Текст книги "Дикое поле"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Правую и левую лопатки получили уже достаточно взрослые мурзы, лица которых были знакомы Гирею и про которых он знал, что это действительно опытные командиры. Это означало, что они будут командовать правым и левым крылом войска. Еще по блюду с лопатками, но уже по одному на троих, получили те, кому надлежало поступить им в помощники. Костяшки передних ног получили трое молодых, излишне горячащихся татар – им выступать в головном дозоре. Хребтину и ноги – мурзы, отряды которых составят основные силы, костяк войска. Теперь основные приготовления были сделаны, силы распределены, цели обозначены. Набег начался – перед вечерней зарей татары начали сворачивать шатры и укладывать их в повозки. Ближе к полуночи, когда морозец немного прихватил верхний слой грязи, кибитки с оглушительным скрипом двинулись в путь.

* * *

– Ты полагаешь, из этого можно стрелять?

Хотя весна стояла уже в разгаре, снега еще только начали сходить, дни держались холодные, и Юля по-прежнему ходила в лисьем комбинезоне, сшитом еще в Кауште, – разве только оторочку подновила, используя подаренные мужем шкурки.

– Я такие же, что у ваших бояр, просил отковать, – не понимая сарказма жены, пожал плечами Варлам. – Только размером поболее. Ведь оно чем больше, тем лучше?

– Н-н-нда… – хмыкнула женщина, пытаясь заглянуть в длинный темный ствол. – Каверн хотя бы нет?

– Чего, говоришь, нет, Юлия? Я такого на мушкетонах товарищей твоих не видел. Внутри должны быть?

– Как раз не должны… Ох, ну, изобретатели… Говоришь, «лист стальной вокруг прута оборотил»? Проковывал хоть хорошо? Или сварил – и на фиг?

– Кузнец наш парень честный. Старался как мог.

– Старался, говоришь? – Юля еще раз обошла вокруг пищали с длиной ствола под два метра, калибра сантиметра в четыре, с грубовато выструганным богатырским прикладом и добротно сделанным фитильным замком. – Ну, пулей… Или точнее – ядром из этого обреза лучше не стрелять. Застрянет внутри на какой-нибудь неровности, и кранты. Но если «старался», и если дробью… Ладно, тащи бочонки.

Проверив, чтобы запальное отверстие было действительно сквозным, Юля на глазок отмерила около стакана пороху, высыпала в ствол, прибила куском кабаньей шкуры, добавила пару горстей жребия – каждая дробина с сустав большого пальца.

– Павленок, возьми у стены чурбаки, что поколоть не успели, поставь в два ряда поперек двора. В смысле, один над другим. Так…

Она подобрала с телеги веревку, примотала пищаль сбоку к оставшемуся после строительства частокола бревну, потом навела на выстроенную смердом баррикаду. Насыпала порох на полку, принялась привязывать вторую веревку к спусковому крючку.

– Чего ты мудришь, Юленька? Давай я просто выстрелю, и все.

– Я те выстрелю! – погрозила мужу кулаком женщина. – Иди-ка ты к дальней стене и приляг там на травку. Нет, погоди. Фитиль сперва запали.

Боярыня отошла на всю длину веревки; присела, пытаясь укрыться за срубом колодца. Дернула…

Во дворе оглушительно грохотнуло. Она приподняла голову и увидела, как тяжелые дубовые чурбаки порхают в воздухе. Кажись, сработало.

– Павленок!

– Ой, боярыня… – Прижавшийся к стене дома смерд одной рукой вцепился в бороду, другой торопливо крестился. Теперь Юля поняла, почему борода росла у него, не как у всех, а какими-то клочьями.

– Павленок, чурбаки на место поставь. – Юля подошла к пищали, внимательно ее осмотрела, потом намотала на деревянный шест кусок все той же кабаньей шкуры, тщательно прочистила ствол. Насыпала новую порцию пороха, дроби, обновила порох в запальном отверстии и на полке. – Внимание, разбегаемся по щелям!

Б-бабах! – несчастные чурбаки снова взвились в воздух.

– Так, – с облегчением вздохнула боярыня. – Ладно, это ружье я принимаю. Тащи следующее.

После двух выстрелов из другой пищали дубовые колоды выглядели так, словно их по ошибке долго-долго жевал какой-то великан, а потом выплюнул.

– Давай третье, – немного расслабившись, махнула рукой Юля и принялась перезаряжать очередную новую пищаль. Привязала к бревну, отошла к колодцу. Присела, дернула.

Де-енц!

Сруб тряхнуло, словно в него врезался грузовик, сверху посыпались опилки, запахло озоном.

– Что это было? – послышался неуверенный голос Варлама.

Выпрямившись, Юля обнаружила, что половина бревна, к которому она привязывала пищаль, лежит перед колодцем, другая – перед домом, а раскрывшийся, словно бутон лилии, пищальный ствол – у основания поленницы.

– Образец номер три не прошел проверку ОТК, – выдохнула боярыня. – Ну что, благоверный мой? Ты все еще хочешь нажимать на крючок последней непроверенной пищали, или все-таки привяжем к бревну?

Впрочем, последний огнестрел оказался достаточно прочным и проверку двумя выстрелами выдержал.

– Ладно, уговорил, – кивнула Юля. – Ищи трех добровольцев, пользоваться научу. А пока пошли поужинаем. Что-то мне водки хочется… И нет.

– Могу смерда в Оскол послать, – предложил муж, и женщина весело рассмеялась:

– Такого посыльного ждать – проще пить бросить. Ладно, проходи в горницу, я сейчас Мелитинии скажу, чтобы пироги несла. Кстати, сон она опять видела, я тебе не говорила? Будто в погребе, что о прошлый месяц вырыли, рыбки плавают.

– Ладно, хоть говорить начала, – кивнул Варлам. – Может, и отойдет после Ерохи. А то все боялся, в монастырь уйдет.

– Барин, барин, вода!

Боярин круто развернулся в дверях, кинулся во двор, на стену, с которой доносился крик поставленного в дозор Тимофея.

– Что за вода? Откуда?

– Половодье, барин. Весна.

Из-под корней деревьев, что росли вдоль русла Оскола, буквально на глазах растекалась вода.

– Угу, – лихорадочно принялся вспоминать Батов. – Сено с лугов вывезли все, не унесет. Смерды из леса вернуться успеют, половодье не пожар. Что еще? Вроде, ничего попортить не сможет. Ах да, погреб. Погреб нужно смотреть, чтобы не подтопило. Ну, Мелитиния, ну, ведунья… – И он громко закричал, оборотившись во двор: – Павленок, скот из загона в усадьбу отгони! А то они так к утру уже в воде окажутся.

– Что у вас тут? – поднялась на стену Юля.

– Ничего, милая. Просто к утру мы, наверное, на острове окажемся. Весна.

* * *

Идти по ночам удавалось только первые десять суток. Затем прекратились и ночные заморозки, и Девлет-Гирей, дабы не мучить воинов понапрасну, разрешил двигаться днем. Если только это можно было назвать движением: глина налипала на колеса в таких количествах, что в крутящемся коме грязи узнать изделие человеческих рук было совершенно невозможно. Лошади сами не могли поднять ног из-за налипающих на них глиняных «башмаков» – не то что волочь что-либо за собой. С помощью связанных вместе вожжей и длинных веревок в каждую кибитку впрягали по четыре-пять коней, в упряжках оказались все заводные, запасные и прочие кони, но даже в такой дурной упряжи обоз тащился в несколько раз медленнее обычного пешего человека. При попытках ступить на землю сапоги степняков едва ли не в миг отрастали такими же бурыми комьями, да так, что потом у них не хватало сил забраться назад в седло. Мурзы уже начинали думать о том, чтобы бросить к шайтану все свои красивые шатры, ковры и припасы, махнуть рукой на набег и выбираться назад, к родным кочевьям, если это только возможно. Татары, при виде того, как их кони останавливаются, завязнув выше колена в грязи, и просто отказываются сдвинуться с места, не в силах поднять ног, спускались с седел и обреченно садились рядом.

Среди всего этого отчаяния бродил огромный русский в своей мятой кирасе, с бьющим по ногам мечом – его кобыла тоже отказывалась поднимать ноги, и он шел пешком, волоча на ногах пудовые комья, но совершенно не обращая на них внимания.

– Давайте, двигайтесь! – Он то наваливался плечом на окончательно засевшую кибитку, проталкивая ее на несколько шагов вперед, то нахлестывал вставшую посреди дороги лошадь: – Не спать. Двигайтесь, двигайтесь.

– Это шайтан! – не выдержал один из воинов. – Он хочет утопить нас! Заманить и утопить в грязи.

– Не пойдем! Не пойдем дальше, – поддержали его товарищи.

– Кто не пойдет? – Тирц ухватил одного из крикунов и рванул к себе, едва не выдернув из седла. – Кто сказал: не пойдет?!

Позади послышался характерный шелест выдергиваемой из ножен стали, и Тирц качнулся в сторону, перехватывая татарина за пояс, и перекинул через себя, подныривая вперед.

Клинок, который предназначался его голове, рассек ватный халат бунтовщика, глубоко погрузившись в тело, а русский, перехватывая кисть у самой рукояти сабли, качнулся в обратную сторону, одновременно поворачивая весь корпус вправо. Татарин остро взвизгнул, вылетая из седла, вскочил, с изумлением глядя на свою скрючившуюся из-за разрыва сухожилия руку.

– Кто еще хочет повернуть, уроды? Ну?! – Менги-нукер, раскинув руки, повернулся из стороны в сторону. – И запомните, трусливые шакалы: степь одинакова везде! Мы десять дней в пути. Повернете назад – успеете сдохнуть десять раз. Пойдете вперед: получите золото и баб. Ясно? Это чей род взбунтовался?

В несколько шагов он одолел расстояние до мурзы в железной шапке и синем халате, схватил его за загривок и, приподняв над седлом, скинул в грязь, наступив глиняным комом на грудь:

– Еще хоть звук от твоих людей услышу, яйца оторву и вместо усов повешу. – Тирц огляделся по сторонам и громко завопил: – Двигайтесь вперед, уроды! Шевелитесь, немощь татарская! Вы будете делать то, что я говорю, или сдохнете все до единого. Плакать поздно! Вперед!

Лошади, теряя силы, падали на бок и откидывали головы, не желая подниматься. Многие воины, не выдержав гонки, сами слезали в грязь и садились, ожидая смерти, желая отойти в иной мир хотя бы без лишних мук – но большинство сознавали, что выбора нет. Они должны поверить Менги-нукеру, тому, что он знает, куда их ведет, и дойти. Потому, что на другой чаше весов лежала только неминуемая смерть в глинистых просторах. Поэтому обоз продолжал шаг за шагом ползти вперед, отмечая свой путь десятками трупов людей и лошадей – хотя на его пути еще не встретилось ни единого врага.

* * *

Усадьба Варлама Батова оставалась на острове примерно полторы недели. Вода поднялась почти до самого вала, наполнив ров, и со стен можно было наблюдать, как мимо проплывают большие, полупрозрачные голубые льдины, вымытый из каких-то лесов валежник, отдельные, растопырившие корни, стволы. Однажды даже Юля заметила деревянное корыто с какой-то белой, вышитой красной нитью тряпицей внутри – значит, не одни они на белом свете, есть еще где-то живые люди.

А вот рыбы в погребе так и не появилось. Варлам заглядывал туда по несколько раз на дню, но под нижними полками лишь немного подмочило пол, да чавкала под ногами размокшая земля.

– Ерунда, – в конце концов, махнул рукой он. – Ближе к осени земли на дно примерно по колено накидаем, и не станет больше ничего подтапливать. Только напугала ведьма молодая.

А вода уже начала уходить, обнажая свежевымытые луга, леса, поля. Тимофей выволок спрятанную по осени в каком-то углу соху и принялся проверять крепеж оглоблей и остроту лемеха. Вместе с ним собирались отмерить себе новую землю под пашню Павленок и Никита. Правда, в усадьбе оставались еще трое освобожденных из татарского полона пленников, не захотевших уходить в опасную Саранскую волость, к неспокойным мордовским лесам, вдова смерда Лапунина Софья, да Касьян с Баженом – молодые смерды, всегда ходившие со старым боярином Евдокимом Батовым в походы и хорошо сошедшиеся с Варламом.

Смерды что ни день, ходили трогать землю; тыкали в нее пальцы у реки и у леса, убредали до сенокосных лугов, ожидая, пока подсохнет кормилица и настанет пора выводить лошадей в поле.

– Ладно, сердешные, – наконец сжалился над ними Варлам. – Завтра спозаранку поедем наделы вам нарезать. Как подсохнет, сразу и распашете. Потом, до первого сенокоса, как раз избы поставить успеете. А к осени уже и хозяйство живое получится.

* * *

За три дня войско смогло пробиться от силы на двадцать верст пути – и вышло к реке. Измученные кони входили в воду, хватали губами прибрежную болотную траву, жевали тонкие ветви кустов, хрустели камышами и пили, пили, пили. Казалось, им хочется высосать всю воду до последнего глотка.

– Что это за место? – напившись в числе первых, подошел в восседавшему в седле Девлет-Гирею русский.

– Ос-кол, – раздельно произнес татарин. – Вдоль него мы обычно ходим на Московию. Изюмский шлях.

– Значит, немного осталось?

– Половина пути.

Река принесла воинам надежду: вода – это жизнь, и всегда радует живую душу. К тому же, стремительное течение легко и быстро смывало с сапог грязь, которую каждый из участников перехода успел возненавидеть на всю оставшуюся жизнь.

– Река! – неожиданно хлопнул себя по лбу Менги-нукер. – Вода! Мы можем двигаться по дну, вдоль берега. Здесь, я смотрю, сплошной песок, не увязнем.

– По дну? – покачал головой Девлет. – Да там же сплошь…

Действительно, какая разница, что на дне реки полно ям, омутов, что она петляет, и временами берег оказывается слишком крут? Зато в ней нет глины! А отдельные непроходимые места можно обойти посуху – если это можно так назвать.

– Повелеваю! – привстал на стременах бей. – Далее войско пойдет вдоль берега по воде!

Он покосился на русского, но тот не отреагировал ни единым жестом. Может, ему и вправду безразлично, что Гирей выдал его идею за свою?

По песчаному дну повозки ехали, едва не опрокидываясь набок, колеса постоянно натыкались на невидимые камни, проваливались в промоины, кони оступались – но по сравнению с глиной все это казалось сущими пустяками. До вечера таким образом, лишь иногда огибая по степи подходящие к самому срезу омуты и крутые откосы, войско одолело почти пять верст. На следующий день – еще десять.

Теперь больше не требовалось каждый вечер резать изможденных лошадей. Мяса в котлах стало намного меньше, но никто не роптал – лучше пробираться голодному по песку, чем сытому по глине. Тихий недовольный ропот и злоба во взглядах рассеялись. Теперь все снова верили, что Девлет-Гирей ведет их к славе и добыче. А спустя семь дней, огибая очередной омут, они обнаружили перед собой не глинистую корку, а густое переплетение травяных корней, чавкающее под ногами, но не налипающее на копыта.

Дерн. Размокшая степь осталась позади.

* * *

– Сон мне сегодня странный приснился, боярыня, – тиская привычными руками тесто, сообщила Мелитиния. – Будто новое половодье наступает. Но накатывается не сверху вниз по реке, а снизу вверх. И черное все, совершенно черное. Странно, правда?

– Странно, – согласилась Юля, все мысли которой были сейчас с Варламом, отправившимся размечать смердам участки. – С чем пироги будут?

– Пряженцы с мясом, а расстегаи с капустой.

– С рыбой давно не делали, – кивнула боярыня и поднялась из-за стола. – Поеду, проверю, как верша наша стоит. Как зиму пережила, как ледоход. К обеду вернусь.

В свои ежедневные осенние прогулки за уловом Юля успела протоптать хорошо заметную дорожку, которая сейчас и привела ее прямо к садку.

Плетеные щиты почти не пострадали: пару из них просто опрокинуло, да еще один, направляющий, возле самого садка, исчез. Даже странно – не то, что исчез, а то, что только один. Зимой верхние концы прутьев верши вмерзли в лед и, по логике вещей, должны были либо уплыть вместе со льдинами во время ледохода, либо, если прибрежный лед устоял на месте – всплыть вместе с ним во время половодья.

В первый момент Юля даже захотела влезть в реку и поправить снасть, но вовремя спохватилась: вода-то еще ледяная. Голой сунешься – дуба дашь; в одежде полезешь – переодеться не во что.

– Смердов потом загоню, – решила она. – Разведут костер на берегу, щиты поставят, потом по стакану водочки на рыло – и к огню отогреваться. Ничего с ними не случится. Только выпивке обрадуются.

Вот только водки в усадьбе не имелось. Ни капли. Юля этим вопросом как-то не интересовалась, Варламу тоже было не до того. Смерды… Ну, эти как дети малые, все за них решать надо. Эти, может, и захотели бы, да кто их спрашивать станет? А водку иметь дома надо – хотя бы в медицинских целях. В качестве антисептика, если мха болотного мало окажется, али для растирания и согрева. Придется все-таки человека в Оскол посылать. Или самой перегнать?

Боярыня попыталась вспомнить, как получают водку. Нужно вскипятить бражку и прогнать пар через охлажденный змеевик. Змеевика в хозяйстве нет, но коли кузнец способен выковать ствол, почему бы ему не состряпать и трубку? Можно осаждать пар на донышко котла с холодной водой внутри, и подставить снизу тазик, чтобы было куда самогону капать. Потом пропустить первач через березовые угли. А можно не пропускать – так… Раны протирать…

Пожалуй, сделать водку самому действительно несложно. Главное – бражку отстоявшуюся иметь. А сладкого в доме нет. На чем бы поставить?

Юля посмотрела вниз по реке и вспомнила сон Мелитинии. Поднимающееся снизу черное половодье… К чему бы это? Черное, поднимающееся снизу, от истоков рек, разливающееся по земле…

На миг ей показалось в этой картине что-то знакомое, неприятно-жутковатое. Темное, заливающее все вокруг, топящее, проникающее в погреба, подвалы и подполы, дома… И тут она вспомнила вонючего осклабившегося ногайца в темном, сальном, никогда не стиранном халате неизвестного цвета.

– Вот черт! Татары!

Она кинулась к дому, уже от реки начав во всю глотку орать:

– Седлайте! Касьян, Бажен, на коней!

– Что случилась, боярыня? – Вместо того, чтобы выводить лошадей, бестолковые смерды выскочили ей навстречу.

– За мужем скачи! – Юля схватила за грудки Бажена, который, как и большинство современных мужчин, был на полголовы ниже ее ростом, хорошенько встряхнула. – Гони за боярином, найди, приведи. Пусть возвращается немедля! Давай!

Она отпихнула смерда, повернулась ко второму:

– Вы с боярином поместье объезжали? Где деревни, знаешь? Скачи по ним, предупреди – татары идут. Пусть прячут все, скотину и курей к нам в усадьбу гонят, сами приходят. Ну, да знают, наверное… И поосторожней! Они, может статься, близко уже.

Юля вошла в усадьбу вместе с заторопившимися смердами, перевела дух. Что еще?

– Эй, вы, – махнула она рукой недавним татарским невольникам, колющим дрова. – Тащите мне пищали, я их заряжу. Потом выставите на стены, а сами у ворот станете, на всякий случай. На работы за стены кого-нибудь отправляли?

– Нет, боярыня, – дружно поклонились все трое.

– Хорошо, ступайте.

Кажется, все…

Она сходила в спальню за луком, повесила через плечо плотно набитый колчан, потом отнесла по пуку стрел на каждую из угловых площадок. Тщательно забила картечные заряды в крупнокалиберные пищали и расставила мужнину артиллерию там же – по углам.

Вскоре появились и смерды: они подъезжали на телегах, крестились на ворота – туда, где над ними должна висеть икона. Позади повозок, привязанные на длинном поводу, плелись телки, козы. В самих возках хрюкали поросята, кудахтали куры, орали малые дети. Пацанята лет по десяти, размахивая хворостиной, подогнали овечью отару. Похоже, сразу две семьи: уж очень много взрослых мужиков. Разумеется, у родителей имеют привычку вырастать взрослые дети – но не пятеро же примерно одного возраста! Да еще и девицы такие, что замуж пора.

Следом за первыми беженцами появились вторые, потом третьи. Примчался Касьян, по-барски бросил поводья скакуна одному из смердов, отошел к бочонку с греющейся для скотины водой, макнул туда лицо, потом выглядел боярыню, торопливо взбежал на стену:

– Кажись, деревни и выселки все объехал, каждому сказал. Чуть совсем коня не запарил…

– Молодец, – кивнула Юля, но отдыхать имеющего некоторый боевой опыт смерда не отпустила. – К воротам иди. Полоняники бывшие – пуганые. Либо запереть побоятся в нужный момент, либо своих не пустят.

– Слушаю, боярыня.

Наконец из-за леса показалась знакомая кавалькада, во главе которой поблескивал ярким панцирем боярин, за плечами красиво развевался тонкий, ярко-синий плащ. Юля облегченно вздохнула, спустилась вниз.

Боярин влетел в ворота, остановил коня возле супруги, натянул поводья, заставив жеребца подняться на дыбы, потом спрыгнул и порывисто обнял Юлю:

– Случилось что, любая моя?

– Татары, кажется, на подходе, Варлам…

– Да? – Боярин кинул быстрый взгляд на обустраивающихся во дворе гостей, одобряюще кивнул: – Упредила. Кто весть принес?

– Мелитинии сон приснился, будто…

– Пойдем, пить хочется, просто невмочь. Сбитеня нет?

Они вошли в дом, Варлам прикрыл дверь и быстрым движением повернул супругу лицом к себе:

– Что же ты делаешь, Юленька? Земля подсыхает. У кого поля на холмах, уже сегодня пахать потребно. Завтра, послезавтра. К концу недели всю пашню потребно поднять, не то осенью без хлеба останемся. А ты всех с хозяйства срываешь из-за сна какого-то… Юля, милая, любимая моя. Нельзя так, разоримся мы.

– А помнишь, как она ребенка нам предсказала? И половодье?

– Да весна же на улице! Помнишь, боярин Храмцов сказывал: не приходят татары по весне, степь непроезжая.

– А ну, как придут? Кому тогда поля твои вспаханные нужны окажутся.

– И когда? Сколько ждать?

– Ну… Дня три?

– Пахать уже пора.

– Ну, два. Варлам, ну, скажешь потом, что баба у тебя дура, понапрасну панику наводит.

– Смерды, может, и поймут, – покачал головой Батов. – А вот земля – нет.

– Слушай, – спохватилась Юля. – Я на одной телеге кур видела. Купи нам пару несушек.

– Через месяц нескольких на оброк привезут.

– Купи сейчас.

– Зачем покупать? – не понял Варлам. – Говорю же, на оброк привезут. Могу сказать, чтобы побольше, раз ты их так любишь.

– Надоело на тюфяке с сеном спать. В комки сбивается. Хочу перину.

– Так двух кур на это не хватит, – не выдержав, рассмеялся муж. – И почему именно несушек?

– Хочется!

Он покачал головой, крепко ее поцеловал и вышел наружу:

– Телеги плотнее ставьте! – послышался его твердый голос. – Вы не одни здесь прячетесь. Мелитиния, достань два кувшина с кабаном, что боярыня Юлия добыла, сваришь на всех кашу пшенную с тушенкой. У кого ведра с собой есть, воду с колодца, что у навеса, черпайте, и на крыши лейте, чтобы отсырели. Не дай Бог, татары стрелы огневые кидать начнут. Вы, молодые, на стены ступайте, по сторонам посматривайте.

Перед глазами смердов боярин ни на миг не усомнился в верности поднятой женой тревоги, но вечером, в постели, укоризненно покачал головой:

– Ну, и где твои нехристи? Братья, поди, смеются все. Еще и на выручку примчатся, вокруг усадьбы сторожить станут.

– Лучше лишний раз подстраховаться, чем под набег попасть… – уже начиная оправдываться, ответила боярыня.

– Ладно, – склонился Варлам над ней, щекотя бородой грудь. – Хоть узнал, крепостных сколько.

– Каких крепостных? – хихикнула, поеживаясь, Юля.

– Что при опасности к барину в крепость прятаться бегут. – Муж начал целовать съежившийся в острую пипочку, похожую на умбон русского щита, сосок. – Оттого и название им: крепостные…

– Крепостные… В крепости… Крепости… Пусти… Пусти руку, отдавишь…

Больше никаких слов из барской спальни не доносилось.

* * *

Поутру, словно в отместку, Варлам опять приказал кормить почти сотню, считая малых детей, собравшихся под защиту высоких стен смердов кашей с добытой боярыней свининой. А может, хвастался таким образом меткостью любимой жены.

В небо медленно поднималось жаркое солнце, заставляющее скидывать тулупы и лишние платки, выбивающее из еще помнящей половодье земли хорошо заметный пар. Крепостные и их семьи отнюдь не радовались неожиданному отдыху. Все прекрасно помнили, что «весенний день год кормит» и рвались к сохе. Обиженно мычал оказавшийся в тесноте скот, переругивались с бабами смерды. Юля, чувствуя затылком недовольные взгляды, бродила по стене перед частоколом, выглядывая из-за острых концов наружу. Впрочем, тревоги ради, Варлам и так выставил сразу троих караульных.

– Тихо как… – еле слышно произнес муж, подкравшись сзади. – Слышно, как жаворонок за рекой поет.

Женщина вздрогнула, но ничего не ответила.

– Если после обеда ничего не случится, – прошептал Батов. – Я всех распущу. Пусть хоть завтра с утра на работу выйдут.

– А что-й енто там, боярин? – неожиданно вскинулся стоящий на ближнем к реке углу Бажен, вытягивая вперед руку.

– Где?

– Да за рощицей кленовой на холме… Никак, шевеление чудится?

Варлам попытался хоть что-нибудь высмотреть в указанном направлении, ничего не заметил, недовольно оглянулся назад:

– Вышку надо было поставить. – Он подошел к Бажену, вгляделся снова: – И вправду, как гусеница по вершине ползет…

– Какая гусеница, боярин?! – обиделся смерд. – Да тут верст десять, поди.

Варлам промолчал, нервно кусая губу и смотря не на холм, а на желтую черточку дороги, спускающейся к ним. Светлая, светлая, она вдруг потемнела, словно сверху пролили стакан темного рябинового вина. И больше уже не посветлела, хотя, двигайся там небольшой разъезд или купеческий отряд – его хватило бы совсем ненадолго.

– Неужто и вправду татары?.. – пробормотал боярин, отступая от частокола. Он обернулся, наткнулся на тревожные взгляды смердов и гневно зарычал: – Чего вытаращились? Почему кровлю не поливаете? Я что вечор сказывал? Насквозь промочить! Бажен, Касьян – почему в рубахах? И вообще мужики: все, у кого бронь какая есть – надевайте. Ножи, топоры, копья, вилы под рукой держите. А коли еще справа какая есть – тоже хорошо. – Он широко перекрестился. – На стены поднимайтесь, мужики. Татары идут.

* * *

Первые ногайские сотни, выбравшись наконец из реки на подсохшую дорогу, домчались до окруженной земляной стеной с частоколом поверху крепости, на почтительном расстоянии обскакали ее вокруг, ища слабое место, и в конце концов остановились на небольшом взгорке на расстоянии двух полетов стрелы. Вокруг укрепления везде плескалась во рву вода, а единственный подъезд к воротам был сделан у угловой башни – как раз под прицелом узких высоких бойниц.

Вскоре к холму подошли еще около двух тысяч всадников, отчего пространство под стенами превратилось темный, неразборчиво гомонящий муравейник. Сюда же начал потихоньку подтягиваться и обоз. Едва подсохшую прошлогоднюю траву нукеры начали застилать коврами, ставить решетчатые стенки.

В сопровождении двух сотен телохранителей, среди которых отдельным небольшим отрядом гордо гарцевали нукеры Алги-мурзы, подъехали Девлет-Гирей и Менги-нукер. Остановились перед возвышением. Тотчас несколько нукеров принесли от кибитки ковер, расстелили. Бей спустился с коня на толстый ворс, уселся в центре ковра на поднесенную подушечку лицом к усадьбе.

– Когда мы проезжали здесь последний раз, Менги-нукер, на этом лугу не имелось никаких укреплений. Русские плодятся, как полевые мыши. Не успеешь оглянуться, как они уже вырыли себе новую нору прямо у тебя под шатром.

– Корчевать нужно, корчевать, – задумчиво пробормотал в ответ русский.

Почти вертикальная земляная стена, да еще частокол наверху. Получалась стена почти в три человеческих роста. Да еще ров неизвестно какой глубины. И ногайский бей, и Александр Тирц прекрасно понимали, что измученные трудным, очень трудным переходом воины сейчас не способны забраться на такую стену, даже если ее никто не станет оборонять. А русские явно готовились к обороне: над частоколом тут и там мелькали простеганные мелкими ромбиками бумажные шапки, железные шишаки, покачивались копья, рогатины, пики и даже вилы.

Внезапно от угловой башни расплылось белое облако, оглушительно громыхнул выстрел, по траве у холма мокро зашлепала картечь. Тирц поморщился, словно от зубной боли. Гирей тоже возмущенно замотал головой:

– Разве султан разрешал продавать русским свои пушки?

– Это не османские стволы, – покачал головой Менги-нукер и раздраженно плюнул. – Русские отливают их сами.

Теперь Тирц понимал, что попытка забраться на стены с помощью лестниц сулит заметные потери. А никаких иных стенобитных или штурмовых орудий у них не имелось. Это же осознавал и бей Девлет – не так уж глуп он был. Правда, в отличие от кандидата физических наук, он ведал еще кое-что: обожравшимся зерна, ветвей кустарника, болотной тины и прочей дряни лошадям сейчас остро необходимо сено. Они должны поесть не этой дважды перетухшей, померзшей и снова промокшей травы, что расползается под ногами, а настоящего, хорошего, сухого сена. Должны есть его дня два, а лучше три – иначе, как бы выносливы ни были татарские кони, в войске передохнет из-за вспучивания живота и колик не меньше трети лошадей. А сено скрывается где-то там, за новеньким частоколом.

Девлет-Гирей зябко передернул плечами, покосился на стоящего у ковра нукера. Тот кивнул, торопливо дошел до коня, поднялся в седло и поскакал вперед, к крепости, после чего дал шпоры и перешел на стремительный галоп:

– Русские, сдавайтесь! Вам не устоять! Нас много, нас тьмы и тьмы! Нас тысячи и тысячи! Сдавайтесь! Сдавайтесь, иначе мы вытопчем ваши стены, разобьем головы ваших детей и намотаем на копыта кишки ваших жен! Сдавайтесь, и мы будем милостивы!

Сделав два витка вокруг крепости, запыхавшийся нукер гордо вернулся к ковру и спрыгнул на землю. Тотчас, желая показать удаль, вокруг стен помчались еще двое воинов:

– Русские, сдавайтесь! Сдавайтесь, вам же хуже будет! Сдавайтесь, коли смерти не хотите!

Третий нукер, направившийся к усадьбе, оказался куда менее осторожен, и вместо того, чтобы мчаться во весь дух, подъехал на расстояние выстрела шагом. Тотчас в воздухе прошелестела стрела, и он, не успев произнести ни звука, опрокинулся назад, широко раскинув руки.

Впрочем, других искателей острых ощущений это не остановило, и то один, то другой отправлялись в смертельно опасную скачку:

– Сдавайтесь, русские! Все ваши соседи уже сдались! Сдавайтесь, не то хуже будет!

В глубине души Девлет-Гирей надеялся, что засевшие за стенами защитники не выдержат, что приглашающе скрипнут ворота, и неверные смиренно опустятся на колени, отдаваясь на его милость. Иногда, говорят, такое случалось. Но вместо изъявления покорности русские время от времени выпускали стрелы по стремительным всадникам, и вскоре он утратил к крепости всякий интерес. Слава Аллаху, у этой крепости решалось далеко не все.

Ногайские воины вымотались за этот переход, как никогда, но каждый из них понимал: удача – в стремительности. Чуть помедли – и узнавшие про набег русские попрячутся по схронам, как жирные байбаки. И, обуреваемые азартом, жаждой наживы, радостью от окончания скучного пути, татары мчались во все стороны, разбиваясь на отдельные сотни и полусотни, небольшие отряды, норовя промчаться по каждой дороге и еле заметной тропе.

Первые встреченные деревни принесли одно разочарование: голые стены да громко хлопающие незапертые двери. Все пусто – разве только большие бочки оставили хозяева, да грубо сколоченные лавки со столами. Но не потащишь же их в родное кочевье! Пятнадцатилетний Саид-Тукай, пошедший в свой первый поход и, в отличие от двух куда более взрослых сородичей, не сгинувший в грязи, сгоряча даже захотел поджечь селение, но Гилей-мурза успел вовремя схватить его за руку: