Текст книги "Дневник нарколога"

Автор книги: Александр Крыласов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Мил, хватит кусочничать. Иди нормально питаться, – звала ее сердобольная Дина Георгиевна и приглашала за стол, ломившийся от угощений.

– Я сыта, – деликатно отнекивалась Мила, отираясь возле кухни.

– И слушать ничего не хочу, – настаивала домохозяйка.

Любимым занятием Дины Георгиевны было приготовление, поглощение и угощение пищей. Она с трудом умещалась в кресле, но очень любила величать себя крохотным белым зайчиком или беззащитной лягушечкой, хотя носила шестьдесят восьмой размер и от ее походки дрожали стены. Дина Георгиевна обожала рассуждать о разных диетах и способах молниеносного похудания, уничтожая между делом килограммы шоколадок и пирожных. Мадам Трещинская и на этот раз, уминая за обе щеки шоколадные конфеты в окружении горы фантиков, доходящей ей до колена, рассказывала о своем недавнем круизе.

– Слушайте, девки, – Дина Георгиевна томно закатила глаза, – круиз по Нилу – это нечто. Никакого сравнения с пляжным отдыхом. Небо и земля.

Антонина Ивановна и Милка, не отдыхавшие ни там ни там, утвердительно промычали: «М-м-м-м», и даже рыжему Тимохе стало ясно – действительно, никакого сравнения.

– Утром завтрак – шведский стол (восточная кухня, европейская кухня), – продолжила Дина Георгиевна, – на обед и ужин великое разнообразие рыбных и мясных блюд, на десерт пирожные, обалденная выпечка. Сам шеф-повар выходит и выносит огромные торты собственного изготовления, раскланивается и принимает поздравления. Ну, сами знаете.

Подружки опять синхронно закивали головами.

– А весов в каюте нет. Но я-то старая разведчица, – Дина Георгиевна расхохоталась, – я взяла с собой напольные весы. И вдруг с ужасом замечаю, что каждый день прибавляю по два кило. Что в таком случае делает туристка из России?

Антонина Ивановна и Милка растерянно захлопали ресницами, они не знали.

– Туристка из России, – пришла на помощь Дина Георгиевна, – идет к арабскому капитану и на чистом русском языке высказывает свои претензии. Дескать, вы, наверное, господа хорошие, готовите свои блюда на комбижире, если я ем как птичка, как маленький воробушек, а весы напоминают сбесившийся спидометр и грозят зашкалить за двести километров, извиняюсь, килограммов.

Тут Дина Георгиевна сделала короткую паузу и запихнула в рот сразу две конфеты. Дикция ее в начале предложения несколько пострадала, но смысл легко угадывался.

– Подфодит фремя пофдника. Я, как обычно, несколько раз гарцую до шведского стола, ем легкие закуски, пью чай с пирожными и уже собираюсь на выход. Вдруг ко мне подходит капитан со своей свитой, и матрос ставит передо мной пластмассовое ведро, до краев полное еды. Немая сцена. Ну, девки, поняли, что произошло?

Девки переглянулись и покачали головами.

– Вот и я не поняла. Тогда капитан через переводчика объясняет, что за мной ходил этот чертов матрос и ровно столько, сколько я накладывала в свои тарелки, сыпал в проклятое ведро. Ни больше ни меньше. А капитан, скотина такая, тем временем объясняет, что это не обед и даже не ужин, а так, полдник. Тут я запунцовела и раз и навсегда сделала вывод: из ничего ничего не бывает. А готовят они все равно на комбижире. Вот, девки, что мне, несчастному мышонку, пришлось вытерпеть от арабской матросни.

Полные женщины – добрые женщины. Они не обсуждают мужиков, не плетут интриг, не строят козней и не распускают сплетен. Они добрые ангелы с нестандартной фигурой, но у них есть один существенный недостаток. Толстые женщины патологически не любят худых. Добрейшая Дина Георгиевна неоднократно говаривала за чаем с эклерами, что стоит ей увидеть Лильку, как у нее тотчас же появляется желание взять худышку за ногу и закинуть на Луну. Антонина Ивановна и Мила в своих суждениях не были столь категоричны, но и их раздражало присутствие стройной Лильки, она невыгодно оттеняла их собственные телеса. Жизнь четы Пильщиковых так бы и катилась по привычной колее под рассуждения о новомодных диетах и жизнерадостное чавканье холодца, но однажды в пятницу вечером Антонина Ивановна вернулась с работы черной от горя. Василий Петрович обеспокоился и предложил вызвать «Скорую», но супруга разрыдалась и рассказала страшное. Оказывается, их новый начальник дал ей двухнедельный срок, в течение которого она должна похудеть на четыре килограмма. А потом еще и еще. В общем, она должна похудеть до сорок восьмого размера, а иначе ей придется распрощаться со своей работой.

– Я ему харю начищу! – вскипел Василий Петрович. – Я его одним пузом раздавлю.

– Тогда мне придется искать другую работу, – охладила его пыл благоразумная Анонина Ивановна.

– Да и черт с ней, с твоей работой, – загорячился разгневанный супруг, – опять в учетчицы пойдешь, без работы не останешься.

– В учетчицы не пойду, – наотрез отказалась вкусившая сладкой жизни супруга, – поэтому будем худеть. Вдвоем.

– Почему вдвоем?! – взвыл Василий Петрович.

– Вдвоем легче.

– Мы так не договаривались! – взревел грозный муж.

– Не нравится – уходи, – отрезала Антонина Ивановна.

На следующее утро в субботу его супруга решительно поставила на обеденный стол чайное блюдечко, на котором сиротливо переминались две морковки и одна свеколка.

– Кушать подано.

– И это все? – заскулил Василий Петрович.

– Все, – предупредила Антонина Ивановна, – то же самое будет на обед. А ужина сегодня вообще не предполагается.

Василий Петрович нехотя смирился с причудами супруги и принял участие в дурацком похудении.

P.S. Антонина Ивановна похудела до сорок восьмого размера и сохранила работу, Дина Георгиевна и Милка с ней не здороваются. Василий Петрович тоже здорово похудел и выглядит несчастным.

Нелегкий способ сбросить вес

Василий Петрович не смирился с закидонами жены и, кое-как смастерив себе бутерброд с сыром, хмуро отвернулся к телевизору и больше не проронил ни слова. Антонина Ивановна несколько раз пыталась разрядить обстановку и рассказать несколько веселых случаев из своей туроператорской практики, но супруг никак не прореагировал.

– Что ты надулся, как мышь на крупу? – Пильщикова заслонила собой телевизор.

– Ты определись, кто тебе важней: муж родной или какая-то вшивая работа в турагентстве?

– И то и другое важно.

– За двумя зайцами погонишься – третьего не поймаешь. Даже говорить с тобой не хочу.

– Ну и не говори, – Антонина Ивановна отвернулась и принялась штудировать пособие по подсчету калорий.

На самом деле ей ужасно хотелось есть и в душе она прекрасно понимала гнев Василия Петровича. Тот, потерпев еще час, быстро оделся и, хлопнув дверью, отбыл в неизвестном направлении. Антонина Ивановна весь день провела, мечась от окна к телефону, самой позвонить мужу ей мешала женская гордость. В одиннадцать ночи заявился мутный супруг, от него едко разило водкой, пивом и привокзальной шаурмой. Он, ни слова не говоря, снял ботинки и прямо в одежде плюхнулся на диван, через тридцать секунд раздался богатырский храп. Антонина Ивановна всю ночь не сомкнула глаз, выбирая между супругом и любимой работой, мужнин храп, будоражащий занавески и даже люстру, также не способствовал здоровому сну. К утру чаша весов склонилась в пользу мужа, и она уже собралась встать к плите, тем более что ей самой ужасно хотелось лопать, да и работа учетчицей теперь не представлялась такой уж отвратительной. Антонина Ивановна, тщательно формулируя слова примирения, сама не заметила, как уснула. Проснулась она от бульканья пива. Это Василий Петрович похмелялся пивом прямо из бутылки.

– Алкаш, – выговорила ему Антонина Ивановна.

Василий Петрович поперхнулся пивом и, схватив шапку в охапку, выскочил за дверь. Антонина Ивановна всплакнула, пожалела себя и автоматически встала на весы. От переживаний и диеты два килограмма как корова языком слизнула. Мадам Пильщикова повеселела и, решив, что ее Василек побесится, побесится и успокоится, твердо решила худеть до сорок восьмого размера. На этот раз она не металась между телефоном и окном, а искала в Интернете диету, подходящую ей по знаку зодиака. Василия Петровича опять не было весь день. В начале первого ночи он притащился на бровях и потребовал супу. Вместо супа добрая Антонина Ивановна приварила мужа разделочной доской по лбу, да так, что он свалился на диван замертво и до утра спал тихо как младенец. Наутро Василий Петрович обнаружил громадную шишку на лбу и осторожно поинтересовался, откуда шишка. Антонина Ивановна недоуменно пожала плечами и посоветовала меньше пить.

Дина Георгиевна встретила Василия Петровича возле мусоропровода случайно. Прежде помойное ведро Пильщиковых с трудом вмещало в себя плоды их бурной жизнедеятельности и служило лучшим доказательством их удачного союза, теперь же оно было полупустым, намекая на зигзаги судьбы и наступление пресловутого «черного» дня.

– Что-то давно, Василий Петрович, я не видела вашей дражайшей супруги, – заметила Трещинская.

– Она к вам больше не придет, – буркнул хмурый Пильщиков.

– Почему? Чем я перед ней провинилась? – неприятно поразилась добрейшая Дина Георгиевна.

– Ничем вы не провинились. Просто у нее в голове тараканы завелись.

– Что такое? – обеспокоилась Трещинская за подругу.

– Худеть вздумала на старости лет и меня, бедолагу, тоже голодом морит, – Пильщиков, не стесняясь в выражениях, поведал о своей семейной драме.

– Пойдемте ко мне, Василий Петрович, я вас хоть обедом накормлю. Щеки-то, смотрю, совсем ввалились. Бедный. Разве можно так издеваться над человеком?

Василий Петрович, усаженный на почетное место, трескал за троих, оголодав за предыдущие две недели. К ним тут же присоединилась Мила с Тимошей на коленях. Дина Георгиевна царила за столом. Она с блеском рассказала анекдот из женского журнала, непринужденно выдав его за собственное приключение. Будто пришла она в гости к своей давней подруге, а та, дурочка, сидит на строжайшей диете. Хозяйка гостье налила чаю, поставила тортик и вазочку конфет, а сама пьет пустой чай и через каждые пять минут подходит к холодильнику, кивает и возвращается за стол. И так раз двадцать. Дина Георгиевна уж решила, что подруга умом тронулась. Что вы хотите, сидеть на диетах для рассудка небезопасно, вот хотя бы на Антонину Ивановну посмотреть. Такого орла голодом морит. Ну, Дине Георгиевне же интересно. Только подруга отлучилась в туалет, она сразу бегом к холодильнику, а там бумажка приклеена. А на ней написано: «Сегодня ты не жрешь. Если поняла, кивни». Ха-ха-ха. Ну, ладно, подруга хоть сама с ума сходила, а здесь невинные люди страдают. Трещинская погладила Василия Петровича по плечу, прижалась мощной грудью и подложила заливного. Пильщиков разомлел, зажмурился и замурлыкал, как бездомный кот, попавший в хорошие руки. Тимоша с неодобрением и плохо скрываемой ревностью посмотрел на нового нахлебника, а Василий Петрович взял алаверды и принялся рассказывать о «карьерных» буднях.

– Хотели мы с мужиками на Красную горку побухать, а бригадир пронюхал…

– Что такое Красная горка? – округлила глаза Трещинская.

– Праздник такой. Церковный.

– А-а-а-а-а.

– Так вот, пронюхал бригадир и решил нас зажопить…

– Фу, Василий Петрович, разве так можно выражаться, – поморщилась Дина Георгиевна.

– Извиняюсь. Надел, демон, мягкие баретки…

– Баретки? Что такое баретки? – Мила вопросительно приподняла брови.

– Ботинки.

– А-а-а-а-а.

– Так вот, открывает дверь, а там пугало. Вместо рожи тыква, вместо волос вихотка…

– Что? Что такое вихотка?

– Мочалка.

– А-а-а-а-а. А скажите, Василий Петрович, только честно. Вы что, большой любитель выпить? – осторожно поинтересовалась Трещинская.

– Не, я не по этому делу, мне бы пожвакать чего-нибудь.

– Интересный глагол, – нервно сглотнула Дина Георгиевна, – на сегодня хватит ваших рассказов, Василий Петрович. С вами мы узнаем столько новых слов, что становится как-то не по себе. Складывается такое ощущение, что мы живем с вами в разных государствах.

– Почему? – Василий Петрович с удивлением посмотрел на Дину Георгиевну и по-гусарски рыгнул.

Пильщиков вернулся от соседки в хорошем расположении духа и демонстративно выплеснул овощной супчик, приготовленный супругой, в унитаз. Она почему-то обиделась и пообещала впредь мужа не кормить. Сама Антонина Ивановна жутко хотела кушать. Жутко. В желудке что-то подсасывало, во рту скопилась кислая слюна, голова кружилась, и все мысли крутились исключительно вокруг пищи. Она встала на весы, опять два килограмма долой. Пильщикова обрадовалась и поняла, что страдает не зря. А Василий Петрович зачастил к соседке. Он, правда, не понимал некоторых слов из ее лексикона и иногда чувствовал себя неуютно, зато мог снова питаться здоровой, домашней пищей и не растрачивать себя по всяким забегаловкам и шашлычным. Дину же Георгиевну немного раздражала ярко выраженная простонародность Пильщикова. Так табуретку он называл «тубаретка», розетку «ризеткой», кота «котком», вместо «побреюсь», говорил «поброюсь», и еще у него ощутимо подванивало от носков. Рыжий Тимоха сразу люто возненавидел Василия Петровича, тот отвечал ему тем же. Стоило Дине Георгиевне выйти на кухню, как между Пильщиковым и котом разгорались жестокие схватки. Тимоха норовил куснуть и расцарапать гостю вонючие ноги, а Василий Петрович отвесить наглому котофею королевского пендаля или отдавить лапу. Битвы проходили в полной тишине, и со стороны казалось, что человек и кот разучивают приемы кун-фу. Но только непримиримые враги слышали тяжкую поступь хозяйки, как мигом превращались в закадычных друзей. Тимоша залезал Пильщикову на грудь и громко мурлыкал, а тот его нежно гладил, вызывая приступы умиления у дородной хозяйки. При этом кот не отрываясь смотрел прямо в душу Пильщикову своими ярко-желтыми глазами, и в них Василий Петрович ясно читал свой смертный приговор. В ответ гость нежно сжимал кошачью шею тяжелой рукой, привыкшей повелевать экскаватором, и Тимофей чувствовал, что нежные мужские объятия в любой момент могут превратиться в железный захват и тогда только чудо может спасти его молодую жизнь. У кота первого не выдержали нервы, и он опрометчиво надул Пильщикову в баретки. Извиняюсь, в ботинки. Что тут началось! Хозяйка навешала любимому коту сто пинков в живот и на неделю отлучила от деликатесов. Тимоша давился исключительно кошачьим кормом и передвигался по квартире короткими перебежками, используя просветы под мебелью как блиндажи. Пильщиков торжествовал, но недолго. Через неделю котяре удалось подставить Василия Петровича, он опрокинул в прихожей китайскую вазу и растворился в пространстве. Когда на шум разбившегося фарфора вышла разъяренная Дина Георгиевна, кот появился вслед за ней, и Пильщикову ничего не оставалось, как взять всю вину на себя. Следующую неделю Василия Петровича питали одними сосисками, он сидел на краешке стула и безуспешно пытался склеить осколки злополучной вазы, а подлый «коток» сыто жмурился на подоконнике, натрескавшись куриных котлеток. Теперь Тимоха, дождавшись ухода Дины Георгиевны, вскакивал на стол и нагло совал свою пушистую харю в тарелку Василия Петровича. И только попробовал бы тот с ним не поделиться. В профилактических целях Тимофей коварно усаживался рядом с хрустальной или фарфоровой вазой и нервно колотил хвостом по хрупкому предмету, всем своим видом показывая, как он сейчас залихватски скинет хрупкое изделие с полки, потом спрячется, а ответственность придется нести, как всегда, пролетариату.

А Антонина Ивановна все время хотела есть. Все время. Идя на работу и с работы, разговаривая с клиентами и принимая душ, засыпая и просыпаясь, и даже во сне она ощущала волчий голод. У нее резко обострилось обоняние, теперь она легко различала по запаху соль и сахар и никогда бы не спутала, чем Трещинская, живущая этажом ниже, солит запеканку, морской солью или поваренной. К мукам голода примешивались муки ревности, ее Васек неотвратимо уплывал в ухватистые руки коварной соседки. Ночевал он пока дома, но уже потихоньку собирал вещи, находясь на низком старте.

А вот Дина Георгиевна всерьез задумалась о замужестве, она давно соскучилась по надежному мужскому плечу. Ее собственный муж почил в бозе десять лет назад, сколачивая семейный капитал. Его любимым выражением было: «Вот забью последний гвоздь, тогда и отдохну». Забивание последнего гвоздя растянулось на несколько лет и обернулось скоропостижной смертью. Господин Трещинский молодецки забил последний гвоздь в собственный гроб и теперь отдыхал с утра до вечера, а по ночам его призрак разгуливал по тихим улицам и предупреждал припозднившихся трудоголиков, что ничего не надо откладывать на потом. Дина Георгиевна отскорбела положенные сорок дней и снова налегла на деликатесы, благо денег покойный супруг оставил предостаточно.

Василий Петрович идеально подходил на роль следующего мужа: простоват, но надежен, не молод, но и не стар, путает Чайковского с Чуковским, зато рукаст и покладист. К тому же у Тимошеньки и Васеньки сложились прекрасные отношения, они друг в друге души не чаяли. Только две молодые оторвы Лилька с Милкой служили преградой для семейного счастья Дины Георгиевны и Василия Петровича. Госпожа Трещинская исключительно в целях предпочтения семейных ценностей чему-либо другому указала девушкам на входную дверь. Лилька встретила новость смехом и принялась обзванивать своих бойфрендов на предмет поиска новой комнаты. Милку же накрыл нешуточный депрессняк: где еще найдешь такую огромную комнату за такие крошечные деньги да еще и роскошный стол на полную халяву. Ушлая Лилька посоветовала подруге немного построить глазки старому придурку Пильщикову, а когда он полезет за девичьей лаской, заложить его хозяйке, та отправит наглого соседа восвояси, а они заживут, как и раньше, в любви и согласии.

Неопытная Милка уставилась на Пильщикова так, что это заметили сразу все, начиная от Василия Петровича и заканчивая Диной Георгиевной, включая кастрированного Тимоху. «Ничего себе, – обалдела Трещинская, – ну и молодежь пошла, на ходу подметки режет». «Была не была, – приосанился Василий Петрович, – с двумя крутить буду. Здоровья еще хватит». О чем подумал Тимоша, неизвестно, но он вальяжно устроился в кресле и принялся усиленно вылизываться. Трещинская под благовидным предлогом отправилась на кухню, а потом на цыпочках вернулась и стала осторожно наблюдать за разворачивающейся изменой. Пильщиков, уставившись на Милку, как ему казалось, плотоядным взглядом, одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и впился в ее мощный загривок хищным поцелуем, подсмотренным в одном сериале. Тимофей неодобрительно покосился на зарождающийся на его глазах роман, но не стал отвлекаться от гигиенических процедур.

Раздался звон разбившегося женского сердца. В дверях стояла пунцовая Дина Георгиевна.

– Вон! Оба! Подлые предатели!

Василий Петрович и Мила отпрянули друг от друга, как однополярные магниты. Квартирантка, зарыдав, метнулась в свою комнату, а Пильщиков не стесняясь шваркнул кота с кресла на пол, да еще и ногой наподдал.

– Да горите вы все синим пламенем!

С этими словами подлый предатель покинул квартиру госпожи Трещинской и отправился в родное стойло.

– Одну тебя люблю, – с порога заявил Василий Петрович.

– И давно ты это понял? – с сарказмом рассмеялась Антонина Ивановна.

– Только сейчас, – прослезился нокаутированный жизнью Пильщиков.

– Динка небось выгнала? – предположила жена.

– Что ты. Она мне ноги мыла и воду пила.

– А что же тогда ушел?

– Чужое там все, – искренне хлюпнул носом Василий Петрович, – коток этот поганый, девки непутевые, хозяйка прибабахнутая.

– С котом-то ты что не поделил?

– Известно что, еду. – Рыдания сотрясли жирные плечи Пильщикова, и он стал похож на тающего снеговика и шахтера с отбойным молотком одновременно.

– Горе ты мое луковое, – Антонина Ивановна обняла блудного мужа, и они затряслись в рыданиях вместе, словно участвуя в танце своей молодости, энергичном шейке.

Теперь Пильщиковой пришлось нести двойную психологическую нагрузку: готовить мужу как раньше, а самой сидеть на овощах, вареной говядине и воде, утешая себя тем, что большая часть стройных женщин в нашей стране занимается тем же. Весы тем не менее неуклонно приближали ее к заветному сорок восьмому размеру, а значит, угроза увольнения на этот раз просвистит мимо и не заденет ее похудевшего тела. Зато как здорово будет теперь шляться по магазинам женской одежды и покупать модные шмотки, рассчитанные исключительно на худеньких хозяек жизни. А для Василия Петровича утро начиналось, как и прежде, с любимой команды: «Кушать подано».

PS-2. Антонина Ивановна похудела до сорок восьмого размера, Дина Георгиевна, заслышав ее шаги по лестнице, благоразумно не выходит из своей квартиры. Квартирантки съехали в неизвестном направлении. Василий Петрович еще больше раздался в плечах и выглядит счастливым.

Первое апреля

Рассказ молодого человека

Никто так не радовался приходу первого апреля, как Эдик Лабацилкин. Он уже с самого утра чувствовал томление в груди и шило в заднице, замышляя очередной розыгрыш. Жертвами буйной фантазии Лабацилкина служили в первую очередь его друзья по школе и институту. Гадский Эд прикидывался то директором предприятия, то участковым, то работником вытрезвителя, а то и залетевшей медсестрой. Любимой мишенью Эдуарда был его друг Вова Хренков, постоянно кобелирующий с дамами и поэтому замотанный не по-детски. Если другие одноклассники на первое же приветствие Эдика сразу произносили мерзкое словосочетание: «Первое апреля – никому не верю», то Хренков в который раз попадался как младенец. Сегодняшним утром Лабацилкин провел его дважды и мог по праву собой гордиться. Сначала он позвонил Вовану в пять утра и завопил в трубку, будто он сосед снизу и Хренков его невероятно затопил. Раздался приглушенный мат и звуки падающих тазов и велосипедов. Эдик с удовольствием слушал, как Вовчик мечется по квартире, словно ужаленный, и роняет какие-то оглушительные предметы. Время от времени Вова подбегал к телефону и получал новые исчерпывающие инструкции: перекрыть вентиль с горячей водой, открыть кран с холодной водой, включить телевизор, вырубить холодильник, спустить воду в унитазе, открыть форточку на кухне, отпереть входную дверь, перекрыть вентиль с горячей водой и так далее. Разбуженный, но не успевший проснуться, Хренков безропотно выполнял все наказы оборзевшего в корягу Лабацилкина. Добрых десять минут ошалевший Вовец открывал все, что открывается, и выключал все, что выключается. Эдик уже замучился формулировать новые команды, а Вова все никак не мог раскусить розыгрыша, и на мольбу Хренкова, что же делать дальше, устало посоветовал тяжело дышащему другану – не спеша пустить воду, помыть ноги и ложиться спать. Кстати, среди беготни и звуков падающих предметов все время слышался сварливый женский голосок, который с завидным постоянством спрашивал:

– Что происходит, Вова?

– Что ты там делаешь, Вова?

– Почему ты все роняешь, Вова?

– Который час, Вова?

И, наконец:

– А кто это звонит, Вова? Неужели мой муж?

– Сосед, что вы сказали? – переспросил не понявший последнего приказа Хренков.

– Я сказал, помойте ноги и ложитесь спать. Утренняя зарядка окончена. Вел передачу заслуженный тренер Эдуард Лабацилкин.

После этих слов Эдик благоразумно отключил телефон, он был скромный парень, и пламенные благодарности были ему ни к чему. Второй раз Лабацилкин позвонил Вовчику через час. Он включил кофемолку и поднес ее впритык к телефонной трубке. Заспанный Хренков сквозь жуткий треск услышал рвущий душу вопль о помощи.

– Что?! Не слышу! – надрывался сонный, обезумевший Вован.

– Я лифтер! Мне сейчас голову отрежет! – стал разоряться негодяй Лабацилкин, слегка отодвинув кофемолку. – Мужик, спасай! Выруби весь свет в своей квартире.

– Как? – опять попался на удочку простофиля Вовец.

– Найди в коридоре свой распределительный щиток и выруби весь свет.

Хренков помчался в коридор, попутно роняя те же предметы, и опустил все рычажки. Вернулся назад и схватился за трубку. Коварный Эдуард снова включил кофемолку и, перекрывая треск, завопил:

– Отключай другой щиток!

Вова отрубил от электричества соседнюю квартиру… Короче, Хренков обесточил весь подъезд и отключил бы целый дом, если бы у Лабацилкина от натуги не сломалась кофемолка и не возникла аллергия на голосок Вовиной пассии, которая с перерывом в десять секунд интересовалась:

– Что происходит, Вова?

– Вова, зачем ты выходишь на лестничную клетку в одних трусах?

– Куда ты все время бегаешь, Вова?

– Что ты там делаешь, Вова?

И, наконец:

– А это точно не муж звонит? Наверняка это мой муж. Я – мужняя жена, и то, что мы делаем с тобой – преступление.

Этого Лабацилкин уже не вынес, он набрал побольше воздуха в легкие и завопил, как резанный:

– Хренок, передай этой дуре, что жить с такой чужой женой не преступление, а наказание! Лекцию о семье и браке прочел видный деятель медицины Эдуард Лабацилкин. Благодарю за внимание.

После этой лекции Эдик окончательно отрубил телефон и уснул как стахановец после напряженной смены. К сожалению, больше никто не купился на Эдичкины розыгрыши. Как он ни шифровался, как ни менял голос, в ответ слышалась пошлая отповедь: «Первое апреля – никому не верю». Лабацилкин в отчаянии позвонил своему коллеге Ване Бублику, такому же ординатору в клинике нервных болезней, горбатящему этажом ниже. Шансов провести Ивашку почти не было, но попытаться стоило. Эдик набрал номер и принялся добросовестно пищать в трубку:

– Здравствуйте. Это Иван Бублик? Вы меня, наверное, не помните. Я Света, санитарка из отделения гнойной хирургии. У вашего друга была день рождения, и мы с вами…

– Бацилла, – перебил Ваня, – тебя что, кастрировали, что ты так пищишь?

– Я Света, – не сдавался Эдуард, – я нахожусь в отчаянном положении. Как поется в песне: «Сладку ягоду рвали вместе, горьку ягоду я одна». Иван, не делайте вид, что вы меня не узнаете…

– На сносях? – деловито осведомился Бублик.

– На сносях, – вздохнул Лабацилкин, – пора обрадовать ваших маму и папу. Ультразвук показал, что у нас будет мальчик.

– Двойка, Лабацилкин, – поставил неутешительный диагноз Ваня, – тебя уже раскололи, а ты все никак не остановишься. Первое апреля – никому не верю.

– Чтобы я больше не слышал этой дурацкой фразы! – взвыл Эд. – На себя лучше посмотри. Зачем ты вчера этих телок в такси посадил и дорогу им оплатил? Все равно они нас продинамили.

– Я посадил?! – взвизгнул Бублик. – Это ты орал: «Девушки, милости просим в тачку!» Я тебя, наоборот, отговаривал.

– Ты меня отговаривал? Да ты первый за них в кафе расплатиться предложил. А кто им розы покупал? Скажи не ты?

– Ладно, проехали, – Бублик пошел на мировую, – оба хороши. У меня, между прочим, от зарплаты три рубля осталось.

– А у меня пять, – похвастался Лабацилкин, – я не ты, я экономить умею.

– Да уж. Только вчера была зарплата, а сегодня у нас в карманах фиг, да ни фига. А до аванса еще целых две недели. Что будем делать? Ваши предложения, товарищ Лабацилкин?

– Какие уж тут предложения? – засопел Эдуард. – Осталось вечера с родителями проводить и международных обозревателей слушать.

– Отказать и еще раз отказать, – категорически отверг такую возможность аполитичный Бублик, – что угодно, только не обозреватели.

Лабацилкин шваркнул трубку на рычаг и грустно уставился в окно.

За окном журчала весна, и намечались ручьи. Апрельский воздух был так прозрачен и синь, что напоминал качественный денатурат. А девушки, освободившись от уродливых зимних доспехов, были как на подбор стройны и прекрасны. Что ни говори, а весна в Москве начинается именно в апреле. Март лишь по недоразумению считается первым весенним месяцем. На самом деле его нужно назначить последним зимним и отмечать черной краской во всех календарях. Как сказали бы его друзья, не чуждые банальностей: «Марток – поддень семь порток». То ли дело апрель: на улицах бездонные лужи и апельсиновое солнце, сверкающие витрины и девушки, девушки, девушки. Они вылезают на свет божий тысячами, все как одна красавицы и богини, они еще мерзнут в своих легких нарядах, но принципиально не желают надевать теплых вещей. Эти девушки отважно торопят весну, всем своим видом показывая, что зиме нет хода назад, ее место в пыльных кладовках и на антресолях до следующего ноября. Но, чу. А кто же это? А это Наташка Карасева в обнимку с историями болезни резво пилила между деревьями с набухшими почками и больными с отросшей печенью. Натаха была таким же ординатором в их отделении неврологии и, значит, являлась потенциальной жертвой Эдички для первоапрельского розыгрыша. Ни на что другое Карасева не годилась, она была на две головы выше Эдика и весила не меньше ста сорока килограммов. При таких солидных габаритах бомбовоз Натаха двигалась подобно прима-балерине на сцене Большого театра. Носки ее туфель смотрели в диаметрально противоположные стороны, семенила она мелкими, нелепыми шажками, и ассоциации с балериной напрашивались сами собой. Эдик почесал заросший затылок и усмехнулся – предстоящий розыгрыш грозил затмить утреннюю разминку с Хренковым. Лабацилкин прокашлялся и позвонил в соседнее отделение.

– Позовите к телефону Наталью Карасеву, – низким приказным басом начал Эдик свою партию.

– Это я, – прошелестела заранее испуганная Наташка.

– Вас беспокоят из Минздрава, – медным колоколом загудел Лабацилкин, – мы опрашиваем всех ординаторов этого года выпуска. Сколько у вас троек в дипломе?

– Две, – проблеяла Карасева.

– Что?! – взревел «чиновник» Эд. – Две тройки в дипломе, и вы набрались наглости занимать чье-то место в ординатуре по нервным болезням?! Безобразие! Вредительство!! Саботаж!!! Вон!!! На участок!!!!! На «Скорую помощь»!!!!! В глухую деревню участковым врачом! В сельскую амбулаторию под Улан-Удэ!

Эдик отдышался и продолжил в том же духе:

– Вы должны усердным трудом в сельской местности искупить низкую успеваемость. По каким предметам у вас удовлетворительно?

– По физколлоидной химии и физвоспитанию, – умирающим голоском отчиталась Карасева.

– Что?! Это же ключевые предметы, – ужаснулся Лабацилкин, – сейчас же явитесь на прием к главному врачу. С вещами.

Эдик брякнул трубку и поскакал к окну, чтобы не пропустить ни секунды из начинающегося представления. Из-за угла вырулила Карасева и мелкой дробью порысила к административному корпусу. Эдуард, ухахатываясь, отправился следом. Перед входом в здание он нахмурил бровки, наморщил лоб и сделал губы трубочкой, так он настроил себя на серьезный лад. Наташка, отливая зеленью, в замешательстве отиралась возле кабинета главного врача. При виде Эда она немного воспряла духом.