Текст книги "Год 1914-й. Время прозрения"

Автор книги: Александр Михайловский

Соавторы: Юлия Маркова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Кстати, статуэтка Наполеона Бонапарта стоит в императорском кабинете на видном месте, и я уже обещал, что при первой же возможности, когда Боня заглянет ко мне с частным визитом, я устрою им личную встречу. Только Николаю сперва следует хорошенько подумать, о чем он с Буонапартием будет говорить. Маленький капрал сделал себя сам – от безвестного юноши-корсиканца до императора всея Европы, наголову разгромившего несколько враждебных ему коалиций. А вот Николай – дитя тепличного воспитания: получил от рождения все, но не смог обратить это все к своей пользе. Не те характер и деловая хватка.

Но все равно мне этот усталый, битый, много переживший император нравился (а кому?) значительно больше его предыдущей инкарнации. Все он теперь про себя понимает, да только соскакивать с этой карусели ему уже некуда, и как раз в этот момент появляется Артанский князь и предлагает достойный выход – помочь выиграть войну, а потом оставить трон дочери и уйти в ореоле победителя. Сделав над собой усилие, Николай способен вести себя как ответственный монарх. Но беда в том, что сил у императора немного, генеральский и чиновничий корпус переполнены интриганами и тупицами, а ситуация в государстве даже без войны более чем угрожающая. Никто не собирался давать России двадцать лет покоя, тем более что изначальный посыл реформы был неверен, и русский паровоз на всех парах летит то ли в пропасть, то ли в тупик.

Шагнув через портал, император первым же делом нашел взглядом генерала Флуга.

– Василий Егорович, – громко, во всеуслышание, сказал Николай Второй, – приношу вам свои извинения за безобразную историю с вашей отставкой с поста военного губернатора Приморской области. Тогда Нас ввели в заблуждение, а потом добрые люди раскрыли нам глаза на истинную подоплеку интриги. А сейчас собирайтесь – вы Нам нужны. Нашим именным рескриптом вы назначаетесь командующим 4-й армией, действующей в составе Юго-Западного фронта, ее нынешний начальник оказался не годен к управлению войсками в боевой обстановке, и Мы решили вернуть его на прежнее место службы – начальствовать над Казанским военным округом. Времени мало, вступить в командование следует немедленно, так что собирайтесь, одна нога здесь, другая там. Сейчас совещание в вотчине Артанского князя, потому что один корпус его армии под командованием генерала Тучкова будет взаимодействовать с вами непосредственно на поле боя. С недавних пор мы союзники, ближе которых не бывает, причем не в рамках Антанты, а отдельно. Всячески помогая русским и сербам, Сергей Сергеевич в упор не замечает французов и англичан, считая их не союзниками, а скрытыми врагами, только и ищущими того момента, когда они смогут внезапно напасть на вчерашнего партнера и его ограбить.

Выслушав эту тираду, генерал Флуг сказал, что готов служить Отечеству и Государю в любом месте, куда его пошлют, а личных вещей у него совсем немного, всего один небольшой чемодан. При этом у генерала Эверта, тоже присутствовавшего при том разговоре, вид сделался обиженным-преобиженным, ведь место начальствующего над четвертой армией было обещано как раз ему, а тут такое разочарование. Но Николай ожег его таким злым взглядом, как будто вытянул кнутом, так что все протесты так и остались застрявшими в глотке. Порядочные люди в такой ситуации стреляются, ибо ничего хорошего после таких взглядов начальства в жизни можно не ждать.

23 (10) августа 1914 года, пятьдесят верст юго-западнее Люблина, окрестности Красника.

Едва первые солнечные лучи озарили окрестные леса и поля, с которых еще не везде убрали хлеба, как на опушке Таневского леса, расположенного к северу от реки Сан, зашевелились серо-голубые цепи австро-венгерской армии. Это перешел в наступление первый армейский корпус под командованием генерала от кавалерии графа Карла Курбаха ауф Лаутербаха. Пятая и двенадцатая кадровые дивизии, сорок шестая дивизия ландвера, сто первая бригада ландштурма и седьмая кавалерийская дивизии должны были обрушиться на ничего не ожидающих русских, имеющих на этом направлении силы, уступающие австрийцам в несколько раз.

Но едва австрийские цепи оторвались от опушки леса, как начались неприятности. Где-то в отдалении, укрываясь за усеявшими всхолмленную равнину перелесками, то тут, то там забухали русские гаубицы, а среди наступающих австрийских полков в небо стали вздыматься черные столбы земли, снизу подсвеченные вспышками багрового пламени. Это пока что еще не триалинит, а только обыкновенный тротил-с. Самые вкусные ягодки у австрийцев еще впереди... Наступление только началось, а уже пошли первые потери, забегали санитары и истошно заорали первые раненные, пострадавшие от рук проклятых московских схизматиков. Да-да, первый армейский корпус в мирное время дислоцировался в Кракове, а потому по большей части комплектовался именно польскими подданными императора Франца-Иосифа.

Но хуже всего пришлось солдатам пятой пехотной дивизии, которая наступала через небольшой лесной массив, вытянувшийся в направлении деревни Стефановка. Там еще день назад располагались позиции второй русской стрелковой бригады. Впрочем, войти в этот лесной массив австрийцы сумели, а вот выйти довелось далеко не каждому. Русские егеря суворовской выучки, получившие дополнительную подготовку и специальную камуфлирующую форму-лохматку – это не просто страшно, а по-настоящему ужасно. Для полного кошмара не хватало только минно-взрывных ловушек, но сооружать их было просто некогда. Да и опасно это – вот так, на скорую руку: свои могут подорваться не с меньшим успехом, чем враги. Однако задача стоять насмерть перед егерями не стояла, и, вдоволь попив австро-польской крови, они постепенно отступали. Не лучше было и вражеским дивизиям, наступавшим по открытой местности. Батальонные пушки, поддерживающие мои пехотные батальоны, осыпали серо-голубые цепи градом шрапнелей. «Мадсены» короткими очередями простригали во вражеских рядах рваные прорехи. И почти никто не слышал редких, но метких выстрелов егерей-снайперов, одного за другим ронявших наземь в австрийской цепи любого, кто пытался размахивать руками и распоряжаться. Офицеров это касалось особенно, но и унтеров тоже никто не жалел.

Но это была еще только увертюра сражения, или, как говорят любители секса, прелюдия к большому и чистому акту любви. Передовые подразделения, постепенно откатываясь под вражеским натиском, выигрывали время для оборудования основной линии обороны. Можно было бы сказать, что земля с лопат ветеранов Бородина веером летела во все стороны, но это было не так. Траншеи в три ряда и ходы сообщения были выдавлены в земле магическим способом, и теперь их торопливо накрывали маскировочными сетями, ибо разведывательная авиация в распоряжении австрийского командования имелась и пользовалось оно ею весьма активно. Местные русские смотрели на эти полеты как на бесплатный цирк, а Артанский князь приказал своим пресекать и препятствовать. И егеря-снайперы, и пулеметчики, и обычная пехота прошли тренировки по стрельбе по воздушным целям местного разлива – со скоростями до ста двадцати километров в час. Аэроплан для них – цель приоритетная, ибо человек не птица, и должен не летать, а ходить по земле ножками...

А вот летит один такой любопытный альбатрос. Видимо, австрийское командование, взбешенное появлением на пустом месте ранее нежданного противника, решило таки выяснить, к чему весь этот шум и гам. Но до основной линии обороны корпуса генерала Тучкова австролитак не дотянул. Грохнулся где-то километрах в трех южнее, над недальним леском, где как раз снималась с позиций гаубичная батарея с той целью, чтобы, отступив еще на пятьсот-семьсот метров севернее, снова открыть огонь по наступающему врагу. Аэроплан не загорелся в воздухе – скорее всего, пуля снайпера или пулеметная очередь сразили пилота, поэтому он, неуверенно покачнувшись, боком пошел к земле, упав прямо на деревья. Ведь австрийские пилоты, наивные как дети, для того, чтобы разглядеть остановку на земле получше, опускаются и на двести, и на сто метров – но это верная смерть, когда под крылом злобные и умелые артанцы, а не наивные местные русские.

Командный пункт корпуса Тучкова располагался в Стефановке, из которой вчера вечером вторую стрелковую бригаду прогнали обратно в расположение четырнадцатого корпуса. Мол, идите отсюда, парни, вы тут больше не нужны. И в самом деле, присутствие в одной полосе частей с разным подчинением и морально-психологической устойчивостью может стать причиной великого хаоса и неразберихи. Парни посмотрели, как из множества раскрывшихся порталов выходят бряцающие оружием и снаряжением отборные пехотные батальоны, конные упряжки катят легкие пехотные пушки и тяжелые гаубицы. История о неведомой Великой Артании, внезапно записавшейся в союзники Сербии и Российской империи, давно уже вышла за пределы второй армии и Северо-Западного фронта, и вот теперь русские солдаты воочию наблюдали мощь артанского воинства. Разговоров теперь пойдет по четырнадцатому корпусу, и вообще по его ближним и дальним соседям...

Однако после недавних событий в штабе армии у осведомленных господ офицеров тихо закипали мозги. А то как же: вчера после плотного обеда там все были расслаблены и довольны собой, имея по поводу завтрашнего (то есть уже сегодняшнего) дня самые радужные ожидания, – и вдруг в пространстве открывается дыра, и оттуда вылезает всероссийский император, разозленный словно голодный василиск, а за ним – главком Николай Николаевич и комфронта Иванов, и оба мрачные, как грозовые тучи. А это Артанский князь Серегин перед визитом приоткрыл просмотровое окно и дал императору и его старшим генералам посмотреть и послушать, как себя ведут и о чем говорят господа штабные офицеры после сытного обеда, случившегося накануне роковой битвы. Тут уже не просто крик души «не заслоняйте!» – нет, тут дело пахнет подставой грандиозного размера. А подстава есть деяние преднамеренное и злонамеренное, с тяжкими последствиями как для самого императора, так и всей российской государственности. Смена командующего на этом фоне – сущая ерунда, своей команды Флуг не привел, так что будет использовать тех, кто под рукой, а там видно будет, кто кого подсидит.

Впрочем, прогнав прочь генерала Зальца, высокое начальство не забыло взгреть и его подчиненных, не принявших меры для отражения неприятеля. Подчиненные им войска простояли на позициях более трех суток, но палец о палец не ударили для того, чтобы оборудовать рубеж обороны. Более того, разведку вперед никто не высылал, языков из австрийского тыла не таскал, и поэтому о предстоящем наступлении противника в штабе армии оставались в блаженном неведении. Завтрашним утром они сами собирались наступать широким фронтом примерно в направлении пограничной реки Сан. До этого наступательные позывы сдерживались недостаточным количеством гужевого транспорта, который был необходим армии для снабжения после отрыва от линии железной дороги. На то, чтобы отойти от станции разгрузки на двадцать верст, обозных телег хватало, а вот чтобы на сто двадцать – уже нет⁷. И эта проблема, в принципе одинакова во всех армиях. Например, немцы создали специальную обозную телегу на железном ходу с каучуковыми шинами. На этот продвинутый для начала двадцатого века транспортный девайс можно было грузить до двух тонн разного имущества, но и у него имелись недостатки: в запряжке, чтобы тащить такой вес, должны стоять артиллерийские першероны, а под колесами должны быть отличные европейские дороги. А иначе, простите, никак. Влипнет эта германская убер-телега в русскую грязь по самые ступицы, и ни туда, ни сюда.

Австрийцев этот вопрос тоже касался, между австро-венгерскими и российскими дорогами в приграничной полосе имелся разрыв, а кроме того, не совпадала колея. Поэтому австрийский удар на Люблин и Холм в первую очередь имел демонстрационную цель – отвлечь русскую армию от Восточной Пруссии, которой та отвлекала Германию от победоносного шествия по Франции. Впрочем, если против Восточной Пруссии русский генштаб сосредоточил две армии, то на галицийском направлении были развернуты целых четыре, и еще две должны были находиться в окрестностях Варшавы, предназначенные к наступлению на Берлин. Теперь, когда наступление на Берлин выпало из планов русского командования, девятая армия генерала Лечицкого по железной дороге перебрасывалась в район Ивангород-Радом, чтобы по завершении сосредоточения западнее Вислы перейти в наступление на Краков, отрезая австрийским войскам возможность отступить в западном направлении.

В Основном Потоке из-за упрямства командования (Сухомлинов, Янушкевич и прочих), желавшего именно берлинской эскапады, с этим маневром запоздали на пять дней, и армии Данкля и Ауффенберга, выиграв сражение при Краснике и Комарове, сумели ускользнуть из захлопывающейся ловушки как раз в сторону Кракова и Ченстонхова. Но теперь все будет не так, так как главком Великий князь Николай Николаевич и сам был сторонником как можно более полного разгрома Австро-Венгрии, а не наступления на Берлин. Поэтому к Варшаве перебрасывалась одна лишь десятая армия, в то время как в задачи первой армии теперь входили осада и штурм Кенигсберга. Все возражения его оппонентов перебивались визами на приказах «Быть посему. Николай», а противодействия против этого лома в монархической системе координат еще не придумали.

Но в Вене об этом пока не знали, и веселились. В ходе Люблин-Холмской операции австрийскому генштабу и лично генералу Конраду фон Хётцендорфу в дополнение ко всему прочему хотелось получить моральное возмещение за провальное начало наступления на Сербию. Уже несколько дней в боснийско-сербском пограничье шли ожесточенные кровопролитные бои, притом, что партизанские вылазки в австрийском тылу не прекращались ни на минуту. Если раньше сербские четники шли в бой с дедовскими кремневыми ружьями и охотничьим оружием, то теперь у них во множестве завелись новенькие винтовки Маузера и пулеметы МГ. Артанский князь, как и обещал, неприкрыто играл на сербской стороне, сразу же переправляя своим подопечным трофеи выигранной Восточно-Прусской кампании. Больше винтовок, больше станковых и ручных пулеметов, больше полевых пушек и гаубиц Круппа, и больше австрийской, венгерской, хорватской крови, пролитой при усмирении этой балканской страны.

А дальше события развивались совсем не в русле основного потока. С запозданием четырнадцатый, шестнадцатый и гренадерский корпуса начали готовиться к обороне – и вот там земля и в самом деле летела с лопат вовсю. Тем временем к двум часам пополудни, первый австрийский корпус генерала графа Карла Курбаха ауф Лаутербаха, потеряв до двадцати процентов убитыми и ранеными (пятая дивизия потеряла сорок процентов) наконец дошел до основной полосы обороны корпуса генерала Тучкова. И ведь не было видно ничего – складки местности, пригорки и лощинки, – но откуда-то оттуда, уже не собираясь отступать, били короткими очередями пулеметы, часто и метко бухали батальонные пушки и редко, но метко подавали басовитый голос их королевские величества⁸ – пятнадцатисантиметровые полевые гаубицы.

Сегодня русские тяжелые батареи в контрбатарейной борьбе уже изрядно попили крови у вражеской артиллерии, отправив в утиль до трети орудий и почти половину артиллеристов. Австрийские офицеры задавали себе вопрос: «Как эти русские узнают расположение наших позиций?», но ответ на него находился за пределами их понимания. В последнее время в артанской армии «волчиц», умеющих брать по контроль сознание небольших живых существ, массово обучали профессии артиллерийского корректировщика. В основном для наблюдения за полем боя использовались вороны. Птица эта умная (относительно), зоркая, и может долго держаться в воздухе, нарезая круги над нужным участком местности. К тому же это сотрудничество взаимовыгодно. После того как «волчица» разорвет контакт, пернатый падальщик будет знать, где валяется вкусная падаль, которой так приятно выклевывать глаза.

Поняв, что дальше его пускать не собираются, австрийский генерал перегруппировал свои потрепанные цепи и бросил их в атаку на внезапно возникшие перед его корпусом рубежи русской обороны. Предприятие ожидаемо обернулось полным фиаско. Шквальный пулеметный и артиллерийский шрапнельный огонь не оставил австро-польской пехоте никаких шансов. Японские легкие пехотные пушки выбрасывали в сторону врага снаряд за снарядом, пулеметные очереди выкашивали атакующие цепи прежде, чем те приблизятся к окопам. Солдаты и офицеры соседнего четырнадцатого корпуса смотрели на творящуюся по соседству вакханалию, слушали звуки канонады и еще интенсивнее закапывались в землю. Поняв, что через позиции невесть откуда взявшихся ар-танцев не пробиться, австрийцы могли попытаться провести лобовую атаку на позиции четырнадцатого корпуса в Краснике.

Когда все стихло и окровавленные австрийские цепи отступили, вытоптанные поля перед позициями бородинских ветеранов усеивали тела в серо-стальных мундирах. Потери тяжелейшие: еще две-три такие атаки -и части первого корпуса полностью потеряют боеспособность. Генерал Данкль буквально осатанел, поняв, что такой красивый обходной маневр через незанятое русскими войсками пространство привел его к рубежу полевой обороны, на который австрийские войска могли кидаться с тем же успехом, что и собачья свора на высокий забор. В попытке разведать линию русской обороны были потеряны два последних самолета армейской разведывательной эскадрильи, после чего последовала еще одна такая же бесплодная и кровавая атака, остудившая голову командующего первой армией как холодным душем. Кто бы ни противостоял австрийцам на этом участке фронта, у него было в достатке и солдат, и артиллерии, и снарядов, а потому попытка пробиться через его позиции не могла привести ни к чему хорошему.

И на уровне рядового состава, и в генералитете австро-венгерской армии с некоторых пор стали ходить слухи, что за сербов и за русских воюет один очень неприятный, и в то же время могущественный господин, всегда приходящий на помощь своим подопечным, когда тем грозит поражение. Он и колдун, он и талантливый механик, он и опытный полководец, и никому неизвестно, что он обрушит на своих врагов в следующий раз. Нет, потрепанный первый корпус следует оттянуть чуть назад, а завтра утром нанести удар пятым корпусом в направлении Красника. Только вот ведь незадача, совершенно упущенная из вида генералом Данклем: если первый корпус состоял из поляков, почти поголовно ненавидящих русских, то пятый корпус комплектовался в Словакии, где ненавидели уже... венгров. «Я не знаю такой нации» – в глаза заявил Пайош Кошут представителям словацких революционеров-просветителей, надеявшихся, что с обретением свободы прекратится политика насильственной мадьяризации окраин Транслейтании (Большой Венгрии). Самонадеянные и упрямые «демократические» правители в Будапеште хотели сделать венгерскую речь не «лингва франке» (средством межнационального общения), а единственным и безальтернативным языком на всей территории Венгрии и подвластных ей земель. Фига под нос от главного венгерского демократа остудила тогда пыл словацких просветителей, и теперь, через семьдесят лет, лояльность словаков двуединой монархии составляла величину скорее мнимую, чем действительную. В отличие от поляков, в удобных условиях эти солдаты будут сдаваться в русский плен пачками, но в этом австрийскому командованию еще предстояло убедиться на своем горьком опыте.

23 (10) августа 1914 года, поздний вечер, пятьдесят верст юго-западнее Люблина, окрестности Красника, селение Стафановка, КНП⁹ корпуса генерала Тучкова.

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский

Раскаленное солнце, немного подумав, укатилось за затянутый пылью и дымом горизонт, и на потемневшем небе прорезались первые звезды. Смолкла даже неугомонная артиллерия, ибо перед самым закатом противник свернул активность и отступил на опушку Таневского леса, где у него даже были вырыты какие-никакие траншеи. Правда, уйти смогли не только лишь все австрийцы, как говаривал киевский златоуст Виталя Цицероненко -некоторых утащили на носилках, и почти половину ногами вперед. Общие потери противника убитыми и ранеными зашкаливали за пятьдесят процентов, и теперь для восстановления боеспособности его корпуса генералу Курбаху ауф Лаутербаху в виде маршевых пополнений необходимо было подогнать изрядную порцию пушечного мясца.

– Первый день битвы выигран, – сказал я генералу Флугу, под вечер прибывшему к нам на КП в Стефанов-ку. – Но это были только цветочки. Генерал Данкль уже понял, что его хитрый фокус с обходным маневром жестоко не удался. И поэтому завтра с утра, с применением второго корпуса из состава четвертой армии, он обрушится на центр и левый фланг вашего построения. А ваши солдатики и вооружены похуже, чем мои ветераны Бородина, и не имеют такого боевого опыта, как они. Так что придется им всяко тяжелее, чем моим сегодня. Но главное, чтобы с утра никто с радостным криком «ура» не вылезал из окопов и не бежал навстречу австрийским шрапнелям. Берегите людей, не тратьте их понапрасну, и тогда будет вам настоящее счастье.

– Но как же не тратить солдат, когда идет война? – сказал генерал Флуг.

– Самое главное, Василий Егорович, не тратьте людей из одного только удовлетворения чувства собственного начальственного тщеславия, – ответил я. – Солдат, даже погибая, должен иди к победе, а не становиться жертвой бесцельной имитации бурной генеральской деятельности. В данной ситуации любые атаки со стороны наших войск будут категорически вредны – только встречные контратаки с такой короткой дистанции, когда вражеская артиллерия не сможет бить по нашим цепям, не попав по своим. У противника и без того значительное численное преимущество, и не стоит его дополнительно усугублять разными глупостями.

Наш разговор внимательно слушал генерал-лейтенант Николай Тучков, старший из четырех братьев. Сегодняшний день для него тоже был своего рода экзаменом огнем и кровью. В Стамбульской операции 1606 года его корпус участия не принимал, и до сего момента тактические приемы, свойственные двадцатому веку, отрабатывал исключительно на полигонах и во время командно-штабных учений. И вот сегодня, пусть даже под моим чутким руководством, все у него получилось. Да я, честно говоря, провел день на КП, в позе стороннего наблюдателя, засунув руки в карманы. Ни разу обстановка не обострилась настолько, чтобы это потребовало вмешательства или даже совета Артанского князя. Естественно, перед началом боя я наложил на войска корпуса свое благословение, но и только. Потери наших войск в течение дня были даже меньше запланированных, а противник к вечеру отполз, скуля и зализывая раны.

– Да, – поддержал меня Тучков-старший, – оберегаемы должны быть не только резервы, которые следует бросать в дело лишь в решающий миг, но и войска в первой линии. В случае численного превосходства неприятеля их надлежит располагать на укрепленных позициях, чтобы, измотав врага в бесплодных атаках, в надлежащий момент перейти в решительное наступление.

– В решительное наступление, Николай Алексеевич, нам переходить рановато, – вздохнул я. – Со стороны Кракова по левому берегу Вислы в нашу сторону движется так называемая группа генерала Куммера, побольше корпуса и поменьше армии, в основном это ландвер и ландштурм, но если они выйдут к нам в тыл, то мало не покажется. А потому тщательнее надо. В район за Ивангородом и дальше к Радому в настоящее время пере-

дислоцируется восемнадцатый армейский корпус и прочие соединения, которые составят девятую армию генерала Лечицкого. И только тогда, когда она надежно прикроет наш фланг, придет пора переходить в наступление с выдавливанием армии Данкля в юго-восточном направлении, с ее последующим окружением и уничтожением. Впрочем, эта операция должна производиться силами всего Юго-Западного фронта, а посему говорить о ней сейчас преждевременно и не нужно. Наше дело – выстоять под натиском врага и настолько измотать его силы, чтобы в решающий момент у него не было никакой возможности парировать смертельный удар. А сейчас я хотел бы побеседовать с Василием Егоровичем наедине. Есть вопросы личного свойства, нежелательные для вынесения на всеобщее обсуждение.

– Как вам будет угодно, Сергей Сергеевич, – пожал плечами Николай Тучков и отошел за пределы действия полога безмолвия.

И никаких обид. Все знают, что личный разговор у меня неприкосновенен, как у священника на исповеди. И это касается не только Верных, но и любого случайного собеседника. Никогда не был сторонником поддержания разговоров о ближних и дальних знакомых с перемыванием им косточек, а уж после обретения качеств младшего архангела это для меня и вовсе стало невместно. Но разговор этот с Василием Егоровичем был неизбежен.

Дело в том, что в последнее время энергооболочка стала снабжать меня информацией, получить которую в обычном порядке я не имел бы никакой возможности. Ну кто такой генерал-лейтенант Флуг, чтобы информация о нем имелась в библиотеке советского танкового полка? Правильно, никто. Возможно, правда, где-то в спецхране «Ленинки» и лежит пожелтевшая от времени многостраничная статья его авторства «Высший командный состав», опубликованная в «Вестнике Общества русских ветеранов Великой войны» в Сан-Франциско, за 1937 год. В спецхране – потому что в Основном Потоке сын биржевого нотариуса, дослужившийся до чина генерала от инфантерии, дважды в своей жизни сделал радикально неверный выбор. Первый раз – когда в восемнадцатом году пошел в Белую, а не в Красную армию, что в итоге привело его на чужбину в Югославию. Второй раз – когда в сорок первом году после оккупации этой страны гитлеровскими войсками вступил в так называемый «Русский корпус» – прогерманское формирование белоэмигрантов, воевавшее с красными партизанами и югославскими четниками. Откуда мне это знать? Правильно, неоткуда. Но я все равно это знаю – так же как то, что генерал Флуг обременен немалыми тактическими талантами.

Впрочем, о Второй восточно-прусской операции десятой армии под командованием генерала Флуга, сорванной по причине интриганства Рузского и Бонч-Бруевича (брата соратника Ленина), я вроде бы читал во время учебы в Академии. А может, и не читал. Знания (истинные, полученные, так сказать, классическим путем) и то, что нашептала энергооболочка – все это переплелось в голове самым причудливым образом, что трудно отличить одно от другого. А если некоторые из этих знаний ложные?

«Обижаешь, начальник, – прошептала энегооболочка. – У нас все точно, вплоть до грамма, но только в пределах Основной Последовательности. Там, где она заканчивается, мы, как и простые смертные, предполагаем, а не располагаем».

Вот оно как. Значит, это дар мне не от Небесного Отца, правомочного не только в Основном Потоке, но и в боковых ответвлениях исторического развития. Скорее всего, это развитие таланта, в скрытом виде унаследованного мною от Ареса и теперь получившего видимый результат. А может, я и раньше пользовался этой возможностью, просто сам того не замечая.

Нуда ладно, хватит заниматься самокопанием, будто какой-нибудь интеллигент. Человек ждет.

– Садись, Василий Егорыч, надо поговорить, – сказал я, хлопнув рукой по скамье, сооруженной из грубо отесанного бревна. – И имей в виду, что нашей беседы сейчас не слышит никто, ибо я поставил заклинание Полога Тишины. Полководцы используют его для проведения совещаний и Военных Советов, которые нельзя подслушать шпионам противника, а клирики, то есть священники – для совершения таинства исповеди. У нас с вами сейчас намечается гибрид первого со вторым.

– Я вас не понимаю... – вдруг оробев, сказал генерал, скромно присаживаясь на некотором отдалении от меня. – О чем мы будем говорить: Вы – Воин Господа и Его доверенный слуга, и я – простой смертный, пусть даже и генерал-лейтенант?

– Говорить мы будем, Василий Егорович, о вас и о России, – сказал я. – О том, что есть вы для России, и о том, что есть Россия для вас. Генералов у России много, и хороших, и не очень, а вот она совсем одна, и другой вы не найдете для себя ни в Сербии, ни в Канаде, ни в Североамериканских Соединенных Штатах, славном городе Сан-Франциско...

– Я опять вас не понимаю, Сергей Сергеевич... – пробормотал мой собеседник, отдвигаясь в самый конец скамьи, – вы говорите загадками.

И тут я подумал, что существующие в разных мирах вариации человека, идентифицирующего себя как Василий Егорович Флуг, 1860 года рождения, что-то друг о друге знают, а если не знают, то догадываются. Ну вот с чего бы нынешнему воплощению генерала бояться Бича Божьего? Тут он успешен и любим, и даже император извинился перед ним за поспешное увольнение с должности Владивостокского генерал-губернатора. А вот генералу Флугу из сорок первого и последующего годов бояться меня можно и нужно. Встречу – убью сразу. Есть за что. Но вот ведь в чем дело: генерал уже сейчас трясется будто осиновый лист. Такое впечатление, что на нем уже лежит смертная тень будущего воплощения, совершившего самую страшную ошибку в своей жизни.

– Нет тут никакой загадки, – хмыкнул я. – Ведь вы же, Василий Егорович, у нас волк-одиночка. Родители умерли, женой с детьми на многотрудном пути служения государству не обзавелись, вся ваша любовь отдана Отечеству, а точнее, Империи. Любили бы вы Отечество таким, какое оно есть, даже в самые тяжелые моменты своего существования, не пошли бы на него войной в тот момент, когда Империя умерла, и Отечество меняло шкуру, будто линяющая змея...

– Но Империя – это и есть Отечество, – возразил генерал Флуг, – никакая другая форма его существования для меня неприемлема...

– Отечество, то есть Россия, – назидательно произнес я, – это суть, первооснова всего, а Империя Романовых в исполнении царя Николая Второго на этом этапе – одна из возможных ее оболочек, кстати, далеко не единственная. Например, в мире царя Михаила Второго ваше воплощение никто бы не стал отставлять с поста Владивостокского генерал-губернатора, как и в мире императрицы Ольги. Там бы вы всегда были на хорошем счету. Так уж не повезло России, что именно старший сын императора Александра Третьего оказался самым слабым и неприспособленным к правлению из всех его детей.

– Неправда это! – расхрабрившись, возразил генерал Флуг. – При нашей последней встрече государь-импе ратор показался мне полным сил и энергии.