европу говорил, что тамошние уланы тоже имеют пики, им мало кто верил. Вообще, где та Европа и существует ли она вообще? Правда, вконец американцев в состояние столбняка повергло то, что одним из полков казачьих командовал офицер по фамилии Лотар-Арно Генрих Фрайхерр фон Гогенлоэ-Липпертцу Роттефельс, оказавшийся вдобавок к казачьему мундиру немецким бароном. Такого не может быть просто потому, что быть не может.

Но главное впечатление было общим – теперь для Континентальной армии наступают тяжелые дни. Даром, что ли, лорд Хау в своей прокламации (англичане успели перенять эту американскую привычку) торжественно провозгласил: «Корпус из десяти тысяч боеспособных русских солдат гарантирует Великобритании военный успех в предстоящей кампании».