Текст книги "Свободная территория России (СИ)"

Автор книги: Александр Алим Богданов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 13

В ту ночь паника охватила органы. В окнах не гасли огни, как пистолетные выстрелы хлопали двери, с выпученными глазами по коридорам бегали генералы, младший оперативный состав строился на плацу для погони за потенциальным противником, пронзительно трещали телефоны и вертушки, и из ворот в неизвестном направлении, выезжали крытые брезентом грузовики, набитые солдатами-автоматчиками. В своем кабинете на третьем этаже старший следователь Шрага рвал и метал. От волнений и огорчений он не ел, не пил и не спал целые сутки. Час назад его посетил лично Берия и устроил разнос, пригрозив муками адскими, включая арест и заключение под стражу всех членов его семьи включая родственников до третьего колена. «Где они?!» брызгая слюной, кричал вельможа. «Они прячутся в Москве! Им некуда больше деться! Схватить! Растоптать! Вздернуть на дыбу!» «Найдем, тов. министр,» уверял начальство Шрага, хотя сам не верил своим слова. «Смотри у меня!» напоследок крикнул Берия и шарахнул дверью так, что посыпалась штукатурка с потолка. После его ухода Шрага совсем скособочился и горестно почесал в затылке. Поиски опять зашли в тупик. Правда одного бандита якобы чуть не поймал Почивайлов. Вторые сутки находясь в психушке, он вспоминал диверсанта с мешком на спине, но никто ему не верил. Чтобы утихомирить больного и остановить сумасшедший бред о Совдепии поработившей Россию, психиатры вкалывали ему лошадиные дозы транквилизаторов, но пациент не успокаивался. «А ведь был такой исполнительный, интеллигентный офицер,» припоминали его сослуживцы. «Подавал блестящие профессиональные надежды.» Разговор этот имел место в муровской столовке на нижнем этаже. «Ничего, оклемается и вернется в строй,» приструнил болтунов Шрага. «Прекратить вредные разговорчики.» Подчиненные затихли и вернулись к текущим занятиям. Шрага поднялся к себе на этаж, позвонил домой, и голодный, раздраженный и сломленный усталостью, заснул на диване. К 10 часам утра пришла хорошая новость. В Измайловском лесопарке был обнаружен принадлежащий МГБ фургон Мясо. Автомашина была в полной исправности и в кабине находился связанный по рукам и ногам солдат-срочник по фамилии Селедкин. К сожалению, товарищи из МГБ повели себя не по-комсомольски; не позволили Шраге даже побывать на месте проиcшествия, они все хотели расследовать сами. «Это наше дело,» заявил ему по телефону майор госбезопасности Никодимов. «Мы передадим вашему начальству то, что считаем нужным.» «Я буду жаловаться тов. Берии,» не сдавался Шрага. «Жалуйтесь кому угодно. У нас тоже есть свое начальство.» Тем же утром, не откладывая в долгий ящик, Никодимов со своей свитой и Левченко со своими механиками прибыли на известную нам поляну, благо погода была хорошая и в свободную минутку не возбранялось полежать на травке и даже немного позагорать. Левченко и его ребята проверили транспортное средство на предмет его дальнейшего использования, а Никодимов с его помощниками обшарили все вокруг. Селедкина допрашивали и били по щекам, особенно после того как ему показали 500 рублей, найденных молодцами Никодимова под корой дуба. «Там была тысяча,» уверял Селедкин. «Там было полтысячи,» твердил следователь, отвешивая шоферу одну плюху за другой. «Соглашайся, контра, не то за Можай загоним.» Селедкин скрепя сердце подписал. Никодимов, деятельный и энергичный, не расстроился, узнав, что собаки не взяли след. Предположив, что преступники уехали на автобусе, он снабдил своих агентов описаниями и карандашными портретами разыскиваемых, которые были показаны всем водителям и билетершам, работающим на этом маршруте. Одна из билетерш вспомнила рослую, атлетическую молодую женщину, вошедшую вчера в ее автобус на остановке Измайловский парк и вышедшую на Авиамоторной улице. «Во что она была одета? Кто ее сопровождал?» давили следователи, но бедная женщина от страха только заикалась. Не добившись никакого толку, ее оставили в покое. «Что дальше? Где ее теперь искать?» спросил Никодимов Шрагу, который опять был допущен к работе. Берия, пользуясь колоссальным влиянием на Сталина был непревзойденным мастером политической интриги; в те дни никто не мог тягаться с его высоким статусом члена Политбюро и Президиума ЦК КПСС; он переиграл неопытного новичка Игнатьева. «МУР даст вам сотни агентов,» затянувшись сигаретой, отвечал Шрага. Ему было хорошо и удобно в большом кожаном кресле в кабинете Никодимова. В левой руке его была чашка с вкусным бразильским кофе и они обсуждали совместный план. «Мы исполним тот же трюк, как и на шоссе Энтузиастов. Мои агенты будут опрашивать всех и вся; до полного отупения, пока не станут валиться с ног. Мы пригвоздим бандитов к позорному столбу!» Шрага сжал свой кулак. «Начинаем немедленно,» согласился Никодимов и поднял телефонную трубку.

Между тем наши герои не подозревали о грозе, собирающейся над их головами. На улицу они выходить не рисковали, новости и провиант приносила с рынка Прасковья Евдокимовна, она же передавала свои наблюдения. «Тишь и благодать у нас в окрестности. Недаром говорят, в Марьиной Роще – люди проще,» улыбалась она. Всю свою жизнь Прасковья Евдокимовна проработала гардеробщицей в парикмахерской, что возле завода Борец. Ходило к ним в заведение много народу всякого, но в основном это были люди рабочие, солидные и серьезные – со Станколита или с комбината твердых сплавов, хотя случалось, что забегала к ним и шпана. С последними Прасковья Евдокимовна держала ухо востро, любой неприятности от них ожидала, особенно, когда жиганы и марухи номерки поддельные ей в ладонь совали, чтобы умыкнуть чужие хорошие пальто. Не вытерпев такого безобразия, пять лет назад она вышла на пенсию и оказалась почти затворницей в своем доме. При всем при том осталась Прасковья одна-одинешенька – война больших бед натворила – муж ее погиб в Вяземской операции осенью 1941 г., но с сыновьями случилось хуже. Вернулись ее сыночки живыми, да сильно раненными – Яшеньке обе ноги оторвало в воздушном бою над Черным морем, а Мишеньке глаза напрочь выбило при взятии Берлина. Матери горе, но все же не беда. Не в могилах, как у других, были ее Яков и Михаил, а дома. С ними и перемолвиться можно, и любовь-заботу проявить, и по головкам погладить. За сыновей и мужа Прасковье что-то платили, но не хватало и водила она сыночков своих на церковную паперть милостыню собирать. Слепой за безногого держался, а безногий на каталке ехал – так и управлялись. Приноровились ребята, дальше еще лучше пошло. Невесты к ним стали ходить, по ночам за занавеской на койках шептались, маменькой Прасковью Евдокимовну девушки уже величали; одна из них быстро на сносях оказалась, а другая, которая поскромнее, терпела и все в загс Якова тянула, да тот стеснялся. Возрадовалось сердце материнское, неродившемуся внучку колыбельку смастерили, да вот случилось страшное. Ненастным летним днем 1950-го не вернулись из церкви ее дорогие сыночки. Бросилась Прасковья, на крыльцо высокое, где всегда они сидели бок-о-бок у входа в храм, но там все давно опустело, служба закончилась, двери затворились и только кисет сатиновый Яшенькин, в грязь втоптанный, возле мутной лужи валяется. Искала она их, бедняжка сердечная, и невесты искали, все глаза выплакали, и по рынкам и по кабакам, пока не сказали им люди добрые, что приказ вышел секретный, утвержденный тов. Сталиным, очистить нашу страну от безруких, безногих и неприкаянных, и переселить всех в 24 часа в дома инвалидов войны и труда. Казалось небо обрушилось и рассыпалось кусочками над седою головой Прасковьи, так она стенала и горевала. Полгода спустя пришла от Якова весточка. Узнала она из письмеца, на дорогу брошенного, что отвезли их обоих далеко на север, на Валаам-остров, где ночью светло как днем, валуны огромные вокруг болот валяются и летом от стужи земля не оттаивает. Кинулась она туда, как доехала не помнит, и на поезде, и на автобусе, и на пароходе; последние шесть километров от причала пешком топала, добралась таки до монастыря. Долго в ворота стучалась, краснопогонники не пускали, а как вошла, так и обомлела – тысячи их там обрубков человеческих копошатся и шевелятся. Завидев ее, все глаза свои устремили – не их ли мать навестить пожаловала? Сыночки же ее, Яшенька и Мишенька, сидят на веранде, нахохлившись, и совсем матери не обрадовались. «Держать нас, мама, будут здесь безвыездно до самой смерти,» сказали оба в один голос. «Больше не приезжай; не расстраивай нас.» И про невест ничего не спросили, зато набросились на бутылку водки, которую она им из Москвы привезла, и на полкило колбасы Любительской. Воротилась домой Прасковья потрясенная и сама не своя: «Что же это за государство, что своих граждан, которые пострадали власть советскую защищая, так поганит и мордует?» Ругалась она и бранилась, но подруги ей сказали, «Ты что, Евдокимовна, спятила? Тебя за такие речи в каталажку мигом упекут; не посмотрят, что ты вдова боевого героя. Прикуси язык, а если хочешь настоящих людей встретить, то вот тебе адресок.» Пошла туда Прасковья, не близко было, плутала в сумерках, халупу какую-то в бурьяне разыскала, цепной пес на нее люто злобился, но в дверь она постучала, пароль сказала и ее впустили. Вошла она в горницу, а там никого – только стол пустой посередке стоит, скамьи и табуретки вдоль голых стен, зажженная керосиновая лампа на шнуре висит и в углу перед иконой лампадка мерцает. Минуточки через две, неслышно ступая, вышла из-за печи женщина примерно ее лет, в крестьянском наряде, высокая и стройная, с интеллигентным лицом, представилась Зоей Андреевной и мягко стала Прасковью расспрашивать. Рассказала Прасковья этой женщине все начистоту, как на исповеди, та улыбнулась, руку ей пожала. «Не одна вы так страдаете,» проронила она. Долго Прасковья в халупе не задержалась, на прощанье борщом ее угостили и домой отправили, но сказали через неделю заходить. В другой раз больше людей в горнице собралось; люди серьезные и обстоятельные, мужчины и женщины средних лет. Каждый делился своим горем и обсуждали как власть в стране народу вернуть. «Нас гораздо больше, чем угнетателей,» шептала Зоя Андреевна, «но люди разъединены и не верят друг другу; если бы по-другому, то мы бы давно вытряхнули весь мусор из Кремля.» Ходила туда Прасковья Евдокимовна больше года, душу свою отвести, горе излить и найти сочувствие – поверили ей и попросили укрывать в ее избе членов кружка, их единомышленников, тех кто в приюте нуждался. Не долго думая, Прасковья согласилась. Так нашли ее Глебов и его друзья. Веселей стало Прасковье Евдокимовне, не одна она теперь на свете, чуток отлегло от сердца, поверила, что помогая России, помогает своим сынам. Новые жильцы ей очень понравились, вежливые и предупредительные, но больше всех Глебов. Напоминал он ее погибшего мужа в молодости – такой же степенный, строгих правил и вдумчивый. Подсоблял он ей по хозяйству: печку растапливал, пол подметал и белокочанную вместе на зиму квасили; Глебов капусту в кадушке уминал, а она соль подсыпала. Но в последнее время ему стало некогда; сидел он за столом со своими напарниками и листал желтые канцелярские папки, которые они принесли в чемодане. Что в них было, Прасковье было невдомек. Папок было одиннадцать. Все они содержали чертежи и отчеты о разработках советскими специалистами новых видов вооружений, которые на Западе были давно изобретены и известны, но последняя папка была посвящена внешне-политическим планам СССР. Следует отметить, что материал, изложенный там, изрядно устарел, но тем не менее хранился в глубокой тайне. Письма, справки, рекомендации и резолюции, датированные 1940-м годом, содержали намерения советского высшего командования о нанесении удара по Германскому рейху, когда тот занятый борьбой с Британией, будет застигнут врасплох. «Как только Германия ослабнет и начнет выдыхаться мы вступим на ее территорию. Весь мир будет ликовать и приветствовать Советскую армию как освободительницу Европы,» говорилось в протоколе. «Это большой шаг к мировой революции. Сопротивления нашим войскам не предвидится. Ведь мы армия рабоче-крестьянская и, вдохновленные видом наших солдат, трудящиеся капиталистических стран с песнями и цветами встретят нас, как своих избавителей от эксплуататорского гнета. Исполнится вековая мечта человечества – узники капитала стряхнут свои цепи.» Но то было прошлым. Другая половина папки содержала современные разработки, созданные в Политбюро энтузиастами мирового господства. Сразу после приобретения советским руководством термоядерного оружия они почувствовали свою силу. «Пользуясь тем, что граница между СССР и США проходит в малонаселенных регионах Крайнего Севера,» докладывал автор плана, «считаю возможным нанесения удара по Аляске с целью установления там плацдарма для захвата всего Северо-Американского континента. В Южной и Латинской Америке дружественные нам просоветские правительства незамедлительно присоединятся к нашей справедливой борьбе за установление коммунизма во всем мире.» Наискосок первой страницы этого замечательного документа была размашистая надпись толстым красным карандашом, «Принять к рассмотрению. И.Сталин.» «Вот как!» ахнули все присутствующие за исключением Прасковьи Евдокимовны, которая в этот момент вышла вo двор проверить несушек в курятнике. «Вот оказывается, что правительство замышляет! Наша молодежь опять будет умирать! От одной войны не оправились, в новую лезем!» «Если мы позволим Сталину развязать военный конфликт, то потери будут неисчислимы,» тень набежала на лицо Глебова. В волнении он схватился за голову и слегка застонал. «Весь мир, включая народы Советского Союза, оскудеет и придет в упадок. Победителей не останется. Природа будет отравлена и заражена. Человечеству, как мы его знаем, настанет конец.» «Может быть не так все плохо,» попытался урезонить их Сергей. «Пока, что это только план. Политбюро должно понимать последствия ядерного удара по Америке.» «Коммунистическая элита очень агрессивна,» веско сказал Ниязов. «Им всегда неспокойно. Им всегда нужна борьба, конфликты, ссоры и территориальные притязания. Пока продолжаются боевые действия сами они отсидятся в бомбоубежищах.» Наступило долгое молчание. Тусклый серенький свет лился сквозь мутные стекла. Тихонько подвывал ветерок в старой печной трубе; наверху хлопала вьюшка. Через открытую форточку доносились звуки улицы: веселый визг детворы и голоса бабушек. Скрипнули половицы, послышались шаги, вошла Прасковья Евдокимовна с лукошком в руках. «Яичек вам принесла,» положила она свою ношу на кухонный стол. «Что случилось?» оторопела старая женщина. «На вас лица нет!» «Сталин войну с Америкой затевает,» сказала Маша. «Так она уже идет, «хозяюшка оказалось хорошо осведомленной в международных событиях. «В Корее наши летчики уже второй год с американцами бьются. У Варвары из галантерейного магазина там сына убило. На МИГе летал. Месяц назад похоронку получила. Про это вы сказываете?» «Нет. Они новую большую войну готовят,» с отвращением выпалила Маша и сжала губы. «Мы должны переправить эти папки на Запад,» Глебов поднялся с табуретки. «Там их обнародуют. Может быть эта мера остановит агрессоров. В таких случаях мы используем наши каналы в посольствах нейтральных стран. Возможно, они помогут нам отправить эти документы через свою агентуру.» «Как с ними связаться? Сергей взглянул на вождя. «Это нелегко, но мы не имеем права медлить,» ответил Глебов. «Мы отправим вас и вашу жену на встречу с консулом. За каждым иностранцем в СССР установлена слежка, посольские работники это знают, поэтому используют систему секретных почтовых ящиков. Чтобы известить получателя о том, что ящик загружен, отправитель оставляет неподалеку знак, известный только посвященным. Вы должны будете поставить такой знак.» Глебов подробно объяснил Кравцовым как, где и когда следует установить метку и сколько ожидать ответа. «Наш человек из посольства найдет там шифрованное сообщение, в котором будут изложены подробности передачи папки. Вот и все. Справитесь?» «Вы сказали папки, а не папок. Вы не оговорились?» «Нет. Только одна. Последняя папка самая важная. Ее следует отправить в первую очередь. После получения подтверждения, поезжайте в Петроград, там вы встретите наш контакт в морском порту. Он знает как передать небольшую посылку на борт судна, уходящего за границу. Оставшийся материал Ниязов отвезет в Ташкент и оттуда переправит в Пакистан. Это не срочно.» Глебов прошел в дальний угол и извлёк из ящика стола черный кожаный мешочек. «Мы вас загримируем. Здесь для этого имеется все необходимое. Не теряйте ни минуты и уходите сегодня же ночью. Сюда возвращаться опасно. Через подругу нашей хозяйки на рынке передайте нам весточку о ваших успехах. Кстати, возможно, что нас здесь уже не будет, но ваша записка дойдет. Шифр вам знаком. После Петрограда отправляйтесь в Магадан. Там у РОВСа есть большая ячейка. Вас ознакомят с обстановкой и дадут приют. Ваша задача – вооруженное восстание и создание независимой республики в Восточной Сибири.» Глебов впал в тяжелое раздумье. Словно зачарованный, смотрел он как сыплет мелкий дождь за окном; окружающие помалкивали, посматривая с сочувствием на его потемневшее лицо. Где витали его мысли? Что он предвидел? Наконец задумчивость покинула его, глаза заблестели, он вернулся в обыденный мир. «Появляться на Ленинградском вокзале вам опасно,» опять заговорил он, «даже с измененной внешностью. Вас ищут профессионалы. Добирайтесь на попутном транспорте до Поваровки; там сядете на поезд. Вы, наверное, измотались и хотите повидать своих в Германии?» он вдруг улыбнулся отечески нежной улыбкой. «Кто у вас там остался?» «Сын,» отчаянно-тоскливо протянула Маша. «Сын не должен расти без родителей. Навестите его. Но если в вас не угасло пламя, то возвращайтесь сюда. Впрочем, поступайте как вам подсказывает совесть.» «Я остаюсь здесь, а Маша присоединится ко мне позже,» не раздумывая выступил вперед Сергей. Это было трудное решение. Его лицо вспыхнуло, напряглось и между бровей залегла глубокая складка. «Это тоже ваше желание, Мария Евгеньевна?» Глебов проницательно взглянул ей в глаза. «Да, мы с мужем давно думали об этом.» «Хорошо. Тем не менее план не меняется. Скоросшиватель переслать гораздо легче, чем человека. Не будем рисковать. Вас же, Мария Евгеньевна, мы отправим в Гамбург или Роттердам на борту одного из немецких грузовых пароходов. Мы это делаем годами и у нас большой опыт. Вы замените другую женщину, которая сойдет на берег и вместо вас останется в СССР выполнять очередное задание РОВСа. Все прекрасно получится. Главное, хладнокровие и ваша фотография на немецких документах. Мы предупредим фон Лампе и он произведет необходимые приготовления. Есть ли у вас еще вопросы?» Кравцовы переглянулись и молча пожали плечами. «Тогда за дело,» Глебов достал из мешочка парики, усы, несколько пар очков, десяток баночек с притираниями, пакетики с пудрой, флаконы с парфюмерией и коробочки с помадой. Все эти сокровища он аккуратно разложил на щербатой поверхности стола и было непонятно, как это множество раньше умещалось в небольшой сумочке. «Вам нужны зеркало и свет,» Глебов указал на пожелтевшее трюмо над комодом у стены. «Приступаем!» Cупруги подвинули табуреты поближе и с робостью занялись непривычным для них делом. Через пару часов успех был очевиден, но конспираторам требовалось время, чтобы привыкнуть к новому обличью. Дождавшись полуночи и сильно загримированные, после трогательного прощания Маша и Сергей выскользнули из избы и растворились в ночном тумане. Им предстояло совершить длинный и опасный путь через враждебную Совдепию, не рассчитывая на помощь оболваненного населения; ни на кусок хлеба, ни на глоток воды, но надеясь только на себя.

Глава 14

Прошла неделя, за ней другая. Ищейки были в отчаянии. Агенты сбивались с ног. Толпы их бегали с блокнотами по Лефортово, опрашивая тысячи москвичей. В результате грандиозных усилий было выявлено 40 женщин, схожих по приметам с разыскиваемой. Все они были задержаны и отправлены в изолятор, где с них круглосуточно снимали показания. И это никуда не привело. Следствию стало ясно, что подозреваемой среди них нет, однако допросы продолжались. У Шраги появилась идея повесить это дело на одну из арестованных, жену капитана Балтийского флота Надежду Феофанову. Рыльце у нее было в пушкỳ; муж ее уже год находился под следствием по обвинению в попытке продать Парагваю эсминец, которым он командовал, вкупе с мятежом и антисоветским заговором. «Ему светит вышка, это верняк,» раздумывал Шрага, прогуливаясь с собачкой по Гоголевскому бульвару. «Узнав об этом, жена опечалится и долго брыкаться не станет. Было бы заманчиво поставить на этом деле точку и отрапортовать начальству. Успех, ордена и повышение обеспечены.» Его брови немного приподнялись в предвкушении славы, веки расширились и, увлеченный, он закусил свой палец, продолжая крепко держать собачий поводок. В этот момент шавка гавкнула, дернулась и, завидев кошку, потащила хозяина в кусты. Этот досадный эпозод выдернул его из цепочки размышлений и oн отверг свою идею. «Не пойдет. Следуя этому варианту, обвинив во всем Феофанову, я не найду ни содержимого сейфа, ни грабителей. Что же дальше?» Расстроившись, он задрал к пасмурному небу своею кудлатую голову, ему захотелось выть. Пнув носком ботинка ни в чем не повинную собачонку, он поволок ее домой.

Его гебисткий коллега Никодимов со своей стороны добился несомненных успехов. Вещественные улики, которые у него оказались – оружие, сданное преступниками в хранилище МГБ, и рюкзачок, оставленный ими в общежитии, помогли ему продвинуться гораздо дальше. Специалисты из криминалистической лаборатории обнаружили на автоматах и рукоятках пистолетов отпечатки пальцев четырех человек. Один из них находился в дактилоскопической картотеке и совпадал с хорошо известными отпечатками некоего Глебова, заклятого врага советской власти; остальные принадлежали неизвестным пока лицам. «Глебов, Юрий Иванович, 1912 года рождения, по кличке Вождь,» читал Никодимов дело, принесенное секретаршей из архива. Исключен из рядов ВКП(б) вследствие ареста в 1945 году. Осужден по статье 58-3. Бежал с этапа. Подозревается в связи с фашисткой организацией РОВС и проведении антисоветских акций. Всегда вооружен. Очень опасен. При задержании требуется исключительная осторожность.» Была приложена размытая моментальная фотография Bождя, по видимости сделанная из-под полы. На ней было запечатлено одухотворенное, решительное и твердое лицо, куда-то спешащего человека. Одет он был в форму офицера Советской Армии, но погоны в кадр не вошли и чин его был неясен. «Вот ты и спекся, голубчик,» обрадовался Никодимов. «Мы повяжем тебя и твоих дружков.» В предвкушении поощрения гебист потер руки. «Что за счастливый день,» пробормотал он, отвечая на другой телефонный звонок. «Из лаборатории поступают одна за другой приятные новости.» Ему доложили, что были идентифицированы отпечатки ладоней и пальцев еще одной личности. Им оказался Кравцов, Сергей Павлович, 1905 года рождения, фашистский холуй и абверовский шпион, по данным советской разведки погибший в конце войны в Якутии в результате авиакатастрофы. «Ну это надо еще установить, кто он такой, может быть инсценировал свою смерть, всякое бывает. Вот это добыча…» Он опять в восторге потер свои руки и позвонил техникам, «Раскопали что-нибудь новенькое? Нет? Дайте мне данные на двух других!» требовал он. «Ленинид Ильич, отпечатки неясны. Лучше не получается,» отвечали лаборанты. «Всегда у вас так,» добродушно посетовал Ленинид и, взяв телефон, набрал номер Шраги. Время было рабочее, но тот долго не отвечал, а когда ответил, то голос у него был угрюмый, хриплый и заспанный. «Мы установили личности двух преступников и у нас есть их фотографии, правда не очень свежие,» хвастался Никодимов. «Мы поделимся информацией с вашими орлами. Преступники прячутся в Москве. Мы найдем их по малюсеньким приметам, по следам, которые они оставляют каждую минуту и каждый секунду; они и сами не замечают, как себя выдают, но мы должны быть умнее их и не отвергать даже самые ничтожные улики. Прекратите поиски женщины из Измайловского парка. Мобилизуйте ваших агентов. Переключите свою энергию на наблюдения. Наблюдайте везде и за всеми. Именно это приведет нас к логову врагов.»

Пахомыч был сексотом со стажем. Пошел он в сексоты добровольно и никто его не принуждал. Стучал он еще с 1930-го года в бытность свою слесарем на заводе Красный Факел. Чекисты тогда успешно внедрили его в тамошнюю троцкисткую организацию и осведомлял он до тех пор пока не были выявлены все враги народа. Да были ли троцкисты в их цеху вообще? Согнувшись над тисками и опиливая гайки, он не задумывался над этим, но регулярно передавал оперуполномоченному все услышанное и увиденное, а тот «варил» из них дело. Арестованные пошли на каторгу, их семьи постиг тот же печальный удел; расстрел грозил и самому Пахомычу, но опер отмазал его, подколов в дело рапорт, что Пахомыч свой. Его перевели сторожем на проходную другого завода поближе к месту его жительства в Марьиной Роще; там он продолжал исполнять свои функции тайного осведомителя. Ему доставляло огромное наслаждение писать доносы на успешных людей, особенно на начальство, и видеть как в результате его злых фантазий они, ухоженные и красивые, больше не появлялись на работе, а исчезали в недрах ГУЛАГа. Их элегантные жены, проходившие мимо него в горючих слезах в приемную влиятельного лица, не удостаивали Пахомыча мимолетным взглядом, не подозревая, что именно он смешал и расстроил их жизни. Было ли у него имя? Этого за давностью лет никто припомнить не мог и называли всегда по отчеству – Пахомыч – не подозревая, что этот сгорбленный, суетливый старичок с быстрой походкой уже 20 лет числится в платежных ведомостях госбезопасности. Внешность он имел самую простонародную – белобрысое курносое лицо, тонкие поджатые губы, уши обыкновенные, выступающие между прядей коротких соломенных волос – но белесые глаза порой выдавали его сущность, обжигая собеседника лютым, ненавидящим взглядом из-под козырька низко надвинутой кепки. Носил он серую посконную рубаху, подпоясанную тонким ремешком, и черные заношенные брюки с пузырями на коленях падали на грубые стоптанные башмаки. Был он, конечно, всегда как все, и свой в доску. Проживал Пахомыч со своими родственниками в одноэтажном бревенчатом строении, в котором до революции находилась чайная; ее упразднили, переделали под жилье и теперь размещалось в ней шесть семей. Улица его, состоявшая из двух рядов низеньких, темных и ветхих избушек каждая с тремя крошечными оконцами была немощеной с царских времен. Любой дождик превращал глину в глубокую грязь, но когда лужи высыхали, то пыль поднималась до крыш и никакие закрывающиеся на ночь щелястые ставни не могли остановить ее. Прах и песок лезли в двери, окна, в глотки и щипали глаза. В комнате, отведенной Пахомычу исполкомом, проживало пять человек – он со своей старухой и его сын с женой и ребятенком – все как у всех, ни лучше, ни хуже. Отхожее место было во дворе, там же у калитки – водопроводная колонка. В помещении пахло гнилью, затхлой сыростью, керосиновой гарью и чем-то прелым, вроде проросшей картошки или квашеной капусты. На коммунальной кухне соседи спорили и ругались из-за пустяков: кому сегодня выносить мусор, кому полы подметать, кому наполнять цинковый бак с водой, но больше всего злобились они на старуху, живущую в лачуге напротив. Ведь целая изба досталась ей в единоличное распоряжение, плевать, что там числились ее муж и сыновья; их там больше не было, они выбыли – ясное дело, что пора было старуху уплотнять! Все обитатели дома напротив не жаловали Прасковью Евдокимовну, не здоровались с ней и отворачивались при встрече, но хуже всего ненавидел ее Индустрий, сын Пахомыча. Было ему за 30, вернулся oн с фронта нервным, больным и туберкулезным; калорийного питания ему не хватало, не доедал, вот и повадился к бабке по ночам в курятник лазить и яйца воровать. Та его заметила и пожаловалась участковому. «Зачем бабке столько яиц?» горячился Пахомыч, обнимая за плечи стоявшего рядом сына. «Разве она одна столько может съесть?» Милиционер, заткнув нос, молча сидел за столом в их комнатенке и записывал показания в планшет. Так или иначе, делу о краже яиц был дан ход и Индустрий, получив повестку, начинал беспокоиться, ожидая появления в суде. Однако удача и в этот раз улыбнулась Пахомычу и отвела беду от его сына. Случилось это так. Оперуполномоченный Крюков срочно вызвал осведомителя в свой кабинет. «Тревога идет по городу, друг ситный,» озабоченно барабанил он пальцами по столу. «Диверсантов ловим. Притаились они, подлецы, среди нас, как на дно залегли, и ни мур-мур. В текущий момент партия требует от каждого секретного сотрудника революционной бдительности и политической сознательности. Держи глаз востро и все запоминай, ничего не упусти. Рапортуй немедленно, как завидишь что-нибудь необычное. Враги где-то рядом. Не подведи.» Второй раз Пахомычу напоминать не пришлось. Kак боевой конь, закусив удила, понесся верный сексот вперед. Не удивительно, что наставлениям кума Пахомыч внял до последней капельки и мысли его, конечно, обратились к соседке напротив. Почему так часто Прасковья топит печь? Почему ее окна всегда зашторены? Почему она стала затворницей и никого к себе не пускает? И все же долгий опыт предательства подсказывал Пахомычу, что идти с этим к оперу не стоит. Маловато обвинительного материала – не потянет; все ее странности Крюков объяснит естественными причинами и отпустит сексота с насмешкой. Ах так! Чтобы собрать больше информации, все члены семьи Пахомыча сплотились в одну шпионскую команду – за бабушкой стали следить круглосуточно. В бинокль наблюдали за ее избой; смотрели, что она несет в кошелке; считали и удивлялись как много расходуется продуктов; проходя по улице, невзначай подходили поближе к ее окнам, вслушиваясь в каждый шорох и скрип, исходящий из таинственного логова. Через неделю выяснили следующее: в доме, помимо старушки, кто-то есть; кто именно и сколько их – было непонятно. Слышали приглушенные мужские и женские голоса, пару раз видели темные силуэты на шторах, иногда кто-то приятным баритоном тихонько напевал Вечерний звон.

Со всех ног бросился Пахомыч к куму и, часто дыша от усердия, передал ему все свои находки. Крюков гикнул, свистнул, сплюнул в угол и, одобрительно похлопав неутомимого стукача по плечу, не задумываясь написал донесение, который в тот же час передал по инстанции. К концу дня сведения получил Шрага. Oн немедленно созвал в своем кабинете совещание отдела и ознакомил коллег с сообщением опера. Сыщиков было восемь, разного возраста и комплекции, они расселись на стульях, в креслах и на двух случайно оказавшихся табуретках; пришедшие последними стояли возле стен. «Товарищи,» начал полковник. «Поступил сигнал, что в Марьиной Роще обнаружена подозрительная активность.» «Когда ее там не было,» прыскнул кто-то из заднего ряда. «На то она и Марьина Роща, гнездо бандитизма, разврата и проституции.» «Разговорчики, Трухов, я вас поставлю на место!» «Поступил сигнал,» гнул свое Шрага, не обращая внимание на несносного разгильдяя Трухова, «что в доме Љ32 по 3-ему проезду Марьиной Рощи скрываются посторонние. Наружность и число их не установлены.» «Вдруг это те самые диверсанты, которых мы ищем?» петушиным голосом выкрикнул рыжий юноша по фамилии Ветров. Он работал в МУРе около полугода, был полон энтузиазма и мечтал совершить подвиг. «Необязательно,» обрезал его Салтыков, неторопливый, похожий на медведя, плечистый ветеран уголовного розыска. Он был в том же чине, что и Шрага, но являлся его заместителем. «Это могут непрописанные в Москве граждане или родственники квартиросъемщицы.» «В любом случае это незаконно,» вылез неугомонный и вертлявый Трухов. «Их надо выявить и обезвредить.» «Может там ничего серьезного нет,» заявил Шрага. «Прежде чем ударить в полную силу мы должны послать туда разведчика. Посмотрим, что он нам скажет.» Опустив свои усталые, с тёмными кругами глаза, Шрага почесал нос и добавил, «Я пойду туда сам. Никодимова в МГБ уведомлять не будем. Дело это наше, милицейское. Повяжем мы их сами и славу ни с кем делить не собираемся.» Он закончил совещание, ответил на несколько дежурных вопросов и после того, как все ушли, стал писать план операции.