Текст книги "Невольники чести"

Автор книги: Александр Кердан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Выход есть, – наклонясь к самому уху иеромонаха, прошептал граф и сунул под нос Гедеону портняжьи ножницы.

– Господи, спаси и помилуй, срамота-то какая… – Гедеон закатил глаза и забился, как юродивый на паперти.

– Ну так что, святой отец? – голосом искусителя напомнил о себе граф.

Иеромонах только безнадежно закрыл глаза в знак согласия.

Щелк! – и окладистая борода Гедеона превратилась в куцый обрубок. Оставив большую часть былой гордости припечатанной к палубе, закрыв лицо рясой, Гедеон, под ухмылки нижних чинов, убежал в свою каюту. Вскоре же, однако, нажаловался на графа капитан-лейтенанту Лисянскому.

…Вспомнив гримасы иеромонаха и торчащую, как ведьмино помело, бороду Гедеона, Толстой расхохотался и тут же умолк, повинуясь быстрой смене настроений, присущей людям, рожденным в начале февраля. То, что было потом, действительно смеха не вызывало. Лисянский не только сам строго выговорил поручику за учиненное на его корабле, но и подробным рапортом доложил обо всем старшему морскому начальнику – Крузенштерну и главе посольской миссии Резанову.

Последний мягко пожурил Федора Ивановича за шалость, да и только. Светские манеры, усвоенные камергером двора его императорского величества еще в эпоху Екатерины Великой, не позволяли проявлять излишнюю суровость. Граф – просто юнец, не знающий, куда девать энергию молодости. Стоит ли поднимать скандал из-за пусть безобразной, но все же мальчишеской выходки?..

Крузенштерн, однако, думал иначе. Он прямо заявил в кают-компании, что Толстому не место на корабле и что он, капитан «Надежды», настаивает, чтобы здесь же, на Маркизских островах, сей возмутитель спокойствия был высажен на дикий берег, всем прочим в назидание.

Господам офицерам и кавалерам посольской миссии стоило труда переубедить упрямого капитан-лейтенанта. Тот наконец уступил, оговорившись, что впредь никаких проказ Толстого, невзирая на заступничество Резанова и связи графа в столице, не потерпит.

Впрочем, терпеть Крузенштерну и впрямь пришлось не долго. Граф, которому передали слова капитана, вдруг взбеленился так, словно это не он, а Крузенштерн совершил неблаговидный поступок.

– Я этого так не оставлю! Чтобы всякая эстляндская шельма учила меня, русского дворянина.

…Способ мщения найден был без особого труда. После посещения одного из островов на корабле оказалась большая обезьяна. Граф ее подкармливал и играл с нею. Чичо, так на италийский манер окрестил свою питомицу Толстой, привязалась к нему и любила повторять то, что делал граф.

Памятуя об этой способности умного животного, Федор Иванович притащил обезьяну в свою каюту, достал несколько листов бумаги, опрокинул на них чернильницу, а затем на глазах Чичо разорвал их, подбрасывая обрывки над головой. Обезьяна, внимательно следившая за Толстым, проделала то же самое.

Пользуясь отсутствием Крузенштерна, граф провел Чичо в капитанскую каюту и запер ее там.

Что было потом – уже известно. Бедная Чичо нашла последний приют в океанских глубинах, а поручик оказался под арестом…

Сколько продлится его заточение? Когда прекратится пытка скукой?..

Граф изловил жирного прусака, привязал один конец нитки к его задней лапке, другой намотал на свой мизинец с холеным, как у масона, ногтем, затем отпустил таракана на стол. Стал наблюдать, как он резво побежал к краю, надеясь скрыться от опасности. Вот он, заветный край! Ан нет – нить вернула насекомое на исходную позицию. Таракан недоуменно пошевелил усами и побежал снова. И опять нить вернула его к Толстому. Граф еще несколько раз заставил пленника повторить этот маневр, потом развязал нитку и поднес насекомое к щели под дверью: «Беги, рыжий! Ты хоть и немецких кровей, да я не какой-нибудь «штерн» – воли ни у кого не отниму!»

Убедившись, что прусак покинул каюту, Толстой глянул на себя в зеркало и, как еще недавно делала это Чичо, скорчил рожу:

– Helas, мой милый граф, вас освободить некому… Разве что господин Резанов заступиться рискнет, но блазнится мне, их превосходительство сами у нашего капитана нынче под замком пребывать изволят… Сик транзит глория мунди, как говорят латиняне, – так проходит мирская слава.

3

Рассуждая о Резанове, поручик Толстой и представить себе не мог, как он недалек от истины.

…С самого памятного дня 7 августа 1803 года, когда на «Надежде» и «Неве» подняли якоря, с выстрелом из пушек отдали марсели и при зюйд-тень-осте вступили под паруса, покидая Кронштадтский рейд, отношения у капитан-лейтенанта Ивана Федоровича Крузенштерна и Николая Петровича Резанова, мягко говоря, не сложились.

Сейчас, после стычки в кают-кампании, запершись в каюте, Резанов искал ответ, в чем причина неприязни к нему командира «Надежды», в последнее время все более похожей на ненависть…

Что до себя самого, Резанов – старый царедворец и дипломат – со дня их с Крузенштерном знакомства в апартаментах морского ведомства старался быть с капитан-лейтенантом как можно более предупредительным и учтивым. Того же требовал и от всех чиновников и офицеров, включенных в посольство, от всех служащих Российско-Американской компании, совершающих круиз.

Может быть, дело в ином? Камергеру вспомнилось лицо Ивана Федоровича, когда министр коммерции граф Николай Румянцев объявил Резанову в присутствии капитана волю государя императора: «Корабли «Надежда» и «Нева», в Америку отправляемые, имеют главным предметом торговлю Российско-Американской компании, от которой они на собственный счет ее куплены и снабдены приличным грузом; Его Императорское Величество, покровительствуя торговле, повелел снабдить компанию офицерами и матросами, а наконец, отправя при сем случае японскую миссию, благоволит один из кораблей, на коем помещена будет миссия, принять на счет короны, как равно и двухгодовое экипажа сего судна содержание, всемилостивейше позволяя Российско-Американской компании погрузить то число товаров, сколько за помещением провизии и вещей окажется к тому возможным…»

От внимательного Резанова не ускользнуло, как напрягся на лице Крузенштерна каждый мускул, когда министр коммерции огласил посланнику и капитан-лейтенанту положение, недвусмысленно означающее, что именно Резанов с этого момента является главенствующим в кругосветном вояже: «Сии оба судна с офицерами и служителями, в службе компании находящимися, поручаются начальству вашему… Вы, как верный и усердный сын Отечества, не упустите из виду, что только к чести и славе империи относится может, и, несомненно, употребите все силы и познания ваши к соделанию путешествия сего к пользам, от оного ожидаемым…»

В тот момент камергеру даже показалось, что, будь на то его воля, Крузенштерн отказался бы от вояжа, лишенный права первенствовать. Чуть подсластившей горечь монаршего решения пилюлей оказалась следующая статья инструкции: «Предоставляя флота господам капитан-лейтенантам Крузенштерну и Лисянскому во все время вояжа вашего командование судами и морскими служителями яко частию, от собственного их искусства и сведения зависящею, и поручая из них начальствование первому, имеете вы с вашей стороны обще с господином Крузенштерном долгом наблюдать, чтоб вход в порты был не иначе, как по совершенной необходимости, и стараться, чтоб все споспешествовало сколько к должному сохранению экипажа, столько и к скорейшему достижению цели, вам предназначенной».

Сам в прошлом гвардейский офицер, начальник личного конвоя императрицы, Резанов понимал, каково Крузенштерну оказаться под началом лица не из морского ведомства. Привыкший властвовать единолично никогда не смирится с утратой этого права. Офицер флота не уступит славы организатора кругосветного плавания какому-то царедворцу и коммерсанту.

Деликатный и образованный Резанов некоторое время тешил себя иллюзией, что его терпение и учтивость сумеют если не побороть, то свести до минимума амбиции капитан-лейтенанта. Однако надеждам не суждено было сбыться.

С момента отплытия из Кронштадта Крузенштерн искал повода к ссоре. И такой повод представился. Месяц спустя после начала вояжа капитан-лейтенант произвел ревизию припасов, хранимых в трюме «Надежды». Обнаружив, что часть сухарей покрылась плесенью, что было совсем не мудрено в сыром, непроветриваемом помещении, Иван Федорович за обедом в кают-компании не преминул упрекнуть Резанова за недобросовестность приготовления припасов.

Как можно вежливее камергер заметил:

– Милостивый государь Иван Федорович, вину компании в сем деле отрицать не намерен, однако должно принять во внимание, что служители наши, в морском деле неопытные, при производстве закупок следовали советам ваших офицеров.

Не дослушав речь посланника, Крузенштерн вскочил из-за стола и, хлопнув дверью, покинул кают-компанию. Следом за капитаном вышли все морские офицеры, кроме лейтенанта Головачева – молодого человека, испытывавшего симпатию к Резанову. Оставшиеся за столом члены посольской миссии: академик Курляндцев, надворный советник Фоссе и граф Толстой, чтобы скрыть неловкость момента, завели полемику о континентальной блокаде Англии и о вероломстве французов, но гнетущая атмосфера так и не рассеялась.

«Сенека был прав: «Quae fuerant vitia, mores sunt», – грустно подумал про себя Николай Петрович. Внешне посланник сумел сохранить спокойствие, и по его отрешенному, чуть высокомерному облику трудно было догадаться о его истинных чувствах. А они унесли камергера далеко от кают-компании и находящихся в ней людей.

…То что дурные мысли в равной, а то и в большей мере, нежели добрые, имеют свойство материализовываться в реальности, Резанов знал по личному горькому опыту.

Полтора года назад, в стылом, промозглом октябре 1802 года, проводил он в последний путь жену Анну Григорьевну, урожденную Шелехову – старшую наследницу основателя Российско-Американской компании. Анна умерла двенадцать дней спустя после рождения их дочери Ольги. Резанов тогда буквально почернел от горя. Эта двадцатидвухлетняя красавица, ставшая его супругой в пятнадцать лет, за годы их брака полностью завладела его сердцем, сделалась близким и преданным другом.

Незадолго до смерти, когда еще ничто не предвещало беду, Анна Григорьевна, раскладывая пасьянс, неожиданно разрыдалась. На расспросы мужа ответила странно:

– Тяжко в груди у меня, Николай Петрович, словно груз какой лежит. Чувствую, недолго мне осталось быть рядом с тобой и сыночком нашим Петенькой…

– Не гневи Бога, Аннушка… Тебе еще жить да жить, – рассердился тогда на жену Резанов: все женщины, ждущие потомство, чего-то боятся.

Горькое пророчество супруги вспомнил он потом, когда уже переселилась ее светлая душа в вечное блаженство, оставив его душу здесь, неприкаянной и одинокой.

Может, от этой неприкаянности, от ставших после смерти жены чужими и постылыми стен их дома в Санкт-Петербурге и бежал Николай Петрович, согласившись по настоянию совета директоров проинспектировать компанейские колонии в Америке и как перст судьбы восприняв возложенную на него посольскую миссию императора в далекую и закрытую пока для России Японию.

Поручив заботу об осиротевших детях первейшему директору Российско-Американской компании Михайле Булдакову и его жене Авдотье Григорьевне – младшей сестре незабвенной Анны, отправился Николай Петрович в кругосветный вояж, не столько в погоне за славой, наградами и компанейскими прибытками, сколько в поисках утраченного душевного покоя.

Да, видно, не дано человеку уйти от себя самого, как, впрочем, и быть независимым от внешних обстоятельств.

…Нерадостные прогнозы Резанова в отношении командира «Надежды», от которого посланник после инцидента с припасами ничего доброго не ждал, сбылись так же, как когда-то сбылись мрачные предсказания Анны.

Когда оба корабля подошли к берегам Бразилии, выяснилось, что фок– и грот-мачты у шлюпа «Нева» не выдержат дальнейшего плавания. У португальского города Ностра-Сенеро-дель-Дестеро пришлось простоять на якоре почти два месяца, чтобы заменить сгнившие мачты на новые, сделанные из стволов красного дерева.

– Как же так, – недоумевал Резанов, – ведь господин Лисянский, самолично купивший в Лондоне «Леандру» и «Темзу», заплатил за корабли как за абсолютно готовые к вояжу и не нуждающиеся в ремонте? Кроме того, теперь, по докладу приказчика Коробицына, господин Лисянский требует с оного, как с суперкарго «Невы», выдать ему тысячу гишпанских пиастров на покупку мачт, хотя мне достоверно известно, что с мачт-мейстером сговорились всего за триста…

Крузенштерн, к которому, как к старшему морскому начальнику, обратился за разъяснением Николай Петрович, будто и не услышал вопроса Резанова, что навело камергера на подозрение: уж не в сговоре ли с капитаном «Надежды» запускает руку Лисянский в компанейский карман?

Попытка посланника еще раз объясниться с Иваном Федоровичем привела к жуткой сцене, когда капитан-лейтенант, будто обыкновенный матрос, разразился грязной руганью. Из его площадной брани, брызганья слюной и топанья ногами одно только и сумел уразуметь Николай Петрович, что в море над Крузенштерном начальник – один Господь Бог, а со всяким штафиркой он и разговаривать-то не обязан…

После неудачного объяснения камергер, и без того не отличавшийся отменным здоровьем, занемог. С ним случился один из тех изнурительных нервных припадков, которые впервые дали о себе знать после смерти Анны Григорьевны. Мучимый морскою болезнью, затравленный и покинутый всеми в своей раскачиваемой, как детская зыбка, каюте, в состоянии полного душевного расстройства и написал Резанов то выдержанное в официальном тоне послание Крузеншерну, которое, вопреки намерениям камергера напомнить капитану о его долге, окончательно разрушило их взаимопонимание.

Николай Петрович и сейчас помнит каждое слово этого письма.

«Милостивый Государь мой Иван Федорович! Хотя вам и неугодно признать в лице моем Главного начальника экспедиции, сколько ни старался я убеждать вас всемилостивейше пожалованными мне от Государя Императора высочайшими указами, полною от Российско-Американской компании мне данной доверенностью и самой пользою от единодушья проистекающею. Посему и должен ожидать вновь вашего неповиновения, но как привык я исполнять высочайшую Его Императорского Величества волю во всей точности, то и поставлю себе долгом уведомить вас; что дабы не ответствовать мне пред Его Императорским Величеством в каковом-либо упущении на меня возложенного, всеподданейше препроводил я к Его Величеству копии со всех моих распоряжений…»

Письмо это так и осталось без ответа, если не считать таковым события сегодняшнего дня, заставившие посланника запереться у себя в каюте. Все началось чуть раньше, на стоянке у островов Мендозиных, где буйство Крузенштерна явилось посланнику во всем своем необузданном виде.

Через день после того, как уже известный нам член посольской свиты граф Толстой забавлялся, проказничая с отцом Гедеоном, основная часть офицеров и пассажиров двух шлюпов организовали с туземцами мену железных изделий на кокосы, хлебные плоды, редкие раковины и поделки местных мастеров.

Когда камергер, старавшийся как можно реже покидать свою каюту, вышел на обильно политую морской водой и парящую под солнцем палубу, в нос ему ударил затхлый запах: моряки рассказывали Резанову, что в этом повинна пенька, уложенная в пазах ватерлинии. Она совершенно сгнила, и трюмы «Надежды» при качке заливает вода. Вычерпать ее до конца не удается, и теперь вода цветет, издавая зловоние.

Несмотря на легкую тошноту, вызванную гнилыми испарениями, Николай Петрович чувствовал себя бодрым. После душной каюты легкий бриз, очаровательная растительность на берегах бухты, да и сам вид земли, почти забытой в долгих морских странствиях, вызывали в нем ту душевную приподнятость, которая, казалось, навсегда покинула его со смертью Аннушки.

«Factum est factum, natura abhorret vacuum», – улыбнувшись солнцу, подумал посланник, но, заметив компанейского приказчика Шемелина, придал лицу обычное невозмутимое выражение.

– Ваше превосходительство, – склонил голову Шемелин, – прошу вашего заступничества… Их благородие господин Крузенштерн препятствия чинят… К торговле с туземцами не допускают…

Выслушав сбивчивые объяснения приказчика, что по приказу капитана у него буквально из рук вырвали компанейские товары и туземные редкости, которые он успел выменять у островитян, Резанов успокоил Шемелина:

– Не волнуйся, Федор Иванович, в сем недоразумении мы разберемся… – и как бы ни хотелось ему встречаться с капитан-лейтенантом, отправился к Крузенштерну.

Капитана в каюте Резанов не застал.

– Иван Федорович убыл на берег, к местному королю, – доложил посланнику вахтенный офицер. «Еще один выпад против меня, прямое нарушение субординации. Этого я так не оставлю», – твердо решил Николай Петрович.

Однако встретиться с Крузенштерном смог только на следующий день. Случилось это на шканцах, где капитан распекал провинившегося матроса. Дождавшись, пока тот отойдет, Резанов сухо, но привычно вежливо обратился к Крузенштерну:

– Сударь, не могли бы вы объяснить мне причину, по коей отказали Шемелину в мене товаров, для императорской кунсткамеры предназначенных?

– Нет, это вы, сударь, объясните мне поведение вашего подчиненного! Знаете ли вы, что учинил поручик Толстой, коего вы всегда так защищаете?

– Не знаю, милостивый государь, и не хочу знать сие, доколе по предмету моего вопроса ответ от вас не получу! Не стыдно ли вам так ребячиться и утешаться тем, что не давать мне способов к исполнению поручений, Высочайшим повелением на меня возложенных?

Что было потом, Резанову даже вспоминать неприятно.

– Как смели вы мне сказать, что я ребячусь?! – взвизгнул Иван Федорович.

– Так, сударь мой, весьма смею как начальник ваш…

– Вы – начальник? Может ли это быть?! Да знаете ли, как я поступлю с вами? Вы даже не ожидаете… – губы у Крузенштерна задрожали, в самом деле как у обиженного мальчишки.

Да и камергер только усилием воли сохранял спокойствие:

– Не думаете ли вы меня на баке держать, как давеча поступили с академиком Курляндцевым? Я сказываю вам, матросы вас не послушают. Уймитесь! Ежели коснетесь меня, чинов лишены будете! Опомнитесь, сударь! Вы забыли законы и уважение, которым вы и одному званию моему обязаны, – закончил свою отповедь камергер, направляясь в кают-компанию.

Но Крузенштерн не успокоился. Он ворвался туда вслед за Резановым и, невзирая на присутствующих – титулярного советника Брыкина, надворного советника Фоссе и академика Курляндцева, которого капитан действительно, словно простого матроса, держал наказанным на баке, – заорал не своим голосом:

– Как вы смели сказать, что вы надо мной начальник?! И где вы сие вымолвить решились? Да знаете ли вы, что такое шканцы, какое это место?.. Увидите, как я вас проучу!

Потом русских слов капитану не хватило. Он выругался по-английски, благо, опыт имел: несколько лет проплавал в составе королевского флота в Вест-Индии. Исчерпав набор ругательств, адресованных, впрочем, в никуда, Крузенштерн также стремительно, как появился, выбежал из каюты, сел в шлюпку и отправился на стоявшую поблизости на якоре «Неву».

«К Лисянскому, искать поддержки», – невесело подумал Резанов. Видя испуганные лица членов посольской миссии, сказал негромким, уверенным тоном:

– Не будем падать духом, господа… Правда и закон на нашей стороне. Сила, к сожалению, у капитана. Прошу вас разойтись по своим каютам и быть готовыми ко всему…

Откланявшись, Резанов отправился к себе, по пути отметив, что у двери каюты графа Толстого стоит вооруженный матрос: «Капитан слов на ветер не бросает!»

Заперев за собой дверь каюты, вдруг показавшейся ему похожей на карцер, камергер опустился на край узкой кровати и поймал себя на мысли, что до следующего утра может не дожить.

4

Невыносимо тяжко на Руси инородцу! Будь ты семи пядей во лбу, будь патриотом России, во сто крат большим, чем любой кичащийся своей родословной великорос! Служи Отечеству честно, отдай всю жизнь за него без остатка, посвяти родине лучшие помыслы свои – все одно: найдется среди современников, тем паче потомков, тот, кто упрекнет тебя происхождением и усмотрит корысть каждого из твоих благих деяний…

А была ли корысть у него, Крузенштерна?

Сын мелкопоместного дворянина из местечка Хагуди в Эстляндии, он еще мальчишкой вступил на стезю служения России, а в восемнадцать лет, досрочно выпущенный из Морского кадетского корпуса, принял за нее свой первый бой и отличился в нем. И куда бы ни кидала потом Крузенштерна служивая судьба: волонтером ли королевского флота Великобритании, старшим ли помощником капитана корабля, бороздившего просторы трех великих океанов, или просителем, наскучившим всему миру секретарей и писцов в морском министерстве, где, уже капитан-лейтенантом, ратовал Иван Федорович за направление российских военных судов вокруг света, не одна ревность к славе, но и стремление к пользе Отечества двигали его поступками. Конечно, наедине с самим собой отдавал себе отчет Иван Федорович в некой двойственности своих устремлений. Да и как иначе? Служба льстила его самолюбию. Все свои страсти и человеческие чувства подчинил он ей. Воинский чин – это вымышленное достоинство и комедия для массы посредственностей, еще с малолетства зачисляемых офицерами в столичные гвардейские полки, – для Крузенштерна, лишенного связей, богатства и протекции, таковым не являлся. В службе флотской, чинах и орденах, дорогою ценой доставшихся ему, видел Иван Федорович векселя на общественное уважение и ступени для реализации своих амбиций. Вместе с тем, повинуясь понятию «point d’honneur» и густо замешанному на прибалтийских корнях педантизму, служил Крузенштерн России верно и строго, не щадя себя, не требуя наград. Вот почему не подарком судьбы, а тем, чего он достоин, что заслужил своим рачением и преданностью, стало для Ивана Федоровича назначение командиром шлюпа «Надежда» и старшим морским начальником в первом кругосветном вояже россиян. Вот оттого и почувствовал себя капитан-лейтенант обманутым, когда огласил ему министр коммерции граф Румянцев императорский указ о подчинении экспедиции выскочке Резанову. Иван Федорович не рискнул тогда перечить монаршей воле. Про себя же решил: выйдем в море, там посмотрим – кто над кем наибольший…

Море – стихия Крузенштерна. Сухопутный Резанов там – «зероу», ноль, как говорят англичане. В свою бытность в королевском флоте Иван Федорович не единожды был свидетелем тому, как сникали при приближении первого же шторма чванливые британские лорды, как мигом пропадала спесь у куда более знатных сановников, чем этот новоиспеченный камергер. Опыт подсказывал Крузенштерну: в родной стихии полновластным хозяином положения является капитан, над которым, кроме Провидения, никого нет. Это одно и утешило ущемленное самолюбие Ивана Федоровича. Утешило, но не смыло с души обиду.

«Крепко ошибается тот, кто усматривает должность мою токмо в том, чтобы за парусами смотреть», – распаляя себя, повторял капитан-лейтенант. Однако и смотреть за парусами с первого дня плавания приходилось Ивану Федоровичу, как говорится, в оба глаза.

Спустя месяц после выхода в море, в проливе Скагеррак «Надежда» и «Нева» попали в сильный шторм. Благодаря искусству капитанов корабли, хотя и разлучась с друг другом более чем на сутки, вышли из столкновения со стихией благополучно. Еще больше досталось шлюпам в Южном полушарии. После сильнейшего шторма у мыса Горн на «Надежде» обнаружилась течь, нуждались в ремонте мачты и такелаж на обоих шлюпах, да и команды кораблей были измотаны многодневной борьбой с океаном. Даже бывалый Крузенштерн почувствовал усталость. Он распорядился увеличить время для отдыха матросам, улучшить их питание. Но забота капитана о команде никак не распространилась на его отношение к камергеру. Напротив, раздражение на пребывающего в праздности Резанова подошло у Крузенштерна к крайней точке. Иван Федорович уже не мог, да и не хотел сдерживать себя. Его не останавливали ни болезненная бледность посланника, ни его предупредительность, за которой мнились Крузенштерну вельможная издевка и неискренность.

Одного слова, сказанного невпопад кем-то из окружения камергера, одного намека на какую бы то ни было подчиненность экспедиции не Крузенштерну, а Резанову было достаточно Ивану Федоровичу для того, чтобы устроить последнему настоящую обструкцию, и только выдержка камергера одна оставалась препятствием тому, что ссоры, устраиваемые капитан-лейтенантом, не завершались рукоприкладством. Иван Федорович, в минуты просветления понимавший, что идет против закона и совести, уже не мог свернуть в сторону. Воспаленный гневом разум капитана, задетое за живое самолюбие и долго скрываемое под видом ретивого служаки тщеславие в искаженном свете представляли Ивану Федоровичу любой поступок не только самого Резанова, но и всех членов его посольской свиты. Так, неосторожное замечание академика и художника экспедиции Курляндцева, упрекнувшего Крузенштерна во встрече с английскими приватерами у острова Святой Екатерины, послужило поводом для того, чтобы сей увенчанный лаврами рисовальщик был, как простой матрос, оставлен на баке под палящим солнцем до тех пор, пока не потерял сознание.

Крузенштерн давно был знаком с капитанами двух кораблей, стоящих на якоре в португальском порту. Один из них – Шмит – когда-то служил с ним на королевском фрегате, другой – владелец шхуны «Юникорн» Барбер – был знаком капитан-лейтенанту по периоду плавания у берегов Северной Америки. Разузнав, что Шмит отправляется в Европу, намеревался Иван Федорович препроводить с ним свои письма в Адмиралтейство с отчетом о первой половине путешествия. Когда же стало известно, что за голову Шмита португальские власти назначили награду, Крузенштерн свои письма возвратил… Что же касается Курляндцева, так встречи и знакомства капитана «Надежды» – не его ума дело, пусть лучше своими картинками да живой натурой занимается!..

После наказания академик это наверняка усвоил. Тропическое солнце хорошо прочищает мозги! Ах, как хотелось бы капитану прочистить их самому посланнику! Однако поступить с Резановым так же, как с ученым живописцем, при всем желании капитан-лейтенант не решался – мешало ставшее второй натурой уважение к чинам. Равное генеральскому положение камергера и титул «его превосходительство» остужали гневный пыл Крузенштерна и даже вызывали у него сомнения: не стушуются ли в самый ответственный момент офицеры «Надежды» и «Невы», не встанет ли за государева сановника грудью нижний состав обоих шлюпов? Вот почему после сегодняшней ссоры с посланником, когда Иван Федорович вдруг осознал, что болезненный и мягкотелый с виду Резанов в том, что касается вопроса главенства над экспедицией, ни на йоту не уступит ему, решимость на какое-то время покинула Крузенштерна.

Памятуя о том, что лучший способ победить слабость – это действовать, капитан-лейтенант велел спустить ялик и отправился на «Неву», к своему старому приятелю и однокашнику по Морскому корпусу Юрию Федоровичу Лисянскому.

О чем говорили, запершись в каюте, два капитана, остается тайной. Но уже спустя пару часов Крузенштерн вернулся на свой шлюп успокоенным и, выслушав рапорт вахтенного офицера, прямо направился к каюте графа Толстого. Приказав караульному никого в каюту не впускать, Иван Федорович отомкнул замок и вошел в обитель графа с чувством дрессировщика, переступающего порог клетки с тигром.

5

– Отставим сантименты, граф. Поговорим, как офицер с офицером, – Крузенштерн оторвал от переборки пришпиленный обломком шпаги лист с карикатурой, повертел его в руках и отбросил.

Толстой, закинув ногу на ногу, лежал на кровати, точно не заметив капитана.

– Я имею все права как начальник экспедиции и командир корабля, – делая ударение на словах «начальник» и «командир», продолжал Иван Федорович, – поступить с вами, как сочту нужным. Ваши интриги и выходки провоцируют на корабле неповиновение власти, что и дает мне основание обращаться с вами, как с человеком, преступившим не токмо правила нравственности, но и законы империи. Учитывая ваш чин и титул, я обязан был бы взять вас под стражу и доставить в ближайший российский порт для передачи тамошним властям. Однако острота ситуации дает мне полномочия поступить с вами иначе: просто высадить на ближайшем океанском острове, и тогда участь Камбре покажется вам более завидной…

Граф презрительно поджал губы. О злоключениях бедного француза он знал хорошо. Татуированный с ног до головы, как дикарь, Жозеф Камбре стал пассажиром «Надежды» у острова Нукагива. Много лет назад этот уроженец Бордо попал в плен к островитянам и, вынужденный жить в первобытных условиях, почти забыл уроки цивилизации и родной язык. В одной набедренной повязке он приплыл на русский корабль, чтобы обменять местные раковины на железный нож. С трудом подбирая французские слова, одичавший европеец стал торговаться с офицерами. Внезапно поднявшийся ветер принудил шлюп быстро сняться с якоря и выйти в открытое море, а великое множество акул – ракенов, сновавших возле корабля, не позволило бывшему Жозефу вернуться на Нукагиву вплавь, сделав его невольным спутником россиян.

«Человек без родины, – так окрестил про себя Камбре Толстой. – Так вот какую судьбу пророчит мне господин Крузенштерн…»

– Не поймите меня превратно, граф, – вернул Толстого к реальности голос капитан-лейтенанта, – но в случае вашего неповиновения я могу вдруг забыть о вашей родословной и поступить с вами, как с обычным бунтовщиком… Впрочем… – Иван Федорович остановился и, заметив, что граф напрягся, как хищник перед прыжком, продолжал иным тоном: – Поверьте, ваше сиятельство, на вас лично я зла не держу… Скажу больше, мне импонирует ваша смелость и вызывает восхищение изобретательность. В пределах допустимого, конечно…

Говоря это, Крузенштерн был абсолютно искренен. Толстой, если отбросить происшествие с обезьяной, не был капитану так уж неприятен. Бездельник, игрок и пьяница, натура во многом противоположная Ивану Федоровичу, граф, по меткому замечанию натуралиста Лангсдорфа, в экспедиционном блюде был той острой приправой, которая одна и придает настоящий вкус пресному кушанью. Своими выдумками и розыгрышами Толстой скрашивал монотонные будни путешествия и вносил в атмосферу кают-компании что-то от петербургских салонов, цыганского табора и английского клуба одновременно.

Конечно, проку от этого дуэлянта и гуляки Крузенштерн не видел, но ведь и особого вреда поручик не принес. Так, склоки, проказы да картежная игра… И, что самое важное, невзирая на великосветское происхождение и независимый нрав, граф никогда не оспаривал главенства капитан-лейтенанта на корабле и, кажется, не придавал особого значения развернувшейся борьбе за первенство в экспедиции между Резановым и Крузенштерном. Хотя Резанов и являлся прямым начальником поручика, числящегося в посольской миссии кавалером, и был одним из главных заступников Толстого после его проделок, граф не числил себя в ряду сторонников камергера. И пусть он не был пока и на стороне капитана, но Иван Федорович чувствовал в себе готовность простить Толстому все его шалости. Простить, само собой разумеется, на определенных условиях.