Текст книги "Любовь больше, чем правда"
Автор книги: Александр Ермак
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
11.“У всех на экранах ”
– Жми кнопку, Марфа…
– Жму, Фомушка, жму…
Старушка торжественно включила отремонтированный намедни аппарат и посетовала появившемуся на экране Константину:
– Наконец-то, родной наш. Как же нам тебя не хватало, сыночек…
– Да уж, – вздохнул старичок, – месяц без «обезьянки» – это не шутка. Скажи кому – не поверят… Как-растак почетным пенсионерам прожить в такой нелегкой ситуации без телевизора. Да ради чего же тогда мы всю жизнь на стройке надрывались. В пургу, в дождь, в солнцепек кирпич с панелью клали и так, и сяк. И вдоль язви его в душу, и поперек. Фундаментов одних сколько сложили. Стеночек и тонких, и толстых сколько вывели. А крыши, крыши какие покрыли! Каждому бы нашу крышу, так и все в порядке было б в энтом царстве-государстве. Ты посмотри, какие нынче у контор крыши. Тьфу, одним словом, а не крыши. И за что только люди деньги платят…
– Ладно, Фомушка, не причитай, – потянула его супруга за форменный строительный рукав, – Теперь-то уж оторвемся…
– Оторвемся-оторвемся, – согласился душой бодрячок, – На всю катушку оторвемся. Тащи все, что есть в печи. По такому-то случаю…
Марфа со счастливой улыбкой обернулась на кухню и обратно. Вкатила в комнату ящик пива «Два гиббона». Внесла несколько пакетов любимых крекеров «Обезьяньи лепешечки».
– Оторвемся, Марфуша, – прижал Фома жену к груди и сделал первый блаженный глоток из бутылки:
– Не пиво, а божья роса… Кабы у нас еще и дома все в порядке…
– Да и лепешечки, как всегда хороши. Хрустящие, душистые. К ним бы еще… – поддакнула Марфа и, не отрывая взгляда от экрана, смахнула подобающую слезу.
А на экране наступал критический момент. Участница – конопатая брюнетка с Ново-Пелагейских островов – робко вложила свою руку в первый ящик.
– Не в этом…, – не веря, махнул рукой Фома, – Нас на мякине не проведешь. Личико-то у нее благостное. Наверное, какого-нибудь песца погладила…
– И не в этом, – хрустнула чем-то Марфа, – Ишь глазенки как вытаращила. Там ежик, наверное, без головы без ножек. А может быть просто тушка…
– Смотри, смотри Марфа, – вскричал вдруг Фома, – Туда смотри, на группу поддержки. Это же…
– Катя, – перекрестилась Марфа, – не может быть…
– Это точно, точно она. Катюша… Деточка…
– Какая красивая сука, – восторгался Большой олень, глядя на экран в своем кабинете, – ей бы ее…
До своего нынешнего назначения, благодаря редкому и почетному имени, десять лет провел он главой местной администрации лафландского архипелага Тоскадуй. В его полном распоряжении были неполные пятьсот тысяч квадратных километров снежной пустыни. На этих подведомственных площадях жили по переписи два стада оленей, тридцать оленеводов, пятнадцать волков, три белых медведя. И не было там ни одного телевизора. Только радиоприемник, послушать который удавалось реже некуда.
День за днем сидел Большой олень в своем административном чуме, ожидая у динамика новостей с большой земли. И пару раз за год, когда чуть затихали постоянные метели, до него доносился слабый радиовяк: «Человек вырастил на Луне первый огурец… Ученые предвещают повальную полигамию…На Севере Лафландии ожидается метель…»
Он пытался крепить свой дух. Долбил полынью и нырял туда. Совершал пешие марш-броски по двадцать-тридцать километров в день в полной административной выкладке, то есть с портфелем и набором печатей. Отжимался с вяленым тюленем на плечах. Ничего не помогало. Врожденная мысль дротиком пронзала его увесистый мозг. Не давала покоя, не смотря ни на какие физические нагрузки. Большой олень был рожден думать, а не разводить бюрократию за полярным кругом.
И в одну очередную шестимесячную ночь он взревел-таки четвертым местным медведем. Превысив служебные полномочия и использовав в личных целях нескольких оленей, добрался по льду до ближайшего материкового магазина. И уже через три месяца сидел в своем чуме над самоучителем братского языка.
Других самоучителей в тот день в магазине не оказалось. Но ему было все равно. Большой олень был уверен, что только непомерное учение выведет его из темной простуженной могилы в лихорадочный высший свет.
Ой, как нелегок был братский язык. Падежи, склонения, исключения. День и ночь, как заклинание читал Б.О. свои молитвы: «жи» и «ши» пиши через и…», “рос/раст”, “гор/гар”, «Стеклянный, оловянный, деревянный…»
Через два года ежедневных четырнадцатичасовых занятий великим и могучим братским языком специфичные знания из Большого оленя полились через край, и тогда он послал на большую землю большую статью для большого филологического журнала, претенциозно назвав ее «О некоторых больших несообразностях в братском языке».
Статью напечатали на удивление. А еще через три года нежданно-негаданно Большой олень был приглашен на первую в его жизни лингвистическую конференцию. И еще через пятилетку был официально признан лучшим знатоком братского языка.
Когда же перманентная экономическая война с братьями как бы закончилась, то кого, как не его – знатока такого – было направить на улучшения всякого рода отношений. Так Большой олень и вырвался из пожизненной ссылки. Так и стал и официальным, и полномочным, и чрезвычайным…
И все пошло как по писанному: небоскребы, полдники, фестивали…, цветы, мрамор, панбархат… Но иногда он все же тосковал по своему административному, удаленному от шума городского чуму. Думал, что, наверное, неплохо было бы там на настоящих моржовых шкурах оттянуться месячишко другой с какой-нибудь вот такой вот братской сукой.
И Большой Олень, глядя на экран, раскатал губы по полной программе. Представил себе, как Катя в заячьем комбидрессе, горячая, тускло блестящая в лучах костра, подносит ему копыто медвежьей крови. Он медленно пьет соленую вязкую жижу. Чувствует, как эта кровь бросается ему в голову. А Катя намазывает его тело тюленьим жиром. Сидящий за ширмой шаман все чаще и чаще бьет в бубен…
– И зачем я эта девочка убрал? – заехал под дых телевизору Зураб. – Не заработал на ней ничего. Ни одна копеечка. Только два поцелуй. А кто-то другой эта девочка сейчас имеет… Имеет и имеет… Имеет и имеет… Шалава…
Всю жизнь за сотни километров от столицы и за тысячи от Лафландии Зураб мечтал выбиться вверх, прославить свой род потомственных среднегорных чабанов. И с самого детства шаг за шагом продвигался он к заветной цели.
Не так, что ли, посаженая голова его отторгала знания. Но три барана, случайно забредших в его объятия, помогли Зурабу получить аттестат о среднем образовании. И тогда, на выпускном вечере в караван-сарае он понял, что не надо в жизни делать ничего. Ни хорошего, ни плохого. Никому и никогда. Нужно просто пошире расставлять руки в подходящий момент, и тогда все само к тебе приплывет.
Когда, осознав сию мудрость, он вышел на улицу, то тут же к нему в объятия угодил зубной врач вместе со своей лицензией. И как следствие, два последующих года Зураб дробил зубы и крушил челюсти. По ночам же отдыхал, вскрывая скальпелем карманные опухоли припозднившихся прохожих.
Сколотив необходимый капиталец, Зураб переехал в заповедную столицу и перешел на плановые ночные операции. И хотя количество смертельных исходов было необычайно высоко, попавший в его объятия районный инспектор общественного питания все же предоставил Зурабу лицензию на управление рестораном:
– Извини, но местный зубной бизнес мне не подвластен…
Так, практически сам собой и появился клуб неспешного высококультурного обслуживания «Дипломат». Зураб, вполне нашедший себя, зажил себе по существу достойно и миролюбиво.
В полном согласии со своей мечтой, выходец из средних гор приобрел животик, пять любовниц, десять шелковых ковров, две кредитные карточки, бассейн с баней и одного маленького наследника пока.
Его чабанский род гордился им. Соседние рода завидовали. И приезжали погордиться и позавидовать в гости. Хотя и по очереди, но на месяц или на два.
Каждый вечер девушки исполняли перед ним и перед гостями занятный танец “канкан”. И засыпая после жирного плова и чашки мутной араки на мягчайших коврах, обнимая то третью, то четвертую, Зураб сладко думал: «Вот оно – мужское счастье…»
Но так продолжалось недолго. Катя! Эта девушка стала новой и еще более беспредельной мечтой. Она затмевала даже Чикиту – эту светско-бомбо-сексуальную постоялицу журнальных обложек.
Зураб заприметил Катю еще тогда, когда брал ее на работу. Но его сразу же вынудили проститься с нею. А теперь она так расцвела на телеэкране.
Плоть его распалялась. Стоило Зурабу только на мгновение прикрыть глаза, только моргнуть, как Катя перемещалась из телевизора на заднее сидение его лимузина. Такая вся белокурая и в красном корсете, и в черных туфлях.
На левом переднем сидении представлял себе Зураб серебряное ведро черной икры. На правом – ящик самого дорогого, уже оплаченного кем-то из дипломатов шампанского. И он – Зураб, сидящий рядом с Катей, стреляет пробками сквозь амбразуры приоткрытых бронированных окон. Стреляет в прохожих. Но чаще стреляет во всяких там дипломатов, кладущих глаз на собственность чужого государства.
Двумя выстрелами замочив Большого оленя, он льет шампанское на голову Кати, на ее плечи, на грудь, на бедра, на жадно распахнутые губы…
И Зураб не на шутку зверел от таких фантазий. В его бритую голову коварно закрался серьезный план. Но исполнение этой чудовищной задумки джигит отложил до подходящего момента…
– В ней сам дьявол, – в свою очередь вперился в келейный телевизор Отец Прокопий. – Мне придется потрудиться, чтобы она не овладела умом и телом молодежи. Если что, то пожертвую собой, но спасу мир от этой сладострастной заразы.
И без особого труда, даже где-то с легкостью телезритель от церкви вспомнил, как на протяжении всей его святой миссии порочные девы пытались завладеть им. Как во время детских молитв девчонки задирали перед ним юбки, раскрывая ему таким образом свои несметные сокровища. Как в отрочестве они показывали ему из кустов свои немятые еще груди. Как в зрелом возрасте прихожанки исповедовали сексуальную неудовлетворенность и призывали в помощь его священную плоть.
Но Прокопий, выросший при монастыре, свято блюл категоричные заповеди. Где бы, с кем бы и в чем бы его ни заставали, он никогда не допускал никаких отклонений от небесной догмы. И потому с особенным ожесточением читал молитвы, а также вдоль и поперек кропил эрофильмы, публичные дома и библиотеки, распространяющие мирской грех в геометрической прогрессии.
И сейчас, глянув еще разок на телевизор, Отец Прокопий поднатужился и окропил-таки голубой экран святой как слеза ребенка струей…
– Да это же та самая официантка, – ткнула пальцем в телевизор Долорес, – Мойша, посмотри-ка на эту путу…
– Все в мире относительно, дорогая, – откликнулся из-за биржевой сводки супруг, – Вчера – пута, сегодня – звезда, идол. Да-да, я абсолютно точно это знаю. И, увы, такова тактика относительности. Кто знает, как оно все обернется дальше: сегодня – звезда, завтра – пута, отбросы, невеста всего рабочего квартала…
Долорес с необоснованной надеждой вздохнула:
– Как бы я хотела, чтоб эта твоя тактика все расставила по своим местам…
Супруг, привыкший ко всякому развитию дел, затянул было спич:
– Все мы таки ходим под тактикой относительности. Вчера…
Жена, однако, оборвала его как старый шнурок:
– Заткнись, “мой Ша”. Ты только посмотри на нее. Бесстыжая дрянь…
Мойша снял очки размером в двадцать четыре минимальные зарплаты и послушно уткнулся в экран.
– Я сказала: смотри, а не пялься…
– Хорошо, хорошо, о, «моя целомудренная Соль», – надел очки Мойша и вновь скрылся за сводкой.
Там он блаженно закрыл глаза, восстанавливая в памяти фигуральное изображение Кати. С удовольствием вспомнил он и юную, упругую, под завязку наполненную содержанием Долорес. Не без удовольствия вспомнил и относительно юного себя, настойчиво стоящего у кровати умирающего отца.
В один момент отец не выдержал и передал ему шепотом основное свое завещание:
– Делай так, чтобы люди, не смотря на то, что ты делаешь, не смотря на то, как ты это делаешь, любили тебя. И тогда ты не только не спустишь все мое состояние, но и преумножишь его, продавая то, что в принципе невозможно продать, покупая то, что никому не купить…
Вот тогда-то Мойша, закрыв левой рукой глаза отца, правой налил кружку огненной воды осипшему от чтения молитв Отцу Прокопию Святобартерному.
Именно с тех пор они и были неразлей-вода. А по сему Мойшу никогда не терзали угрызения совести за сотворенное им на ювелирном рынке. Отец Святобартерный принимал от Мойши солидные пожертвования и без проблем отпускал ему все грехи, благословлял на новые подвиги против конкурентов. И состояние Капланов росло как на пивных дрожжах.
– Спасибо за совет, папа, – каждый вечер говорил перед сном Мойша в темноту.
Но сейчас он засыпать не торопился. Проковыряв в сводке дырочку, он с интересом следил за творящимся на экране…
– Как здорово поддерживает участниц Катя. Как будто это ее подруги, а не конкурентки…, – удивилась Рони, поглаживающая белье возле телевизора.
– Да, мамочка, она конечно прелесть, но мне сегодня не досмотреть – срочный вызов.
С этими словами Гнудсон поцеловал матушку в черную как антрацит щеку и испарился за порогом.
– Он много потеряет сегодня, – покачала кудрями Рони.
– Он мужчина. А мужчина всю жизнь только и делает, что теряет, – вздохнул в ответ Джони.
– Папа, папа, ты нас потерял? – тут же затеребили отца за рукава и штанины дети – Бобби, Чарли, Кристи и Молли.
Джони не на шутку замахнулся:
– Отвяжитесь, чертовы черномазые дети. Если бы не…
Дети, однако, не смутились:
– Заткни свою дырку, чертов черномазый отец.
– Оставьте черномазого отца в покое, – вмешалась, взмахнув покрасневшим утюгом, Рони, – Давайте лучше досмотрим передачу. А потом все вместе будем играть в настольную «Угадай обезьяну»…
– Ура, ура…, – сразу же по полной отвязались девочки и мальчики, – Будем играть. Сегодня обезьяной будет папа…
– Чертовы черномазые дети, – ворчливо улыбнулся Джони.
Он безумно любил свою семью. Гордился Гнудсоном, который продвинулся на государственной службе и на зависть всем ловил преступников и бабочек. И того и другого у него были уже изрядные коллекции.
«Женить бы еще Гнудсона поскорей», – практически бескорыстно мечтал Джони.
Отец семейства не возражал бы, если любимые детишки поскорей отселились в свои собственные дома, а сам он, как уже настоящий полицейский-пенсионер, беспрепятственно занимался исключительно баскетболом, сексом и пищеварением. С утра и до вечера. А в перерывах пусть себе показывают хоть «Угадай обезьяну», хоть “Забодай козла”.
Но нет ему покоя. Дети не спешат бродяжничать. А ведь могли бы взять пример с отца. В четырнадцать он уже был фаворитом чужих улиц. Два перелома, пятьдесят восемь швов. В двадцать пять – сержант патрульной службы. Вывих, сотрясение и не утешительный, а самый ценный приз – Рони. Она была просто королевой квартала.
«Куда там до нее этой Кате, – думал Джони, – И вообще все современные телезвезды не дотягивают до моей Рони. Размеров двадцать. Не меньше…»
12.“Игра продолжается”
Две недели подряд убитая горем Катя тупо и безотрывно смотрела телевизор: новости, комментарии, спортивные репортажи. Не пропускала и свои передачи, подготовленные на основе ее последних съемок и транслировавшиеся теперь в записи.
Почти ничего не ела и не пила. Глядя на себя позапозавчерашнюю, она вновь и вновь обливалась слезами. Как все у нее было ладненько и складненько. Был классный жених и такая же работа. Какие перспективы открывались. Но вот хорошая жизнь кончилась, так по настоящему и не начавшись.
В тысяча первый раз подумав об этом, Катя поймала себя на мысли, что она не совсем права: “Если жених меня бросил, то работа-то никуда не убежала. Контракты со мной никто не расторгал: ни на съемки, ни спонсорскую рекламу. А то, что придется трудиться под одной крышей с не любящим любимым, так что ж теперь, застрелиться и не жить? Может, я смогу выбросить из сердца Константина, полюбить другого…”
Она понимала, что пытается обмануть саму себя: не хотела Катя любить никого другого, кроме Константина. И все же такой подход взбодрил Катю. Она налила себе вишневого абсента, пригубила и, кажется, вконец обрела себя.
Глянула на календарь:
– Бог мой, как я вовремя оклемалась. Завтра же очередной цикл съемок.
Поутру Катя пришла на телевидение через не могу, наступив решительной и невообразимо стройной ногой на горло собственным чувствам. Да, это было не в ее характере – все бросить на пол дороге, подвести съемочную бригаду, спонсоров и саму себя под монастырь.
«И пусть он видит, что я могу жить даже без него. Даже вопреки ему. Даже не смотря на него в камеру», – думала она, выходя на съемочную площадку.
В этот раз Катя была как никогда великолепна. Во-первых, вынужденные страдания и диета пошли ей на пользу: черты лица стали еще более выразительными, кожа приобрела благородную бледность, глаза блистали.
Во-вторых, наряд нового спонсора шел ей как никакой другой ранее. На Катиных бедрах колыхалась коротенькая спонсорская юбка в виде прозрачного пузырька шампуня. На плечах была пластиковая мини майка с рекламной надписью. Голову украшал фирменный, отвинчивающийся колпачок.
Глаз от нее было не оторвать. Каждому присутствующему мужского пола безудержно хотелось помять или хотя бы подержать этот пузырек-тюбик в своих ладонях. Лишь Константин как бы совсем и не глядел в Катину сторону. Вел себе передачу, ничем не выдавая их бывшего близкого знакомства и тесного, интенсивного сотрудничества.
– И пусть, – шептала она себе, едва сдерживая слезы, – Я докажу, что у меня есть характер. Я смогу и сама распоряжаться своей жизнью…
Катя улыбалась как последняя. Она махала спонсорскими флажками и пластмассовым подолом как первая. Безумно подпрыгивала от неуделанной радости, когда девушка-участница передачи выиграла. В общем, Катя Андреева была на своей высоте. И никто из присутствующих на площадке даже не засомневался и не заподозрил, как глубоко скребут на ее душе черные пречерные кошки.
Катю как обычно поздравляли с удачной съемкой. Говорили комплименты. Выражали надежду. После прежних передач к ней обычно спешил и Константин. Но сегодня он пошел другим путем. Там, у служебного выхода его ждала фешенебельная Чикита Каплан.
– Каков подлец, – возмутилась втихую Катя, – всего ничего прошло, а он уже с другой. Хорошо, что я не привела его в дом родителей. Они бы не пережили еще одного удара в самое сердце…
Ноги у нее ослабли, и она, чтобы не выдать себя, присела на спонсорский стулик. Развернула купленный накануне учебник «Экономические и правовые основы шоу-бизнеса».
Последнее время в общении с деловыми людьми она ощущала нехватку специальных знаний. И все высвободившееся от Пиля время заполняла теперь самообучением.
Однако, сейчас совсем рядом с Константином Катя не могла нормально читать, осмыслять полученную информацию. Она смотрела в книгу, а видела Пиля. И глядя на него продолжала шепотом разговаривать сама с собой:
– А может, он и не уходил от Чикиты? А мне все наврал. И про разрыв с ней? И про отмененную свадьбу? И про ждущего встречи отца? Ведь не зря он столько времени тянул с этой встречей: «отец примет нас только в точно отведенное время». И видимо не случайно мы расстались как раз накануне. Блеф… И эту историю с бутылкой, фотографией и бельем сам подстроил… Значит, и про свою любовь он мне просто-напросто заливал? А я развесила уши, как слониха, и отдалась ему напрасно?
Катя просто окаменела от такого предположения.
А Каплан с Пилем тем временем откровенно целовались и даже разговаривали в перерывах между этим занятием:
– Чикита, ты с такой страстью смотришь на Катю. Как будто это не ненависть, а сама любовь…
– Да, – щелкнула шаловливым языком дочь ювелира, – ты не поверишь, но по-своему я люблю эту девицу. В ней есть нечто близкое мне, что-то похожее. Может быть – характер. Она ведь чуть не добилась своего… Но, разумеется, тебя я, мой милый, люблю больше… За тебя я отдам жизнь. Любую жизнь…
Глаза ее зловеще сверкнули. Губы дернулись, чтобы произнести что-то гневное, гадкое и торжественное. Но Константин вновь заткнул ей рот слащавым поцелуем.
Потом, глядя друг другу в глаза, они нагло улыбались. Как ни сдерживалась Катя, но крупная слеза обиды прошкандыбала по ее щеке.
Девушка попыталась незаметно устранить слезный след. Это у нее получилось. И тогда Катя встала со стульчика и пошла спокойным, ровным шагом от бедра в гримерную. Когда же, приведя себя в порядок, вышла из нее, то ни Константина, ни Чикиты в студии уже не было.
Такая экзекуция повторялась день за днем. Чикита приходила на съемки. Ждала Константина. Потом они целовались на виду у Кати. Под руку или в обнимку покидали съемки.
Глядя на них, Катя не понимала: почему еще не разорвалось ее сердце, и почему она продолжает любить этого фигляра, лжеца, растлителя доверчивых симпатичных девушек.
– Почему? – спрашивала она себя.
И сама себе отвечала:
– Не знаю, ведь надеяться больше не на что.
Катя с грустью находила подтверждение своим мрачным прогнозам в газетах:
– Все кончено, вот уже и “Светская хроника” твердит о том же:
“Официально объявлена дата давно ожидаемого события – бракосочетания Чикиты Каплан и Константина Пиля. Все слухи о внебрачной связи ведущего “Угадай обезьяну” с участницей его передачи Катей Андреевой, как всегда, оказались полностью безосновательными…”
День ненавистной свадьбы неумолимо приближался. Но Катя внешне не подавала и вида, ни в чем не проявляла своего отчаяния. Ее характер, как всегда, помогал ей в этом нелегком деле. Она даже смогла сымитировать легкий роман с помощником главного продюсера.
Когда Чикита и Константин по обыкновению целовались в студии, Катя жеманно хихикала над глупыми шутками своего псевдоизбранника, принимавшего ее расположение за чистую монету.
В этот раз она даже позволила ему погладить себя по пластиковой маечке. И еще делала все возможное, чтобы Пиль и Каплан заметили и оценили такой ее любовный поворот.
Константин, конечно же, и вида не подал, что его такие нежности хоть сколько-нибудь тронули. А вот Чикита отреагировала в один момент весьма неожиданно.
Когда Катя, мило распрощавшись со своим как бы обожателем, двинулась на выход, Чикита стояла у дверей одна. Видимо, жених отлучился по какой-то нужде.
Катя кивнула из вежливости:
– Здравствуйте. Поздравляю с предстоящей свадьбой…
Чикита не только кивнула в ответ, но и придержала ее за уже ранее травмированный локоть:
– А тебя можно поздравить с новым ухажером.
Не успела Катя ответить что-нибудь, как новая старая невеста Пиля добавила ей на ухо:
– Привет от Рыпуло, милочка…
И с этими словами Чикита вытолкнула Катю из студии.
Пузырек-тюбик чуть не покатился по фаянсовым ступеням. В самый последний миг удачи Катя схватилась за кленовые перила и едва удержалась от несвойственного ей нецензурного выражения.
Когда фирменный колпачок ее обернулся, то Чикиты у выхода уже не было. Не было ее и в студии. Так же, как и Костаса.
И тогда, по быстрому поменяв в уборной спонсорское облачение на цивильное, Катя, что было мочи, рванула домой. Прижала растерявшуюся от такого ее напора консьержку:
– Как выглядела подружка, которая заходила в тот раз ко мне? Невысокого роста, раскосая, брюнетка?
– Нет, – отчаянно удивилась молодка, – Та была шатенка. Такая осанистая. Даже солидная. И красивая, как на фотографиях в журналах. Как будто я даже видела ее где-то. И цвет кожи у нее…
– Не продолжайте. Это, конечно же, была Чикита…
Катя бросилась к телефону. Сейчас она позвонит, и все объяснит Константину. И он все поймет и вернется. Но левой рукой она остановила свою правую. Чудовищным напряжением силы воли Катя заставила себя положить телефонную трубку на место:
– Он так легко предал меня. Он ни минуты, ни мгновения не раздумывал, не переживал, не терзался. Значит, он никогда не любил меня. И не любит…
Печальная и опустошенная, отброшенной тенью бродила она по дому, выпивая то чашку чая, то чашу кофе, то стакан спонсорского лимонаду. Благо, добра этого у нее было завались и залейся.
Она включала и выключала телевизор. Заводила музыку. Разглядывала мужчин в журналах. Пробовала курить и тут же бросала. Залезала в ванную. Вылезала. Сушилась. Надевала халат. Выходила на балкон. Возвращалась в комнату. Снимала халат. Залезала в ванную…
Катя нигде не могла найти себе места. Но наконец ее осенило. В очередной раз высохнув, она решительно забралась в кресло и подтянула к себе мешок с посланиями, пришедшими на телевидение в ее адрес.
Первой под руку попалась телеграмма:
«Катя тчк Наша фондовая биржа чутко реагирует твое появление передаче тчк Активность сделок адекватна частоте показа твоей прямо пропорциональной фигуры тчк Не понижай котировки зпт Появляйся чаще и крупным планом тчк гарантируем дивиденды зпт комиссионные тчк председатель совета директоров Косовских»
– Какая интересная телеграмма, – изумилась Катя. Съела спонсорскую конфету и спонсорской же пилочкой для ногтей вскрыла письмо в шикарном розовом конверте:
«Кэт,
Каждый вечер я с нетерпением жду твоего появления в вечернем эфире. Как ты женственна в своих безупречных одеждах. Как ты романтична в движениях. Твой общий вид, а также отдельно бюст, бедра, ах, эти шаловливые бедра, как они возбуждают меня. А когда ты просовываешь руку в дыру ящика, я представляю себе, что ты суешь свои нежные пальчики в мою ширинку…»
– Какая гадость, – плюнула и разорвала письмо Катя. С опаской взяла следующее:
«Дорогая Катя,
Пишет Вам семья фермеров Фейхтвангеров.
С большой любовью весь наш хутор смотрит вашу передачу. Она вдохновляет нас не только на труд и подвиг, но и на стихи на актуальную тему.
Так недавно наш дедушка-агроном сочинил отражающую жизненную ситуацию частушку, которую и высылаем вам с почтением и пожеланиями:
“Мы играли в «угадалки»
С парнями усатыми.
Доигрались: девки все
Как одна – брюхатые…“»
Катя бережно отложила это письмо в сторону. Вскрыла следующее:
«Уважаемая Катерина,
Пишет вам воспитанный и образованный человек. Я не любил раньше «Угадай обезьяну». Эта передача мне казалось верхом пошлости, верхом самого уродливого, что есть в нашей богатейшей культуре. Я даже разбил свой телевизор, а также два телевизора своих родителей и еще три телевизора своих знакомых, выплатив им остаточную стоимость голубых уродцев.
Увы, мой бунт против экспансии вульгарности кончился ничем. Все эти телеманы купили себе новые, простите за каламбур, ящики, и, как ни в чем не бывало, продолжают смотреть телевизионную жвачку для умственно отсталых: шоу, сериалы, спортивные и могильные репортажи.
Они здорово подсели на эту телеиглу. У меня же для дальнейших боевых действий попросту не хватило презренного металла. Я оказался на мели. Но моя голова, мои мозги работали: в один прекрасный день я разработал масштабную акцию, вообще не требующую личного финансирования.
Так, диплом инженера-сантехника позволил мне устроиться на завод, разрабатывающий новейшие телевизоры. Благодаря своей кипучей энергии и неистребимому желанию освободить общество от телерабства, я в считанные месяцы совершил головокружительную карьеру, заняв желанную должность начальника департамента программирования и настройки.
Я потирал руки, доставая из кармана заготовленную, специально разработанную мною на этом же заводе микросхему. Если ее установить, то при выходе в эфир дурнопахнущих программ будут наводиться ужасные помехи. И люди в таком случае будут вынуждены переключаться на канал полезных документальных фильмов, высококультурных проповедей и заповедей.
Но во время первых испытаний я увидел вас. Я засмотрелся на вас – Катя вы Андреева – и понял почему. Дело не в передаче и не в тех, кто ее смотрит. Дело в тех, кто на экране. Вы, Катя, настолько, как и я, окультурены, настолько одухотворены и благообразны, что люди, которые постоянно смотрят «Угадай обезьяну», стали меняться прямо на наших с вами глазах.
Уму не постижимо, но после передач с вашим участием народ попер в книжные магазины. Сегодня покупается не бульварно-криминальное чтиво, а высокоморальная и заставляющая задуматься классика, а также модерн и даже авангард.
И люди не ставят эти книги на полки или в угол. Нет, люди читают. Читают сами, читают своим неграмотным до поры до времени детям. На кухнях, в спальнях, в кабинетах, за столами и под одеялами…
Мой сосед, посмотрев вашу передачу, вылил в унитаз все запасы водки и джина. И добавил, что отныне пьет только тот лимонад, который пьете вы…
Мой друг бросил курить. Теперь он днем и ночью сосет леденцы. Те, название которых было написано на выпуклых частях вашей майки…
Известный в районе бандит Жора-гастролер, увидев вас на экране, пришел с повинной в отделение…
Понятно, что у меня не поднялась рука на вашу добродетель. Ведь и я, благодаря вам, изменился. Был простым дипломированным ассенизатором, а теперь уже сохозяин могущественной фирмы.
Глядя на вас, я растоптал свою микросхему и развеял порошок по ветру.
С нетерпением жду встречи с вами хотя бы и на голубом телеэкране…
Искренне ваш,
Здравко Милошевич»
– Да, я не ошиблась. Я действительно нужна нашему обществу, – гордо поднялась в кресле Катя. И как бы увидела себя со стороны, стоящей во весь рост в огромной открытой машине.
Вот ее медленно везут по главной улице с оркестром. По обеим сторонам с тротуаров ее приветствует огромная толпа взбудораженного телевидением народа.
Люди кричат, размахивают транспарантами и конечностями. С неба летят листовки и дельтапланеристы. И она читает на этих листовках, на транспарантах, на лицах этих добрых отважных людей: «Голосуй за Катю – до зарплаты хватит», «Даешь Катюшу – язви тя в душу», «Слышь, товарищ, не балуй – ты за Катю голосуй», «Ты под наш аплодисмент, Катя, станешь президент…»
И вот она выходит на трибуну. Поднимает руку, требуя тишины. Как по мановению волшебной дирижерской палочки затихают трибуны. Люди готовы внимать каждому ее слову. Миллионы человеков готовы выполнить любой ее самый нечеловечный приказ. И она взволнованно и решительно говорит им с трибуны большого телевизора:
– Дорогие сограждане…
Представив себе такой крестный ход, Катя чертиком подскочила с кресла, февральской вьюгой закружилась по комнатам:
– Я буду, обязательно буду сниматься и дальше. Назло врагам, на пользу святому делу воспитания подрастающего поколения и укрепления нравственных устоев всех слоев нашей необъятной родины. Ведь и я – ее дочь… И Святой Отец укрепит мою веру… Завтра же я получу его высочайшее напутствие…
