355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Прозоров » Удар змеи » Текст книги (страница 7)
Удар змеи
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 06:55

Текст книги "Удар змеи"


Автор книги: Александр Прозоров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Однако красота невольницы ничуть не тронула чувств Андрея Зверева – уж очень сильно всколыхнул в нем детские воспоминания тонкий горьковатый аромат, который струился из медной чеканной корзинки в руке гостьи. Выписывая бедрами широкие восьмерки, она прошла к столу… Но опустилась рядом с ним на колени, поставила «корзинку» на пол, ловким движением извлекла из нее чашечку размером в два наперстка с толстыми стенками, поставила на ладонь блюдечко, водрузила сверху чашку, быстрыми круговыми движениями перемешала джезвой раскаленный песок, что заполнял медную емкость, подняла и тончайшей струйкой наполнила чашку пронзительно-черным напитком.

Теперь запах кофе наполнил комнату до краев, проник в самые потаенные уголки. Андрей, мысленно удивившись жадности хозяина – это ж надо столь крохотные чашки для кофе подавать! – приподнял блюдечко, примостился на край стола, поднес угощение к губам, сделал пару глоточков… И тут же понял, что чашка слишком велика. После первого же глотка сердце застучало, как у перепуганного зайчонка, после второго по жилам словно потек огонь и его бросило в жар. После третьего голова закружилась, как после кубка крепкого вина.

Нет, родного дома ему вспомнить не удалось. В двадцать первом веке он не пробовал ничего подобного!

Четвертый глоток, от которого зашумело в ушах, оказался последним. Головокружение прошло. Князь ощутил необычайную ясность в мыслях, легкость в движениях и желание раздеться и выйти во двор, чтобы обтереться снегом и тем хоть как-то избавиться от жары. Невольница же шуршала в ящике с песком, ухаживая за джезвой, словно за ребенком: сдвигала с места на место, постоянно подсыпала к стенкам песок, водила над ним ладонью, что-то отгребала, куда-то добавляла свежий. Андрей протянул чашку. Девушка на миг глянула ему в глаза, словно колеблясь, потом налила еще.

Зверев выпил залпом – и покачнулся. Горечь ударила в нос, прокатилась по горлу. Слух обострился необычайно, глаза различали каждую ниточку шелкового рисунка на противоположной стене, движения холопов казались вялыми и замедленными. Но мысли становились все более тягучими, и Андрей понял: еще наперсток, и он просто упадет, пьяный в стельку. Рука привычно нашарила монетку. Он кинул новгородку невольнице, кивнул. Девушка бесшумно поднялась, осторожно забрала чашку и мягкими, плавными кошачьими движениями скрылась за дверью. Или это после кофе так мерещилось?

К счастью, вместо невольницы в покои тут же заглянул Козелло, приторно улыбнулся:

– Вода готова, княже. Дозволь проводить.

«Мыльней» оказался сарайчик-мазанка в конце дома, выложенный изнутри, по полу и стенам гладкими плитами песчаника, с потолком из осиновых досок. Посреди этого благолепия стояла, полуврытая в землю, бочка почти в косую сажень диаметром, накрытая простыней. Здесь Андрея встретили три невольницы, одетые и вовсе в одни бусы. Пока князь размышлял, каким образом повежливее отказаться от их услуг, девушки ловко и умело лишили его одежды, под руки помогли подняться по приставной лесенке и придержали, когда он провалился, ступив на простыню, по грудь в прохладную воду.

Вода плотно прижала ткань к телу, скрадывая ощущение холода, быстро намокла и опала – но тело уже успело привыкнуть к температуре.

– Сделать теплее, господин? – спросила одна из рабынь.

– Да, – кивнул Андрей, откидываясь на край бочки за спиной и расправляя руки.

Невольницы поднесли и опрокинули внутрь ведро кипятка, потом еще и еще. Потом предупредили:

– Ты можешь обжечься, господин… Мы не можем наливать еще.

Вода и вправду была весьма горячей, но князь привык париться при куда большем жаре.

– Еще пару ведер добавьте, и хватит… – разрешил он.

– Ты можешь обжечься, господин, – заладила свое невольница.

– Кипятка, что ли, больше нет? – сообразил Андрей, усмехнулся и нырнул в бочку с головой, немного посидел внизу, отогреваясь, вынырнул назад: – Надеюсь, хоть мыло у вас не кончилось?

– Есть лавандовое, господин, розовое, жасминовое, лимонное, ореховое…

– Пусть будет лимонное, – решил Зверев, протягивая руку.

Но ему никто ничего не дал. Мылом невольницы покрыли свои ладони и принялись равномерными массирующими движениями намывать ему лицо, плечи, руки, голову. От их ласковых прикосновений Андрей сомлел, как пригревшийся на мартовском солнце кот, и потерял всякое желание протестовать. Когда верхняя часть тела была отмыта, девушки спрыгнули в бочку и продолжили столь же старательно оттирать от грязи остальное туловище. Звереву отчего-то пришло в голову, что при всех преимуществах душевых кабинок, в них предусмотрено далеко не все… И что в своем времени он никогда в жизни не попробовал бы такого кофе и не помылся бы с такой тщательностью.

И что его решимость не нарушать более супружеский долг подвергается жуткому, нестерпимому испытанию…

Спустя час, чистый, размякший, отогревшийся, в состоянии блаженной усталости, он лежал в тепле и уюте на постели, подумывая о том, чтобы задержаться здесь еще на пару дней. Отдохнуть, привести себя в порядок. Все же до Бахчисарая еще не меньше пяти дней пути. Он не встал, даже когда внутрь вошел переодетый в халат Козелло, еще у порога склонившийся в поклоне:

– Плов готов, княже. Велишь подать немедля?

– Медля! – зевнул Андрей. – Что-то замучили меня так, что даже есть лениво. Разве через час. Как раз холопы из бани вернутся.

– Как скажешь, господин.

– Постой! – приподнялся на локте Зверев. – Я еду к хану, в Крым. Как мыслишь, коли на Перекопских воротах пищали под сено спрятать, их не найдут? Там стража с пристрастием за всем следит или токмо подать подорожную собирает?

– Вроде как сильно не присматриваются, княже, – пожал плечами невольник. – Да токмо кто знает, как судьба усмехнется? Сани маленькие, пищали длинные да тяжелые. А ну, заметит кто из янычар? Они на ятаганы быстры. Враз по горлу полосонут, пока оправдаться сбираешься. Басурмане, они султанского слугу за смерть христианскую карать не станут. Коли решишься, княже, вы лучше в сумерках округ Перекопа, по льду сивашскому езжайте. Он ныне еще крепок, не провалится.[11]11
  В?XVI веке среднегодовая температура была заметно ниже, чем сейчас, и Сиваш замерзал.


[Закрыть]
Ночью никто не заметит. А то ведь магометяне и за то, что на конях едешь, осерчать могут, и за то, что не кланяешься, и за то, что посмотришь прямо. А коли оружие найдут – так и вовсе страх чего учинят. Сивашем же обойти, потом степь еще дня три-четыре – езжай и езжай безбоязненно. Кочевья на тракте сарацины не ставят, селений тоже нет. Безводные здесь степи. И захочешь, а не обживешь.

– Безводные? – встрепенулся Андрей. – Как же они стада свои поят?

– Колодцы роют. Глубокие. Сажен по пятнадцать, как у нас во дворе. Ближе воды нет. А там, за Перекопом и все тридцать сажен колодцы встречаются. Коли стадо напоить, али путника проезжего, то воды хватит. На крепость же прочную, али селение с ремеслом из колодца, знамо, не начерпаешься. Пересохнет.

– Ясно, Козелло, это понятно… – В голове Андрея уже созрел первый пункт доклада. Безводная степь за Перекопом – это важно, коли рать большую в поход вести. Тысяч пятьдесят конницы колодцем никак не напоить. Да и людям наверняка не хватит. И то, что Перекопом по льду обойти можно – тоже при планировании набега пригодится. – Подожди…

Зверев нашел в сумке еще несколько монет и высыпал невольнику в ладонь.

– Благодарствую, княже, – склонил тот голову.

– На выкуп серебра еще не накопил? – поинтересовался Андрей. – Много не хватает?

– Зачем мне выкупаться, князь? – пожал плечами Козелло. – Деревню мою татары еще тогда сожгли, возвертаться некуда. Строиться, семью заводить стар я ужо ныне. Здесь же привык к месту, дело свое знаю. Фряг, наш хозяин, добр и сверх меры уроками не изводит. Снеди хватает, спим в тепле. Вот на татарских подворьях – это да, тяжко. Там полоняников вовсе за людей не считают. Кормят, как скот, держат там же, трудиться без сна и отдыха требуют, а коли ослабнешь, так режут без колебания и новых невольников берут. Караваны-то с полоном, что ни день, в Крым уходят. Здесь за них много серебра не просят. Вот и не жалеют басурмане свой скот двуногий. Года за три-четыре силы все высосут, ако пиявки болотные, да и в яму гнить бросают. Могут и живьем, случалось.

– Вот что, неси плов, что-то проголодался я за разговором, – вдруг решил Андрей. – Весь сон выветрился.

– Это верно, – обрадовался раб. – Коли с жару, так оно куда как вкуснее. Несу, княже, несу.

Дверь хлопнула, Андрей же прошел к пищалям, откинул край мешковины. Принесенные с улицы, толстые железные стволы покрылись изморозью и пока еще и не думали оттаивать. Каждый в полтора пуда весом и саженью длиной. Весомая штука. Если стража пожелает глянуть на сани – трудно не заметить.

Может, и впрямь вокруг стены по льду проскочить? Правда, когда дорога приведет его к южному берегу, к Бахчисараю, к окружающим столицу городам и замкам – пищали все равно придется прятать. Город – не постоялый двор в степи, на глазах десятков людей оружие незаметно к себе в комнату не пронести. И какая еще окажется, эта комната. И какая прислуга…

– Несу, княже! – гордо сообщил Козелло.

– Скажи, если христианин не верхом на скакуне скачет, а в поводу ведет – из-за этого басурмане не обижаются? – не оглядываясь, поинтересовался Зверев.

– Коли ведешь, то ничего, – охотно сообщил невольник. – Я сколько раз за водой ездил, когда колодца не хватало, так не ругали. Кланяться токмо чаще надобно, да глаза не поднимать. Коли верхом сядешь, сильно бьют. Они завсегда всех бьют, княже. Обычай у них такой, что, коли на их землю попал, так и бить можно, рази не магометянин. Хозяин, вон, как тягло платит, так от него золото берут, да при этом палкой по голове обязательно стукнут, али оплеуху влепят.[12]12
  Таким образом взималась джизья?– налог на немусульман. Свидетельством уплаты джизьи был кусок пергамента, обернутый вокруг шеи, или особая печать на запястье или на груди. Зимми, передвигающийся без этого знака, мог быть подвергнут суду.


[Закрыть]
Даже закон такой есть, чтобы кто веры христианской держится, с унижением все подати платили. Фряг мой каженный раз напивается до изнеможения, а куда денешься. Положено – и платит, положено – и терпит. Все терпят, и он тоже. Токмо своих басурмане не бьют, а прочих завсегда. И греков, и православных, и караимов, и схизматиков…

– За Перекопом тати как, не шалят? – перебил его Зверев.

– Случается, как не шалить. Народ-то татары разбойный. Но не шибко, больших набегов не случается. Куды душегубам деваться-то, коли выход из Крыма токмо един, и тот с янычарской стражей? Малая шайка еще куда спрячется, в горы ускачет. Большую шайку найдут обязательно. От большой рати и след большой, не заметешь. Выследят.

– Ладно, – решился князь, – не стану делом государевым рисковать. Коли и отпустят, с рук сойдет – все едино скандал мне не нужен. Подскажи-ка, Козелло, где тут можно пищали мои на время припрятать? Чтобы на обратном пути забрать без опаски? В Диком поле без них, сам понимаешь, опасно. А в Крыму, похоже, опасно как раз с ними.

– Чего их прятать, княже? – удивился невольник. – Хозяину моему отдай, он сохранит.

– Что, многие так поступают? – выпрямился Зверев и чуть не задохнулся от гнева: – Ты чего это мне еду под ноги ставишь?! Я тебе что, собака, с пола есть?!

– Ой, прости, прости, господин. С басурманами привык, они все с ковров, да с ковров, – засуетился слуга, переставляя плошки и кувшины на стол. – Истинно собаки! Едят, как собаки, ведут себя, что собаки…

– Хватит про собак, – оборвал его Зверев. – Про фряга своего скажи. Что там у него за хранилище?

– Дык, серебро он в рост дает. Долги принимает, расписки дает путникам за золото и наоборот. Пищали, чай, немалых денег стоят? Возьми у него денег на срок, а пищали в залог оставь. Назад поедешь – вернешь. Фряг не выдаст, ему здешние обычаи не по нраву. Токмо ради прибытка терпит. Да и славы дурной средь путников ему не надобно. Плов у нас хороший. Повар из греков сам, в ярмо за наговор попал. Сказывали, к мечети он близко подошел и даже войти пытался. Рази ж пойдет кто из православных к мечети в здравом уме?! Врут, княже, верно тебе говорю, врут. Да токмо кто здесь человеку поверит, коли он не басурманин? К смерти его суд гезлевский за грех приговорил, но хозяин грека откупил. Даже серебра дает за старание. Плов сухой, как песок, и сочный, как мед. С изюмом, курагой и перцем. Сладкий, соленый, какой захочешь – все из одного казана получается…

– Так рассказываешь, даже слюнки текут. Ну накладывай, коли так.


* * *

На постоялом дворе путники задержались еще на день, отлеживаясь, отъедаясь, наслаждаясь теплом и покоем. И почти треть этого дня Андрей потратил на то, чтобы убедить фряга в большой ценности своего оружия. Приехавший издалека, хозяин еще не знал, что такое настоящий боевой огнестрел. Только отъехав в степь на несколько верст, дабы не пугать постояльцев, и разнеся двумя выстрелами в щепы два предназначенных на дрова сосновых чурбака, князь смог получить с ростовщика за стволы и припасы к ним восемь тяжелых золотых дублонов – с обязательством через три месяца уплатить сверх залога такой же полновесный московский рубль.

За время долгого пути Андрей уже сбился со счета и не мог сказать точно, на рассвете какого числа и какого месяца он покинул постоялый двор, совершая последний свой переход до проклятого тысячами несчастных татарского Крыма. И спросил бы – да некого. В османских землях даже фряг привык пользоваться местным, мусульманским календарем. Однако, что может означать «восьмое джуамада девятьсот шестьдесят седьмой хиджры»,[13]13
  5 февраля 1560 года. Хиджра?– дата переселения пророка Мухаммеда и первых мусульман из Мекки в Медину (16 июля 622 г.), с?которой и отсчитываются года длительностью по 354 дня в каждом, из-за чего даты исламского календаря постоянно смещаются относительно дат календаря русского.


[Закрыть]
для князя осталось тайной за семью печатями.

Где-то через час пути идущий вдоль моря Муравский шлях слился с не менее натоптанным Бакаевым шляхом. Он отличался не большей оживленностью, но, заметив вдалеке длинную темную полосу обоза, Зверев решил не искать скандалов и спешился, велев Мефодию расседлать обоих скакунов. Остальных холопов оставил пока на местах. С саней на снег спрыгнуть недолго. Около полудня к основной дороге примкнула еще одна, поуже, потом еще и еще. Раскатанный основной тракт расширился до двух десятков саженей, позволяя ехать в ряд восьми телегам. Правда, сейчас здесь особого оживления не наблюдалось. Возможно, путникам просто повезло.

Обоз в три телеги полз вслед за стадом коров примерно в полторы сотни голов. Скотина норовила разойтись пошире и постоянно убредала на встречную сторону дороги. Трое верховых татар по очереди выезжали влево, чтобы отогнать скотину обратно. Спугнутое стадо шарахалось, вообще уходя с дороги, другой пастух пытался вернуть его – и оно с готовностью занимало тракт от края и до края. Так они и передвигались плавной змейкой, то перекрывая все движение от края и до края, то пропуская навстречу небольшие обозы и отдельные телеги. Из Крыма кочевники везли на арбах с большими колесами какие-то мешки, вязанки дров, скрученные в тугие рулоны ковры, длинные деревянные рейки. Изредка на возках попадались овцы со спутанными ногами. Однажды за телегой обнаружилась корова, привязанная за рога к задней жердине, в другой раз – женщина непонятного возраста со спутанными волосами, двумя широкими шрамами поперек лица и вытекшим глазом. Одета она была в драный тулуп на голое тело, ступни замотаны какой-то сыромятиной. Хозяева привязали ее к задку повозки за шею.

Незадолго до сумерек впереди вырисовалась стена, сторожевые башни. Отсюда, со стороны степи, они казались громадными и неприступными. Андрей даже решил, что их надстроили после разгрома, учиненного здесь несколько лет назад им самим и донскими казаками. Но, приглядевшись, он с легкостью узнал все те же боевые площадки, зубцы и стены, на которых кипел бой с охраной крепости.

«Как бы не узнали», – мелькнула опасливая мысль, и он заранее достал царскую подорожную, чтобы времени в воротах не терять. Рука рефлекторно скользнула к косарю, глаза заранее пересчитали возможных противников: восемь копейщиков, двое с ятаганами – видать, старшие. Все без брони, но в пышных чалмах с перьями – такую косарем не разрубишь, – в овчинных полушубках, из-под которых проглядывали настоящие серые суконные шинели с широкими галунами на груди, начищенными медными пуговицами и классической портупеей. Даже старшие отчего-то не обматывали себя привычным толстым и длинным кушаком. Может, форма у здешних янычар такая? Все же регулярные османские части, не татарская вольница. Тем паче что все десять стражников были обуты в похожие деревянные туфли, а голени согревались одинаковыми же толстыми шерстяными гетрами с тремя красными полосками на каждой.

Стадо в воротах даже не пересчитали – янычари перекинулись с пастухами несколькими словами, махнули рукой. Один из старших направился к саням, и Андрей, выступив вперед, протянул ему подорожную.

– Русский? – без малейшего акцента поинтересовался янычар, приглядываясь к печати. – С купеческой грамотой – да без товара? Неверных выкупать собрался?

Князь Сакульский, старательно отводя лицо, неопределенно пожал плечами.

Янычар отдал приказ на незнакомом языке – двое стражников прошли вдоль саней, поворошили древками сено, постучали по сундуку.

– Выкупай, русский, – презрительно усмехнулся янычар и бросил подорожную к ногам князя. – Татары новых наловят.

Андрей задавил в себе гнев, наклонился за грамотой. Рядом громко щелкнул языком Никита, посылая лошадь вперед. Стража расступилась, пропуская путников, и никто из янычар даже не заикнулся о дорожном сборе. Зверев напоминать не стал, быстрым шагом пошел вперед. Первые ворота, межвратная ловушка, вторые… Глаза отметили на стенах свежие глубокие выщерблины от попаданий картечи, и настроение немного улучшилось: «В прошлый раз с боем здесь прошли, и еще раз прорвемся. Сабля рассудит, кому и кого вскорости из полона выкупать придется».

Дорога проползла вдоль крепости, вопреки обычаю не седлающей ворота, а приткнувшейся рядом ними, миновала крытый каменный колодец, видимо предназначенный для путников, и неожиданно раздвоилась. Основной широкий тракт ровной струной разрезал степь точно на юг, менее накатанный путь отворачивал влево, на восток.

– Интересно, – пригладил бородку Зверев. – А эта дорога куда тянется? Если дорога есть, то, верно, и селение имеется, к которому она ведет?

– Нам-то какая разница, княже? – не понял Никита.

– Коли к хану ехать, то никакой, – тихо, себе под нос согласился князь. – Но если набег планировать, то про все поселки надобно вызнать заранее. – И громко приказал: – Поворачивай!

Отъехав на полверсты, он приказал оседлать коней, а еще через две – увидел впереди мертвую деревню. Многие и многие десятки бараков с глиняными стенами и камышовыми крышами тянулись по степи. Усыпанные снегом, тихие. Ни единого следа в сугробах вокруг, ни человека, ни звука. И тем не менее накатанный многими десятками возков след вел именно сюда, в сгущающиеся сумерки.

Андрей на всякий случай спешился, ускорил шаг. Бараки, бараки, бараки… Колея вышла на широкую площадь, описала петлю перед большой хаткой с трубой и слабо светящимися розовыми окнами. У коновязи перетаптывались два оседланных коня.

– Есть кто живой? – громко поинтересовался Зверев и вскинул руку, пристраивая грузик в привычное место, к сгибу локтя. – Человек ли, нежить – доброго здравия хозяину.

Холопы начали креститься и проверять ножи. В доме кашлянули, что-то заскрипело, дверь резко распахнулась:

– Это ты, Вородед?! Сейчас плетей выпишу, узнаешь, как уроки исполнять потребно!

– Обознался ты, мил человек, приезжие мы. Не Вородеды.

В проеме двери был виден пол, несколько игральных костей на ковре, медный кувшин.

– Торговец? Чего так поздно? – Местный обитатель запахнул халат, вышел вперед, прищурился. Это был довольно молодой татарин с длинными тонкими усиками, идущими по верхней губе и падающими вниз почти до самого ворота. На ногах были войлочные туфли, на которые ниспадали штанины широких бархатных шаровар. Халат же был коричневым, засаленным. Шапка тоже не первой свежести, на вид – скроенная кое-как из дохлого суслика.

– Заплутал. Места незнакомые. Первый раз. – Андрей отвечал как можно короче, чтобы не ляпнуть чего-нибудь неуместного.

– Тракт, что ли, засыпало? На снегу среди дня не разглядеть? – рассмеялся татарин. – Знаю я вас, бездельников. Тебе сколько соли надобно? Мешок, два? Десять?

– Два. – Теперь Андрей понял, о чем нужно говорить с местными. – Не отсырела?

– Какая есть, – широко зевнул татарин. – Постой, свет возьму. Пять акчи готовь.

Он нырнул обратно в дом, вернулся с потрескивающим, обмотанным паклей факелом, горевшим с резким запахом прогорклого жира.

– У меня акчи нет, – предупредил князь. – Пять алтын дать могу.

– Новгородские? – проявил неплохую осведомленность в русских финансах крымчак.

– Московские.

– Тогда двадцать, – выжидающе остановился татарин.

– Двадцать и ночлег, – ответил Андрей. – Темнеет уже. Куда ехать в такое время?

– Давай серебро… – Пересчитав монеты и проверив две из них на язык, татарин провел путников к одному из бараков, отомкнул крупный висячий замок, вскинул факел: – Выбирай, какие нравятся.

Зверев кивнул холопам – те нырнули внутрь и вскоре вышли, тяжело, по двое выволакивая влажные мешки, ухнули их на первые сани поверх сена.

– Накрой чем есть, – посоветовал татарин, запирая склад. – Снег пойдет – внутрь просочится. Половина соли по пути вытечет. Не любит она зимы. Лето любит, солнце.

– Так ты на постой меня определишь? – поинтересовался Зверев.

– Это сейчас… – вернувшись к хате, татарин подобрал палку, с размаху постучал ею по столбу. Тот загудел, словно внутри был пустой. – Как Вородед придет, скажи, я велел в дом какой пустить до утра. Он укажет.

Крымчак позвенел серебром в мошне и скрылся в теплом светлом жилище. На улице же сгустилась настоящая ночь. Если бы не полумесяц в окружении сверкающих звезд – прямо хоть ложись где стоишь и жди рассвета.

– Небо ясное, – заметил Никита. – Мыслю, подморозит ночью.

– Дык, сие и есть мороз здешний, добры молодцы, – ответили ему из темноты. – Вы, никак, первый раз в Крыму?

– Зимой впервые, – прищуриваясь, ответил Андрей. – А ты, часом, не Вородед?

– Как есть он, – показался из-за дома низкий лохматый мужичок в вывернутом наизнанку тулупе. Если не приглядываться – натурально барашек с задранной головой.

– Татарин здешний велел тебе на ночлег нас определить.

– А-а, вот оно… Ну так пошли, покажу дом удобный. – Невольник выпрямился и скрючился снова, побрел с площади. – Тут не смотрите, тут соль накидана, дабы не сырела под небом.

– Странное у вас тут место, Вородед, – нагнал его князь. – Домов много, обитателей никого.

– Так сие ведь копи, добрый молодец. Летом рабы из озер здешних кашу соляную гребут, в кучи складывают. А как подсохнет, купцы товар берут. По зиме мерзнет все. Снег падает, вода со льдом, соль не сохнет. Так татары невольников на юг в горы угоняют, лес рубить. Кого в лиманы за камышом. Кто больной али слабый, того прямо тут режут, дабы зря всю зиму не кормить. Там, за иловой кучей, все костьми завалено, коли любопытно. А каковую соль по осени не забрали, тут татары в мешках по пустым баракам кладут и в тройную цену зимой продают. Им с того и прибыток, и за копями присмотр. Летом тут тыщ пять смердов копают, а ныне пятеро татар, да при них мы с Аленой. Я чиню, коли нужда такая бывает, сушняк готовлю, воду топлю, за скотиной смотрю. Она стряпает да для баловства татарского служит…

Он сказал это с обыденным безразличием, как если бы метлу пристроили подпирать скрипучую дверь.

– И давно ты здесь обитаешь? – излишне резко оборвал его Зверев.

– Давно уж не считаю. Помереть бы скорей, да Господь не прибирает, – так же безразлично ответил невольник. – Видать, грех какой-то не искупил.

– Коли так, верно, знаешь: тут окрест селения еще какие имеются?

– Откель тут жилье? – судорожно дернулся Вородед. Видимо, пожал плечами. – Соль везде окрест. Ни трава не растет, ни животина не водится. Токмо вороны и чайки на мертвечину к иловой куче прилетают.

– Это здесь… – уточнил князь. – А дальше, к югу?

– Нет тут ничего до самых гор, молодец. Ни жилья, ни дорог, ни дождей, ни воды. Ничего нет. Степь и навоз. И тот еще поискать надобно, для очагов его бабы сбирают. Вот, дом добротный, соли внутри не лежало, не бойтесь. Лошадей внутрь заведите, теплее будет. В наши палаты татары печей не ставят… – Невольник хлопнул ладонью по двери и побрел дальше, не проявляя интереса к беседе.

– Слышь, отец! – окликнул его Полель. – Ты почто шубу навыворот носишь?

– Татары, как скучают, беличьи стрелы по мне метать любят… – Вородед уходил, голос его становился все тише. – А так реже попадают. Боятся овцу поранить.

– Проклятые басурмане, – пробормотал холоп. – Как мыслишь, княже, а выкупить его можно?

– Не знаю, – пожал плечами Андрей. – Может, и отдадут татары. Да только путь у нас не близкий. Что, его по всему Крыму водить? На обратном пути можно попробовать.

– У беличьих наконечники тупые, – сказал Никита. – Не поранят. Хотя больно, конечно.

– Давайте укладываться, – приказал Зверев. – Раньше встанем, дальше уйдем.

После теплого и уютного постоялого двора в промерзшем насквозь бараке, на жестких полатях, под фырканье лошадей спалось плохо. Путники поднялись задолго до рассвета, не завтракая, запрягли коней и покатили прочь, не вызвав у здешних обитателей никакого интереса. Всего через два часа они снова оказались на единственном крымском тракте, повернули налево и еще через час… перекатились по жалобно хрустнувшему льду через вполне даже широкую реку – саженей десять от берега до берега, пять саней бок о бок ехать могут и друг другу не мешать.

– Вот тебе и пересохшая степь… – Андрей натянул поводья, спешился. – Вот тебе и «ни воды, ни дорог». Никому верить нельзя. Послушал, называется, своих земляков! Колодцы, колодцы…

Он прошелся немного вниз по реке, расчистил снег, постучал ногой по льду, присел, пытаясь разглядеть под толщей глубину русла. Если мелкая – хороший водопой. Если глубокая – препятствие, броды промерять нужно. Большое войско по возможности широким охватом идет, тракта может оказаться мало.

Сейчас бы хорошо наговор с гребнем и одолень-травой местной сотворить, водяных или навок вызвать, про реку их в подробности расспросить. Где омуты, где перекаты, где отмели… Да спит зимой нежить водяная, не отзовется.

– Лунки будем пробивать, – решил Зверев. – Здесь тракт наверняка через брод идет. Чтобы не промахнуться, нужно на версту вверх по течению три-четыре дырки сделать, и вниз столько же. Никита, ты с Мефодием вверх пойдешь. Оглоблю возьмите, на самой стремнине глубину промеряйте. Коли по пояс примерно, так и хорошо. А глубже – место приметьте.

– Зачем это, княже? – не понял Полель.

– Молчи и делай. – Никита сунул ему в руку топорик, которым в дороге рубили дрова. Похоже, более опытный холоп все понял.

– Боголюб, Воян, лошадей пока выпрягите, пусть траву из-под снега поковыряют. Коли путники случатся, спросите, близко ли другие реки. Только татар не спрашивайте, к невольникам русским обращайтесь. Скажите, хозяин послал кинжал дорогой найти, что по осени утоплен был в дороге. Заодно и про глубину спросить можно, и какое течение. Дескать, далеко ли унесло. А мы, мол, через лед углядеть пытаемся. Ваше дело маленькое. Послали – ищете. Коли что, на Василия Грязного ссылайтесь, что при дворе Девлет-Гирея служит. Он послал. Пояса только снимите, спрячьте, бо на невольников совсем не похожи. Шапки поглубже натяните, морды понурые изобразите. А то сверкаете, как рубль новгородский после чеканки. Полель, а ты со мной. Отвязывай вторую оглоблю.

С этими словами Зверев неспешно двинулся к далекому морю, куда несла свои воды неведомая река. А холоп нагнал его где-то через четверть часа, как раз когда пришло время делать первую прорубь. Лед поддался легко – толщина оказалась всего в три пальца. Опущенная вниз оглобля почти сразу уперлась в мягкое дно – глубина оказалась немногим выше колена. Андрея это открытие порадовало, но он решил все же подстраховаться и довести промеривание до конца.

На все ушло часа полтора – не столько на лунки, сколько на ходьбу. Места глубже, чем в первый раз, они с Полелем не встретили. Когда же вернулись, донельзя довольные Боголюб с Вояном, перебивая друг друга, доложились:

– Татары тут прошли, про обоз и коней интересовались. Мы спросили, как ты, княже, велел. Они смеялись много и поносили нас всячески, глупостью попрекали. А еще сказывали, что в половодье тут поток бурный, унесет все до моря. Летом же пересыхает река начисто, Чатырлык ее кличут… Сказывали, тут кинжал токмо утопить и могли, потому как в двух днях пути отсюда Донузлав течет – но то ручей вовсе малый совсем и к лету кончается, Салгир же у самой Ак-Мечети тракт пересекает.

– Молодцы, – искренне похвалил холопов князь. – Вы просто Штирлицы. Запрягайте. Вон, как раз и Никита подходит.

– Все сделали, княже, со всем тщанием, – вручив Вояну оглоблю, поклонился холоп. – Однако же глубина везде козе по брюхо. У нас в ручье и то глубже.

– И это тоже хорошо, – кивнул Андрей. – Значит, можно трогаться.

Обещанного Донузлава на пути до Ак-Мечети князь не заметил. Видать, столь невелик ручей оказался, что даже небогатый крымский снег смог его замести. А раз так – то и вспоминать о нем ни к чему.

Город, на месте которого в далеком будущем вырастет полупромышленный, полукурортный Симферополь, и сейчас удивлял размерами, вольготно раскинувшись в долине между невысокими, но все же горными хребтами. Однако ставка калги-султана, ханского «министра обороны», отчего-то отселенного из столицы, Андрея не интересовала. Крепости в городе не имелось. Если армия сможет сюда дойти – уличные бои уже ничего не изменят. Полюбовавшись с окраины белоснежными минаретами мечети Кебир-Джами, он перекатился по крепкому льду, повернул по заметно сузившемуся шляху к Бахчисараю. Впереди поднимались горы, вокруг смеркалось, а путникам оставалось еще не меньше дня пути. Когда тракт нацелился на подъем, прижимаясь к серым отвесным скалам, опушенным понизу заиндевевшими кустами, Андрей натянул поводья:

– Тормози, Никита. Как бы среди скал в темноте не застрять. Сворачивай вон в прогалину, будем лагерь разбивать. Там ветра не будет, отдохнем спокойно.

– Слушаю, княже… – Сани заползли в расселину между скалами. Снега тут оказалось почти по пояс, накопился в тихом месте. Но расчистить и утоптать место для лагеря труда не составляло.

Пока холопы работали, Зверев отошел к дороге, поднял голову, наблюдая, как в небесах одна за другой зажигаются звезды. На дороге послышался топот. Широкой походной рысью мимо промчались трое татар, четвертый же вдруг натянул поводья:

– Почему не кланяешься, раб?!

В воздухе мелькнула плеть – сверху вниз, как сабельный клинок. Андрей, не ожидавший от проезжих путников нападения, еще и подумать ничего не успел, но привыкшее к походам и сечам тело уже скользнуло к самому седлу, правая рука перехватила запястье противника, резко рванула, не давая остановиться замаху, и тут же метнулась навстречу, врезавшись в горло падающему из седла врагу. Тело тяжело бухнулось к ногам князя.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю