Текст книги "Казак на самоходке. «Заживо не сгорели»"

Автор книги: Александр Дронов

Соавторы: Валерий Дронов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Война как работа

Дни и часы, а для меня как командира орудия и ночи, затраченные на боевую учебу, не пропали даром. На командирских занятиях мы вызубрили, как «Отче наш», предназначение 76-мм пушки образца 1902/30 года: уничтожение живой силы, не находящейся за укрытием, борьба с мотомеханизированными средствами противника, подавление огневых средств пехоты, подавление артиллерии и разрушение проволочных заграждений. Расчет постепенно обретал слаженность, мастерство каждого на своем месте, а затем и взаимозаменяемость. На своем опыте убедился, как важно, чтобы не только наводчик, но и заряжающий, и замковой, и подносчик снарядов в любой момент смогли бы стать за панораму орудия и вести огонь. Немало повозились с нами старший по батарее и командир взвода. Расчет в составе шести номеров орудия и трех ездовых в считаные дни стал в строй, в организацию стрельбы в составе батареи мы вписались без особых трудностей.

Познали науку руководства стрельбой. Командир батареи обычно находился на командном пункте, в непосредственной близости к передовой, с ним связист и артиллерийский разведчик. Командир передавал данные стрельбы своему заместителю старшему по батарее, тот выдавал команды взводам. Мы, находясь на закрытой позиции, огневых точек противника не видели, исполняли приказы, пользуясь панорамой. Однако самый ответственный бой – прямая наводка. Команда с КП:

– Четвертому орудию с открытой огневой позиции прямой наводкой уничтожить дзот с пулеметом у переднего края врага. Вот он, твой час, первый самостоятельный, ответственный боевой шаг. Выполним, комбат поддержит: «Молодцы». Не справимся – в лучшем случае будет выказано неудовольствие: «Командовать тебе октябрятами, не боевым орудием» – любимое порицание провинившемуся. И ты уже не командир, а номер расчета, выгонят с кандибобером, а то похуже – объявят трусом. От труса иногда не оставалось и хвоста, того коротенького, которым он обладал. Приказ получен, надо умереть, но выполнить. В струнку вытянись, а сделай.

Старший по батарее ознакомил с основными положениями Боевого устава артиллерии по стрельбе прямой наводкой, показал на крупномасштабной карте, где проходит передний край, месторасположение цели, огневой позиции, остальное забота помкомвзвода разведки. Сошлись боевые дорожки с «красивым старшим сержантом», который два месяца назад привел меня в артиллерию.

– Ба, пехота, здорово! – с некоторой иронией обращается разведчик.

– Здорово, здорово, разведка, – к нему с тем же ответом.

– Вы, оказывается, с одной улицы, – смеется командир, – тогда за дело. – Это означало изучить цель, установить личный контакт и связь с пехотой, выбрать огневую позицию, основную и запасную, определить пути подхода к позиции, место укрытия конной тяги, многое другое.

Немцы тщательно укрыли и замаскировали свою огневую точку, не вели огонь, не допускали никакого хождения. Долго пришлось помороковать, посидеть на наблюдательном пункте командира стрелковой роты, поползать от одной точки наблюдения к другой, пока убедился, что вон тот бугорок и есть «господин дзот». Он предназначался для открытия смертельного, не преодолеваемого для пехоты огня, уничтожить надобно во что бы то ни стало. С закрытой позиции разбить трудно, хитро вмонтирован между холмами, прямая наводка верное средство.

Перешел на свою ОП, и ничего не понимаю: где он, как достать, когда не видишь? Напряг внимание, вспомнил ориентиры, кустики, бугорки, наконец взгляд уперся в едва заметный холм, увидел и замаскированную амбразуру. Надо подготовить точные данные для стрельбы. Определил дальность до цели, выбрал ориентиры, составил карточку огня, все чин по чину, как заправский артиллерист. Разделаю, достану, солдат сметкой богат.

Ночью на новой огневой позиции в полной тишине, без единого слова и звука, отрыли орудийный окоп с «карманом», ровики, ниши для снарядов. Бруствер не делать высоким, землю разбросать ровненько, чтобы не выделялся, не лез в глаза. Принести и засыпать пыли, и бруствер станет тоже серым. Сделали все для того, чтобы на следующую ночь быстро установить орудие, уничтожить цель. Землицы надо выбросить 56 кубов, чтобы полностью замаскировать 76-мм пушку! Днем тренировка, как стемнело:

– Пое-ехали! – бодро, будто на парад, почти что пропел Зюзин.

Артиллерийская 76-мм пушка

Вот забубенная голова, ни забот, ни хлопот, ни ответственности. Командир конной тяги Владилен (так, и не иначе, называл себя ездовой), посмотрев в небо, проговорил недовольно:

– Ночь не ночь, мгла серая. Э-эх, была бы только ночка, да ночка потемней.

Развязность не понравилась, остановил:

– Расчет! В одну шеренгу становись!

Выхожу вперед, слежу за построением.

– Смирно! Слушай приказ! – как положено по БУА, отдаю распоряжение.

Боевой настрой создан. Вот рубеж, до которого доставляют кони, ездовые поскакали в укрытие. Мы шестеро, кто за лафет, кто за колеса, кто за лямки, заменив лошадиные силы, покатили свою пушку-старушку на огневую позицию, скорее поволокли, потолкали, такой тяжелой она была, тонна на шестерых. Ста метров не прошли, как орудие ввалилось левым колесом в яму. Командую: «Вперед!» – и ни с места. Повторяю: «Назад ходу нету». Если здесь настанет рассвет, нам смерть, только вперед, на ОП. Помогло, пушку выдернули из ямы, на последнем дыхании ввалили в карман окопа. Ожидаем рассвета, завиднелось.

– Расчет, к бою! – отдаю команду тихо, но властно.

Вытаскиваем пушку из кармана, устанавливаем на площадке. Сам становлюсь за панораму, так как чувствую, что наводчика бьет дрожь, его поставил наблюдать и корректировать огонь. Передний край живет своей жизнью, продолжают взмывать в небо ракеты, они висят, споря с утренним полумраком, пулеметы татакают, мины то там, то сям рвут тугой утренний воздух. Напряжение возросло до предела, надо снять дрожь, особенно в руках, никак не совладаю со страхом, сердце колотится.

– Стой, ты же казак без подмесу, – командую сам себе, – немца боишься? Чего дрожишь, как лист осиновый, бери себя в руки, тоже мне вояка! Вот она, амбразура дзота, в перекрестии твоей панорамы, только попади, разглядись, не спеши. Ты же командир, в твоих руках огромная сила, в них смерть немцев и жизнь товарищей. Точнее, точнее, спокойно. – Приказывал себе, убеждал, требовал выдержки, это главное в решающих моментах боя. – Потеряешь способность управлять собой, не проявишь волю, не ты врага убьешь, а он тебя, трудно это дается, всей военной жизнью воспитывается. Горе, если твоя воля не возобладает над всем. В азарте боя легче, а до него со своими слабостями – борьба, борьба.

– Зарядить!

– Шнур! Выстрел! – по привычке кричит сержант.

Расчетливыми движениями рук восстанавливаю наводку орудия при прежних установках, отмечаюсь по воронке разрыва, снова беру в перекрестье панорамы обнажившуюся черную пасть. Немного превышаю точку прицеливания и снаряд за снарядом луплю по огневой точке.

– Цель! – радостно сообщает Масленников.

Сам вижу, как лезут дыбом бревна наката, в дыму, в пыли корчится вражеское укрепление.

– Смотри, драпают фрицы. Спали, сволочи.

Три снаряда завершают дело. Тут: «Та-та-та-та», длинная пулеметная очередь замельтешила невдалеке от разбитого дзота. Это не страшно, пули лишь: «Дзи-инь, дзи-нь» по броневому листу орудия, или цокают при ударе о бруствер, чивикают, пролетая выше. Не вожжайся, не задирай нос, в землю прячься!

– По пулемету, осколочным! – Выстрел, выстрел.

– Трах! – Один за другим вздымают землю рядом с моей огневой позицией немецкие 75-мм снаряды, к их хору присоединяются крякающие разрывы мин, одним выдохом они рванули землю и воздух впереди позиции. С одной стороны беда, но мы уже попали в дымовую завесу, это хорошо.

– К орудию, в укрытие!

Пушку выдернули из окопа, покатилась, затипилялась сошником и стволом из стороны в сторону, уносим ноги подальше в лес, в укрытие. Противник сначала лупит по огневой позиции, однако немец не дурак, переносит огонь, бьет по путям возможного отхода. Это опасно! Отдал приказ Зеленкову бежать за лошадьми, уже мчатся галопом, ездовые быстро сообразили, что к чему, мигом развернулись. Коренники всем корпусом подались вперед, увлекая за собой передних, осталось только поднять лафет, и дали стрекача от горячего места. Снаряды то дальше, то ближе, немец огня не жалеет, рядом рванул 75-миллиметровый, за ним другой, третий.

– Жми быстрее, – кричит на ездовых Масленников.

Наконец мы в укрытии, теперь хоть убей, ничего не страшно, приказ выполнен. Ребятушки-молодцы прихорашиваются, ездовые проверяют амуницию на лошадях. Я своим ветеринарно-зоотехническим взглядом сразу заметил, что левый коренник шею скривил, правую заднюю ногу отставил, сгорбился. К нему бросился Владилен, смотрим, из-под гривы течет кровь, по ноге поползла извилистой змейкой кровавая дорожка.

– Милый мой, когда тебя? – обращаюсь, как будто предо мной стонущий человек.

Ветерок пригнул голову, скосил огромный, бездонно-глубокий умный глаз, теряя слезу, вот-вот скажет: «Помоги!» Ничего не поделаешь, жди вечера. Отправил боевое донесение, посыльный вскорости возвратился с приказом быть в укрытии, ночью занять ОП. Комбат передал благодарность, сказал, что стрельба была красивая, меня охватило чувство гордости, достоинства, не преувеличиваю, так и было. Выезд расчетов на открытую огневую позицию и стрельба прямой наводкой на батарее всегда событие, бойцы долго обсуждали нашу стрельбу.

Мы вновь на месте, орудие установлено, готово в любую секунду открыть огонь. Лошади отведены в укрытие, Ветерку ветсанитар оказал первую помощь. На второй день прибегает в землянку Владилен, с порога чуть не со слезами:

– Командир, дело плохо. Ветерок уши опустил, отказался от корма, раны загнивают.

Пошли к старшему по батарее, долго не раздумывая, командир приказал седлать унос (пара передних лошадей), и аллюр в три креста за ветсанитаром. Ветерка эвакуировали в ветлазарет. Через несколько дней появился ездовой, веселый и разговорчивый, сообщил всем и каждому, что ветеринар извлек из коня два осколка, четвероногий боец пошел на поправку. Владилен ходил по батарее, показывал железяки, приговаривая, что осколки едва-едва ему не достались, хотелось внушить всем, что и он воевал, был на открытой позиции. Ездовой парень боевой, компанейский, ему бы в гущу боя, но военная судьбина уготовила тихое местечко в сообществе Ветерков, Ястребков, прочих лошадиных душ.

Воевали, имея на вооружении пушку-старушку. Бывший наводчик Копылов называл ее «царской», появилась на вооружении в русской армии в 1902 году, потом лишь слегка улучшили, стала именоваться пушкой образца 1902/30 года. Основное, что было плохо, – деревянные колеса, дубовые, железом ошинкованные, а также тяжелейший лафет. Трудно приходилось солдатикам, когда тащили по песку, торфяникам и бездорожью. Потом нам вручили новую современную пушку ЗИС-3, вот это орудие, мечта! Того же калибра, но с большей силой огня, удобная и транспортабельная. Это потом, а пока… 1092 килограмма на своих руках.

На очередном занятии по теме «Стрельба орудия с закрытой ОП», наряду с изложением основного материала, практической отработкой техники ведения огня, я упомянул, что сорок лет назад артиллеристы воевали лишь прямой наводкой по принципу: «Вижу – стреляю». Рассказал, как мой дядя Кирилл Константинович Дронов привез из Маньчжурии историю о казачьем открытии, он был очевидцем ведения боя из-за сопок, с закрытых огневых позиций. Такая стрельба велась впервые, гранаты казачьих батарей пошли через сопки в небо, перевернулись и вниз, на вражеские позиции. «Божья кара», – вопят япошки, попадали на колени, руки сложили по-своему, молятся богу японскому. Разинули рты мои артиллеристы, слушают и дивятся.

Через два года, будучи уже в Карпатах, командуя батареей самоходных пушек, встретил в литературе подробное изложение факта. 17 августа 1904 года командир артиллерийского дивизиона полковник В.А. Слюсаренко в крупнейшем сражении Русско-японской войны у города Ляоян впервые в мире применил стрельбу с закрытой ОП. За один день орудиями, сокрытыми от противника, выпущено более 5000 снарядов, были разгромлены три батареи, уничтожено много солдат противника, атака японцев полностью сорвана. Неисповедимы пути славы боевой, через много лет находит она своих наследников.

От батареи остались только пять бойцов

В середине лета опять развернулись ожесточенные бои под Лугой. После мощной артиллерийской подготовки 56-й моторизованный корпус немцев атаковал войска лужского участка обороны, стремясь захватить Лугу и открыть дорогу на Ленинград. Но наша 177-я стрелковая дивизия под командованием полковника А.Ф. Машошина совместно с 24-й танковой дивизией сдержала натиск противника. Ежедневные бои, которые вели наши войска, занимавшие оборону с внешней стороны блокадного кольца, помогали Ленинграду выстоять, но не приносили столь ожидаемого прорыва окружения. Трижды предпринимались эти попытки, но успехов они не имели. Немецкие железобетонные и деревоземляные сооружения, под завязку начиненные огневыми средствами и живой силой, создавали препятствия для рвавшихся вперед войск.

Новая, четвертая мгинско-синявинская операция должна была прорвать блокаду. Несмотря на строжайшую секретность, мы догадывались, что ночью свершится то, к чему готовились многие дни, начнется наступление на врага, окружившего город. Вечером завезли боеприпасы, выдали неприкосновенный трехдневный запас продуктов, сухой паек. Значит, сегодня утром будет решаться судьба Ленинграда и каждого из нас, теперь спать.

Ранним утром завтрак со ста граммами, паек Народного комиссара обороны. Что за дела, взноровился желудок, не принимает пищу, внутри все онемело, остановилось, нервное напряжение передалось туда, где и нервов-то нет. Таких людей в расчете было большинство, лишь Зюзин пытался разыгрывать беспечную веселость. Сейчас лучше не куражиться, переносить смятение, ожидание боя мучительнее самого боя.

Наступление! Разразилась артподготовка, лес, окружавший позицию, озарился пламенем выстрелов, казалось, что стреляет каждая сосна, выстрелы сотен орудий и минометов смешались, соединились в сплошной громовой раскат. И так два часа! Орудийный расчет действует слаженно, с полной отдачей, наш минимум 10 выстрелов в минуту, ствол пушки накалился, не подходи, обожжешься, над батареей зыблются волны горячего воздуха, насыщенного запахом пироксилина. Вслед за нами в течение десяти минут немцев жгли и гвоздили «Катюши», голос и удар, страшный, громовой, не приведи Господь оказаться невдалеке от взрывов. В 1943 году под станицей Крымской я оказался впереди БМ-13, между ними и немцами, под траекторией полета ракет. Думал, что пропал, не выйду живым, во всяком случае, облысею от страха, обошлось, остался чубатым. Вверх вырываются черные клубы дыма, в небесную высь устремляются сотни краснохвостых дьяволов, куда упадут – ничего живого не может остаться, все горит, рушится, плавится даже металл.

Нам снова команда на открытие огня, на этот раз по целям, которые у противника выдвинулись из тыла. Тут уж ушки на макушке, точность наводки решает успех дела. Что такое? Новые команды на открытие огня даются на старом прицеле, оказывается, бойцы поднялись в атаку, но залегли под обстрелом врага. Значит, огневые точки фашистов при артподготовке не поражены, ведь это доты, дзоты, начиненные пушками, пулеметами, страшное дело, пехота понесет огромные потери.

Думалось, что противник нашим огневым налетом будет подавлен, деморализован. Стрелковым частям осталось подняться, с могучим боевым кличем «За Родину!» пройти эти 6–7 километров, отделявших Волховский фронт от Ленинградского. Владилен, подавай шестерку, прокати по Невскому. Да не получилось.

Наши части, преодолев жесточайшее сопротивление противника, подошли к Синявино, а дальше никак. Враг отлично понимал, что роща Круглая и Синявино – это ключ к обладанию Шлиссельбургско-Синявинским выступом. Вот он, немецкий опорный пункт «Роща Круглая». Две бревенчатые стены, с заполнением пространства между ними землей, бревнами и булыжниками, вкопанные в землю танки, минные поля и проволочные заграждения. Наши моряки впервые захватили рощу в октябре 1941 года. Но через два дня немцы снова овладели этим опорным сооружением. И опять мы пытаемся взять этот укрепленный пункт, который обороняли части СС.

Батарея получает боевое задание одно за другим, ведем огонь на уничтожение подходящих немецких подкреплений, орудия выходят на открытые позиции.

– Четвертому выйти на ОП в районе рощи Круглая, прямой наводкой уничтожить дзот с пушкой противника, исполнение 14.00, Дронов, выполняй!

Два часа! Несколько дней назад менее опасную цель я уничтожил, затратив день, ночь, день, ночь, теперь дается только два часа. Таков удел наступающего. Несмотря на опасность, на неподготовленность позиции: галопом, ма-арш! Выскочил на указанное по карте место, выполз на бугорок, вот он, дзот с пушкой у самого ската. Сигналю: «Орудие, ко мне». Подскочили, развернулись, никаких окопов и укрытий, в упор:

– Огонь, огонь, огонь!

Стреляли много и хуже, чем прежде, но огневую точку разбили, приказ выполнен. Благо немец деморализован, система артиллерийского огня нарушена, одно компенсировалось другим. Не проехали и 500 метров назад, на основную ОП, видим вереницу упряжек с пушками. Наша батарея меняет место стрельбы, перемещается ближе к переднему краю с задачей сопровождать пехоту огнем. Опять не получилось, за боем бой, и ни с места.

В начале августа Военный совет Волховского фронта представил в Ставку ВГК план операции, впоследствии получившей название «Синявинская». Вскоре план операции был утвержден. Ранним утром 27 августа началась двухчасовая артиллерийская подготовка. Наступление началось на участке Гонтовая Липка – Вороново. Затем пошли части второго эшелона, опять осечка.

И снова жаркие бои разгорелись в районе Синявинских высот, которые длились с очень высоким напряжением до начала октября. С самого начала камнем преткновения, как и в прошлый раз, стала роща Круглая. Рощей она оставалась скорее по названию, чем по сути, почти все деревья были срезаны артогнем. Но деревоземляные заборы, восстановленные фашистами, по-прежнему служили серьезной преградой на подступах к Круглой. Эсэсовцы дрались за Круглую рощу («Wenglernase») с фанатизмом смертников.

Более того, 6 сентября из рощи Круглая немец пошел «шубой», сначала обрушил на позиции шквал снарядов, мин, бомб, потом поднял и погнал пехоту. Вот тут-то мы отвели душу, мало приходилось до и после с таким удовольствием бить по живому двуногому врагу, не обращал внимания на разрывы снарядов, пулеметные очереди, вьющиеся «юнкерсы», «хейнкели», про все забыл, кроме одного: бить, бить, бить.

На этот раз снарядов было вдоволь, что редко случалось, много фрицев тогда уложили, они прут и прут, откуда у противника столько людей? Говорили, что подошла из-под Севастополя 11-я армия Манштейна, пикирующими Ю-87 пополнился авиакорпус «Рихтхофен», старый знакомый по Луге в 41-м. Насколько хватит живой силы у немцев? Они хотят оставить жизненное пространство лишь над своим «фатерляндом»? А на всех завоеванных территориях пусть останется выжженное поле? Бой был кровавый, наконец-то остановили, отогнали, заняли оборону.

Памятник у пос. Синявино

На следующий день немцы опять пошли в атаку, на передке все поднято дыбом, казалось, не останется ничего живого. Наша батарея не попала под артиллерийско-минометный удар, командир выставил посты, остальным приказал уйти в укрытия, под накаты блиндажей и землянок. Это ненадолго, на войне воюют, а не прячутся, всему свое время. Если не поддержим пехоту, фриц прорвет оборону, истребит оставшихся. Допустить этого нельзя, комбат приказал открыть неподвижный заградительный огонь.

Карта второго Синявинского наступления, роща Круглая, 27 августа – 3 сентября 1942 года

Он знал, что ставит батарею под удар, кому непонятно, что немцы перенесут огонь в глубь обороны, в первую очередь на огневые позиции артиллерии и минометов. Под нашим огнем атакующая пехота противника залегла, пехотинцы на переднем крае ожили. 10–12 выстрелов в минуту, такой вклад в победу. Случилось худшее, на огневую позицию обрушился смерч, мины врага рванули землю, их вой заполнил небесный купол над нами, воздух на секунду сделался тугим, потом смрадным, бурым. Слышны крики раненых, умирающих наших товарищей, батарейцев из первых трех расчетов.

Три орудия выведены из строя, у первого пробит цилиндр противооткатного устройства, у третьего срезана головка панорамы, поврежден уравновешивающий механизм, разбито поворотное устройство, погнут броневой щит. Второе орудие разбито вдребезги, посмотрели на него, махнули рукой, пушка отвоевалась. Погибли наводчик и заряжающий второго орудия, подносчик снарядов и заряжающий третьего, многие ранены или контужены.

Давно ли думал, что в артиллерии по сравнению с пехотой благодать, вот тебе и рай. Новый залп, мы мигом в землянку, еще один налет и навовсе добьет, сволочь. Вдруг немец прекратил огонь, видимо, полагал, что с нами кончено. Раненых перевязали, забинтовали, занесли в командирский блиндаж, кто мог, сам поплелся в медсанчасть, через некоторое время увезли убитых. На всех парах мчатся конники с пустыми передками, подхватили подбитые пушки, помчались в тыл. Обезлюдела огневая позиция второй батареи, из четырех десятков воинов остались лишь шестеро, случайно избежавших судьбы товарищей. Из младших и средних командиров остался один-единственный, да и тот красноармеец, до войны ни военного училища, ни полковой школы не оканчивал.

Это обстоятельство меня тяготило больше всего, в первый раз почувствовал, что значит быть единственным в ответе за действия в бою, за судьбы людей, за ежеминутную готовность личного состава. Умом понимаю, что смерть на войне неизбежна, но знаю, что не будет давать покоя вопрос: «А нет в гибели людей твоей вины, командир?» Сомнения усиливались трагедией поражения.

Сложилась тревожная обстановка, что нужно делать? Главное – проникнуть в душу подчиненного. Сколько раз приходилось видеть, как под натиском превосходящих сил бросали пушки, минометы, машины, их расчеты с голыми руками удирали в тыл. Как поведут себя мои подчиненные? Всматриваюсь в каждого бойца, пытаюсь понять, на что способны в минуту испытания.

Не требовалось особой прозорливости, чтобы понять, что заряжающий Зюзин озабочен опасностью. Ему, уже опытному артиллеристу, было ясно – стоит немцу довернуть всего лишь на 0-01 деления угломера, и мы в перекрестии панорамы, в центре эллипса разрывов снарядов. Останется то же, что от трех орудий: дребезга. Он не находил себе места, не знал, за что браться, а надо было просто сидеть на снарядном ящике или на лафете, готовить снаряды. Куда девалась беззаботность, веселость, стремление подначивать товарищей. Вместе с тем, я чувствовал, что Зюзин себя пересилит, выполнит любой мой приказ.

Замковый орудия Зеленков, весельчак, любимец батареи, вел себя иначе, понимал опасность положения. Ему хотелось знать, что сделает командир, как я буду выходить из положения, что произойдет дальше, хочет помочь, сказать, что не подведет. Верю, так и будет. Отец Зеленкова запорожский казак, от него унаследовал отвагу, от матери-турчанки скромную и расчетливую деловитость. О таких говорят: казак – калач тертый, что бык упертый.

Подносчик снарядов Маленков выглядел серым, неказистым красноармейцем, этот «ни два ни полтора», ни то ни се. Не мог он приобвыкнуться, приспособиться к обстановке, служил за спиной старшего по батарее, старшины, других командиров, чувство локтя стало потребностью. Интуитивно чувствую, что боец стойкий, человек верный, стоит только стряхнуть с него шушеру неуверенности. Маленков внушал доверие именно тем, что не старался ничего доказывать, не рисовался, не кочетился, служил как-то по-домашнему.

Второй подносчик снарядов мне незнаком, он из чужого расчета, трудно вписывается в коллектив, чувствует себя, как живая рыба на сковородке. Его можно понять, пережил трагедию своего орудия, успел заглянуть смерти в глаза, чудом остался жив. В таких случаях организм человека требует хотя бы краткосрочного отдыха либо внушительного толчка извне. Все равно я видел парня волевого, дисциплинированного, верного в бою.

Наконец, телефонист Леня, трусишка, каких поискать. На связистов смотрели, как на баловней судьбы, всегда в укрытии, в блиндаже под пятью накатами. Они были вхожи к командиру батареи, к старбату, жили, как у Христа за пазухой, сидят себе, покрикивают на нас, ведущих стрельбу под огнем врага: «Быстрее, быстрее…» Однако как красноармеец Леня трудолюбивый, исполнительный, в тяжелую минуту пересилит трусость, страх, выполнит любой приказ, невзирая на опасность.

Вот таким был орудийный расчет, уже второй состав за последние три месяца, по сравнению с первым этот коллектив был, конечно, слабее, профессионально менее подготовлен. Надо действовать, взять ситуацию в свои руки, с чего начать? Нашел ответ: с дисциплины. У нас она была без понукания, без излишней придирчивости, крепкая и осмысленная, но в боевой обстановке этот уровень должен быть выше и качественнее. Теперь мой приказ подчиненные обязаны исполнять беспрекословно, без обсуждения.