Текст книги "Я — начальник, ты — дурак"

Автор книги: Александр Щелоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

ИСТОРИЯ С ВОРОТНИЧКАМИ

Русская военная рубаха – гимнастерка – родилась в прошлом веке и носилась солдатами в дни занятий гимнастикой. Постепенно гимнастерка превратилась в повседневную форму армии и не знала никакой конкуренции. Новый век, войдя в текстильную промышленность лавсановыми нитями, сделал гимнастерку воздухонепроницаемой и потому крайне неудобной. Одетый в нее человек оказывался, словно в скафандре, и в жаркие дни буквально упревал в собственном соку. Те достоинства, которые имела одежда из хлопчатобумажной ткани – – хэбэ, как ее называли в армии, гимнастерка утратила полностью. Однако для интендантов новая ткань стала находкой – изнашивалась она за более долгие сроки, нежели раньше.

С появлением средств массового поражения, в частности напалма, выявился еще один серьезный недостаток старой формы. Попробуйте снять через голову гимнастерку, если на нее попала хотя бы капля горючего желе!

Казалось бы, что проще – сменить гимнастерку на более удобный вид одежды, и дело с концом. Но у гимнастерок имелись весьма влиятельные заступники и радетели – Семен Буденный и Клим Ворошилов. Любая попытка ввести в военную форму новшества решительно пресекались сталинскими маршалами. Они находили разные причины для отказа поддержать новое.

Гимнастерка, говорил Буденный, связывает новые поколения с героями гражданской войны, роднит их. Попробуй, опротестуй такую посылку!

Победил влиятельных хранителей косности Г. К. Жуков. Это при нем ввели офицерскую рубаху, поверх которой надевался открытый китель. Однако последовательности Жукову не хватило: снимать кителя в жаркую погоду и в помещениях, оставаясь в одной рубахе, он не разрешил. Поэтому в лавсановых рубахах и кителях из ткани с синтетической ниткой, да еще на подкладке, офицеры летом буквально заживо варились в собственном соку.

Идиотизм, но даже в помещениях штабов, учреждений, военно-учебных заведений офицеры находились только в кителях. «А как иначе? – объяснял мне, строптивому и неразумному, необходимость преть таким образом заместитель главного редактора „Красной Звезды“ полковник Александр Яковлевич Баев. – Вдруг войдет начальство, а вы в исподней рубахе». Почему он считал рубаху под кителем «исподней» – ума не приложу, но так было. Естественно, на заседаниях редколлегии «Красной Звезды» все участники сидели в кителях.

И вот однажды из своей персональной двери – прямо из кабинета – в зал заседаний вышел Главный – генерал Николай Иванович Макеев. Все смотрели на него с изумлением: строгий шеф был в одной рубахе с расстегнутым воротом. Все молчали, не зная, как реагировать.

– А вы что так? – спросил Макеев собравшихся. – Неужели не надоело париться? Он посмотрел на часы.

– Даю две минуты. Снимите кителя и галстуки…

После того, как офицеры разделись, Макеев удовлетворенно изрек:

– Наконец-то у нас министром обороны стал варились не просто человек властный, но еще и умный. В самом деле, разве застегнутый ворот свидетельствует о низком состоянии дисциплины?

Ох, эти наглухо застегнутые воротнички! Мне, тонкошеему, носить гимнастерку было куда проще, нежели многим другим. Хлопчатобумажная ткань, которую в интересах выполнения плана по метражу на фабриках подвергали чисто символической усадке, после первой стирки сжималась, как шагреневая кожа. Воротничок, который каждый подбирал себе впору, быстро превращался в удавку. Чтобы иметь возможность жить и дышать, многие военнослужащие при любой возможности старались расстегнуть пуговицы. И тогда вступала в действие бдительная система борьбы за дисциплину.

Очень откровенный и остроязыкий генерал-майор Архангельский, заместитель начальника Военно-политической академии, говорил: «Тесный воротничок – это рука железной воинской дисциплины на горле вашей расхлябанности. Чем труднее вам дышится, тем глубже ваше понимание того, что вы стоите в строю».

Снять кителя и расстегнуть воротники разрешил ставший министром обороны маршал Р. Я. Малиновский. Это его наш Главный назвал «не только властным, но и умным».

Прошли годы. Уже никто не удивлялся, встречая на улицах офицеров в рубахах. Тем не менее старая гвардия своего поражения не забыла.

В 1967 году Малиновский умер. И вот в один из дней в зал заседаний редакционной коллегии из личной двери вышел Макеев. В кителе, при галстуке, правда, без пояса и портупеи. Посмотрел мрачно на вольницу в рубахах с расстегнутыми воротниками. Поморщился. Сказал сурово: «Даю пять минут. Приведите себя в порядок».

Загрохотали отодвигаемые стулья. Привычные ко всему, офицеры разбежались по этажам – одеваться.

Когда все снова собрались, Макеев глубокомудро изрек;

– Наконец-то у нас снова требовательный министр. А то за последние годы все мы основательно подраспустились…

Не знаю, считал ли наш Главный, человек в общем-то порядочный, что кто-то тут же докладывает о его суждениях министру или нет, но публично одобрял все, что предлагалось делать сверху.

Именно это его качество однажды в беседе со мной Константин Симонов определил словами: «Главный ваш как тростник на ветру…» – «На наше счастье, – возразил я, – он не дуб». – «Что да, то да…» – с неопределенностью в голосе согласился Симонов.

Запрет, наложенный новым министром – А. А. Гречко на расстегнутые воротнички, вызвал в армии глубокое брожение. Возмущенные письма офицеров шли в министерство и в редакцию десятками, сотнями. Запомнилось одно, злое и остроумное. Оно кончалось словами: «При Фрунзе считалось, что советского командира люди должны узнавать по форме. Теперь его будут узнавать по запаху пота. Спасибо товарищу Гречко!».

Прошло время, и воротнички разрешили расстегивать вновь. Реванш не может быть вечным.

ЛЕЙТЕНАНТЫ

Рассказывая о маршалах и генералах, было бы грешно не вспомнить о лейтенантах.

Генералы – мудрость командного корпуса, лейтенанты – его цвет. Будущее армии и флота, их боевая готовность на каждый данный момент истории таковы, каковы стоящие в строю лейтенанты.

Генералы сановны, солидны, вдумчивы. Они прежде чем что-то сделать, размышляют, взвешивают многие «за» и «против».

У полковников «за» и «против» поменьше. Их решения возникают быстрее.

А вот лейтенанты – это поистине народ действия. Они чаще сперва подают команду, а уже потом начинают соображать что к чему. И нередко именно натиск лейтенантов сокрушает строгую логику генералов противника и приносит успех в бою.

Нередко, но не всегда.

– Что такой мрачный сегодня? – спрашивает ротный командир лейтенанта, командира взвода.

– Сам не пойму. Вроде и не болен, а смотреть ни на что не могу. Меланхолия.

Капитан хохочет.

– Со мной тоже такое бывает. Но мы с женой сразу ложимся в постель. Два захода и меланхолию как рукой снимает. Советую попробовать.

– Не откажусь, – сказал лейтенант и ушел. Вернулся в роту часа через два.

– Понравилось? – спросил капитан.

– Ваша жена – да. А вот диван вам надо купить новый. Этот очень скрипит.

ЛЕЙТЕНАНТ ВОЛОДЯ

«Меньше взвода не дадут, дальше Кушки – не пошлют». Так формулировался фундамент философского оптимизма у лейтенантов моей офицерской юности. Теперь молодым офицерам и Кушки бояться незачем – она далеко за пределами России и в жаркой дыре, охраняя свои рубежи, службу несут туземцы, помогай им аллах!

Лейтенанта Володю офицерская мудрость не подвела. Едва он прибыл в полк – ему сразу же дали взвод, а взводу – задание.

– Надо, – приказал комбат, – оборудовать спортивный городок… Для этого вам предстоит откопать ямы для гимнастических снарядов. Времени – два часа.

– Есть! – ответил лейтенант, лихо бросив пальцы под козырь. Задача – не задача, семечки! До того, как две звездочки украсили его погоны, он сам не раз и не два рыл, а потом зарывал одни и те же ямы – для физической закалки и умственной тренировки: тяжело, в ученье, нисколько не легче в бою. Надо не думать о трудностях, а просто работать!

– Разобрать лопаты! – играя командирским голосом, возвестил солдатам свое решение лейтенант.

Взвод прибыл на указанное место. Начали копать. И сразу выяснилось: лопаты не в состоянии одолеть мореную твердь площадки.

Принесли киркомотыги. Взялись разом. Пошел звон, будто в кузне. Острые носы кирок ударялись о камень-железняк, глухо звенели; черенки обжигали ладони сухим огнем.

А стрелка часов (командирских!) бежала по циферблату, неумолимо приближая срок доклада.

– Старшина! – приказал лейтенант. – У нас есть ящик взрывчатки для занятий подрывников. Доставить сюда. Проведем заодно тренировку.

Ящик доставили.

Лейтенант взял толовую шашку. Цветом и формой она напоминала кусок мыла, в обиходе именуемый банным.

Вопрос: сколько их, таких вот обмылков, потребуется для того, чтобы расковырять необходимых размеров яму? Как выбрать, чтобы не было много или мало, что предпочесть – пересол или недосол?

Лейтенант предпочел пересол. Недосол – признак слабости в командирских коленках. Фукнет обмылок – а ямы не обнаружится? Позор! Лучше уж пусть будет она поглубже и шире нужной. Лишек всегда можно засыпать.

– Закладывай! – приказал лейтенант. – И не жалей!

Заряд уложили в лунку. Засыпали щебенкой. Умяли.

– Всем отойти! – приказал лейтенант.

Поскольку на плацу укрытий не имелось, солдаты отбежали шагов на сто и залегли.

С подчеркнутым спокойствием Володя поджег шнур. Не торопясь, сохраняя офицерское достоинство, прошел к месту, где лежали солдаты. Прилег рядом, со всеми. Взглянул на часы. Громко предупредил:

– Внимание! Сейчас ахнет.

Угадал точно.

Ахнуло. Здорово ахнуло. Ввысь взметнулся столб пыли и гальки. Со звоном рассыпались окна в казармах и офицерских домах. Птицы – галки, воробьи, вороны – все, что ютилось на деревьях и под крышами гарнизона, – подняли переполох, взмыли в небо. Даже ленивые голуби, ожиревшие на остатках солдатских харчей миролюбцы, подброшенные эхом войны, оторвались от крыш и, суматошно махая крыльями, умотали подальше от опасного места.

Когда с неба, с чистого, мирного, хлынул на землю дождь камней, когда эти камни пулеметной дробью застучали по плацу, лейтенант с запоздалым испугом понял: чуток перестарался.

Стихло не сразу. Где-то звенели выбитые стекла. Шумели люди. То и дело с высоты возвращались булыжники-рекордсмены, постаравшиеся взлететь повыше других. Они падали, поднимая клубы пыли, перекатывались по плацу, прежде чем находили подходящее место.

– Встать! – приказал лейтенант и взглянул на солдат. – Все целы?

– Все, – ответил нестройный хор голосов. Володя оглядел подчиненных, с ног до головы покрытых серой пылью, и засмеялся.

Солдаты грохнули тоже. Они пережили опасность – раз. Два – лейтенант, как и все, был хорош – будто повалялся в куче цемента.

Несколько минут спустя прибежал дежурный по полку.

– Что тут? – спросил он. – Доложите! Лейтенант не успел отрапортовать,. как увидел командира полка. Он лихо выпрыгнул из слегка притормозившего «газика» и подбежал к месту происшествия.

Оглядевшись, полковник подошел к яме, измерил ее на глазок, потом посмотрел на солдат, стоявших полукругом, на лейтенанта, растерянно озиравшего дело рук своих. Спросил:

– Все целы?

– Так точно, – ответил лейтенант.

– Считаем, – сказал полковник, – что всем нам сегодня здорово повезло. Скажу больше, лейтенант, ты спас полк от страшного ЧП. Представляешь, если бы ты человек пять положил? Ну, молодец, лейтенант! Люди целы – это главное. А вот ущерб ты возместишь. Это немного. Вагон стекла купишь. Все дома в гарнизоне остеклять надо. Яму…

– Яму мы засыплем, – с готовностью подставился лейтенант.

– Зачем же?! – спросил полковник. – Такая хорошая яма! В гарнизоне другой такой нет. Я тебе дам еще один ящик тола. Немного расширишь – и у нас бассейн будет. Только воду я тебя заставлю таскать ведрами. Одного. Ясно?

Лейтенант задумался. И это размышление стало первым шагом на пути его командирского становления.

Позже лейтенант Володя стал полковником Владимиром Возовиковым, военным журналистом и писателем. Он ушел из жизни безвременно, оставив после себя несколько талантливо написанных книг.

* * *

На концерте солдатской самодеятельности офицер играет на рояле.

– Шопен? – спрашивает жена мужа-полковника.

– Что ты, милочка! Это капитан Иванов из второй роты. Будет раскланиваться – сама увидишь.

ГРИША – ЛЕЙТЕНАНТ С БАЛАЛАЙКОЙ

Что должен уметь лейтенант? На такой вопрос лишь один ответ: все!

Все. И это не преувеличение. Настоящий лейтенант, если и не делает за годы службы всего, что должен, то лишь из-за нехватки времени.

Лейтенанта Гришу командир дивизиона встретил на стрельбище.

– Казарму побелили?

– Так точно, еще вчера.

– Свинопаса на подсобное хозяйство выделили?

– Так точно.

– Наглядную агитацию оформили?

– Так точно.

– Как отстрелялся взвод? – переходя к главному, спросил майор с обычной суровостью в голосе.

– Отлично, товарищ майор! – ответил Гриша, не скрывая гордости.

– Добро! – похвалил командир. – Вижу, на тебя можно положиться.

– Так точно! – опрометчиво подтвердил Гриша, не уловив в голосе майора нотки, предвещавшей, что прямо сейчас ему могут в очередной раз оказать доверие.

– Ну и добре, – сказал майор. – Завтра – полковой смотр самодеятельности. Надо выручать дивизион. Больше некому. Выставишь хор…

– Товарищ майор, – взмолился Гриша. – Какой хор! Завалим мы… Подведем… не готовились…

– Что за ответ: «подведем», «не готовились»? Песни взвод поет?

– Так точно. «Катюшу».

– Что еще?

– Пока ничего нового не разучили.

– Маловато, – сказал майор. – А инструментами владеешь?

– Балалайку знаю. «Светит месяц».

– Вот и отлично, – подвел итог командир. – Завтра выступишь. Защитишь честь.

Чтобы не дать лейтенанту возможности отступления, подал ему руку.

– До завтра.

И ушел.

На следующий день к вечеру в клубе начался смотр. Как правило, талантов в таких случаях обнаруживается тьма-тьмущая. Кто-то исполняет популярные песни голосом популярного певца. Другой работает под иллюзиониста, вызывая восторг зрителей, когда фокусы не удаются…

В назначенный срок, в соответствии с программой, настала пора выступать лейтенанту Грише. Он вышел на сцену, держа в руке балалайку с той особой военной ловкостью, с которой старые солдаты держат карабин у ноги. Растерянно оглядел зал. Заметив вдохновляющие улыбки своих, успокоился: Слегка поклонился.

– Русская народная песня «Светит месяц», – объявил ведущий. И легким движением руки повел в сторону лейтенанта. – Соло на балалайке командир взвода такой-то… Прошу!

В зале плеснуло несколько вежливых хлопков.

Лейтенант сел на скрипучий стул. Умостил на коленях балалайку. Аккуратным движением пальцев тронул струны. Инструмент зазвенел. Мелодия, чем-то напоминавшая скрежет ножа на точильном камне, поплыла в зал: «Светит месяц, светит ясный…»

Вот лейтенант тряхнул головой, поддавая жару, и уже быстрее повел тот же мотив:, «Светит месяц, светит ясный…»

Скованность, обычная для начинающих народных артистов, уже прошла, и Гриша в такт своей музыке вскрикнул: «И-эх!» И опять ударил ту же фразу: «Светит месяц, светит ясный…»

В зале заулыбались. Поплыли улыбками лица мудрых членов жюри. А когда лейтенант снова ударил «Светит месяц», всем стало ясно – музыкант, кроме этой части мелодии, ничего другого играть не умеет.

Раздался хохот. Но лейтенанта такая встреча не огорчала. Лихо прикрикивая «И-эх!», он точил и точил мотивчик, не сходя с занятых позиций.

Хохот в зале стал клиническим. Казалось, еще немного – и кому-то сделается плохо.

Закрыв лицо руками, хохотал замполит.

Начальник штаба, строгий и неулыбчивый мизантроп, реготал диким басом, то и дело опрокидываясь на спинку стула.

Заместитель по строевой, захлебнувшись в смехе, уже утратил силу и только икал, судорожно вздрагивая всем телом.

И над этим разгулом безудержного регота царил он один – непоколебимый в своем спокойствии лейтенант.

Командир полка, сдерживая рыдания, поднялся с места и приказал:

– Все! Хватит! Кончай!

– Не умею, – коротко доложил лейтенант.

И, снова тряхнув чубом, воскликнул «И-эх!» и задробил еще быстрее: «Светит месяц, светит ясный…»

– Занавес! – приказал начальник клуба. – Давай занавес!

О замечательном концерте говорил весь гарнизон. Лейтенант Гриша стал знаменитостью. Не берусь судить, сколько любителей музыки в нашей дивизии слыхали в те годы о Шаляпине или Собинове. О лейтенанте Грише знали все.

Те, кому выпало счастье попасть на концерт, всячески раздували славу артиста. И когда Гриша, спокойный и гордый, шел по улочкам тихого городка, люди подталкивали друг друга локтями, оборачивались: «Вон он идет!» – «Кто?» – «Кто-кто! Лейтенант с балалайкой, вот кто!»

* * *

– Товарищ полковник, – докладывает при встрече старательный лейтенант. – Ваше приказание выполнил.

– Я вам не отдавал никаких приказаний, – удивляется полковник.

– Если честно, я ничего и не делал.

САМ Я – ЛЕЙТЕНАНТ

Случай, о котором рассказываю, относится ко времени, когда водку расширенно производили и неограниченно пили, более того, слагали о зловредном спиртном стихи и песни. И не было на народную голову лысого Горбачева с фиолетовой кляксой на лбу, который бы вдруг объявил антинародную войну трехголовому зеленому змию, во всеуслышанье заявив, что не питие, а перестройка мышления на новый лад должна стать веселием на Руси.

Мы – грешные дети тяжелых лет тоталитаризма (ах, как стыдно признаваться в грехах своих тяжких, ах, как стыдно!) – не отставали от старшего, добротно проспиртованного поколения, употребляли и воспевали.

Искренне извиняюсь перед трезвыми членами добровольного общества, но и я воспевал! Было! Не выкинешь слова из песни, а факта из биографии. Было! Поскольку не было в те времена на нас меченого фиолетовой печатью Михаила Сергеевича Горбачева с его сухим законом.

А история моя началось с приказа. Вызвал как-то командир дивизиона.

– Через неделю – смотр взводов на лучшую песню. От третьей батареи назначен твой взвод. Надеемся – не урони…

Рука автоматически подлетела к фуражке.

– Слушаюсь, товарищ подполковник. Не уроним…

И сразу заработала мысль.

Что пели солдаты в то время?

 
Артиллеристы, точней прицел!
Наводчик зорок, разведчик смея… -
это разлюбезный гимн первой батареи.
Шинель моя походная,
Подрезаны края… -
 

это неизменный марш второй батареи.

 
Бей, винтовка, метко, ловко
Без пощады по врагу.
Я тебе, моя винтовка,
Острой саблей помогу…. -
 

это фирменная походная нашей – третьей.

Рассчитывать с таким репертуаром на приз дивизии не приходилось. Значит, надо было петь что-то такое, что заставило бы рукоплескать и слушателей, и членов жюри. А что?

В годы учебы в Тбилисском горно-артиллерийском училище я узнал силу строевой песни. Понял – она с одной стороны требует вдохновения, но с другой дарит удивительный душевный подъем. Петь без сердца нельзя. Без вдохновения – песня не песня.

Мы пели весело, радостно.

Из ворот училища курсантский строй выходил на глухую улочку Камо, брал твердый шаг и запевал нечто пристрелочное, чтобы проверить голоса, настроить души.

Переулком выходили на Плехановский проспект и оказывались на одной из немногих прямых, ровных и красивых тбилисских улиц.

Покрытая асфальтом, затененная густой листвой могучих платанов, по вечерам, когда спадала жара, она становилась прогулочной аллеей. Сюда выходили погулять, подышать воздухом, который даже в центре города в те годы еще не пах бензиновым перегаром.

Запевал курсант Маракушев. Чистым, буквально прозрачным, звеневшим как хрусталь голосом он выводил слова:

 
Взвейтесь, соколы, орлами!
Полно горе горевать!
 

Морозная дрожь пробегала по спине, заставляя сердце сжиматься с томительной сладостью. Шаг людей обретал особую тяжесть. Мерный стук подошв по асфальту придавал строю грузную монолитность атакующей фаланги древнегреческих пехотинцев – пелтастов.

Когда же, выведя на самую-самую высоту тонкую нить хрустальной мелодии, Маракушев подходил к концу строфы, строй ударом мощным и дружным подхватывал:

 
То ли дело под шатрами
В поле лагерем стоять!
 

И словно крылья вырастали за спиной. Будто сотня людей становилась вдруг одним человеком, сильным, красивым, радостным…

Конечно, надеяться на повторение такого чуда составом взвода артиллеристов-огневиков, в котором народу раз, два и обчелся, не приходилось. Но я, как тогда показалось, нашел неплохой ход.

Вечером перед поверкой собрал солдат и рассказал им свой замысел – озорной, рисковый, но вполне законный. Солдатам он понравился.

Тренировки начали на другой день.

Мы уходили в степь подальше от чужих глаз. За небольшой горушкой отмерили площадку, которая по размерам соответствовала гарнизонному плацу. Разметили двумя грудками камней срезы трибуны командования и стали тренироваться.

Самое главное заключалось в том, чтобы каждая строфа, каждый куплет и каждое слово были спеты именно в том месте, которое намечено заранее.

Поскольку замысел пришелся всем по душе, солдаты топали с охотой, не жалея сапог, а пели приподнято, в полные голоса.

Поначалу получалось не совсем то, что нужно. То слова сглатывались, то ногу взвод держал слабо, то строй сбивался с ритма и песня шла вразнобой. Приходилось раз за разом начинать снова и повторять, повторять. Наконец все признали: сладилась песня! Дело пошло! Найден и ритм и нужный тон. Все как бы само собой встало на свои места.

А тут и конкурс.

Пошли взвода мимо трибуны по каменистому плацу. Кто пел «Катюшу», кто «По долинам и по взгорьям», кто про шинель и винтовку. Разнообразия в репертуаре не наблюдалось.

Наконец наступила наша очередь.

– Шагом… – подал я команду, – марш!

И сразу запевала под левую ногу бросил слова:

 
Солдатушки, бравы ребятушки…
 

Голос ефрейтора Мошарова, красивый, сочный, взлетел над плацем, и мурашки потекли по спине…

 
Солдатушки, бравы ребятушки,
А где ваши жены?
 

Дружный хор подбросил вверх по-солдатски суровый ответ:

 
Наши жены – пушки заряжены,
Вот кто наши жены!
 

И опять зазвенел вопрос запевалы. Вопрос, в котором уже угадывались нескрываемые нотки веселого озорства:

 
Солдатушки, бравы ребятушки,
А кто ваши сестры?
 

Хор, словно принимая игру, тоже смягчал серьезность и с переливами, с лихим разбойничьим посвистом выдавал ответ:

 
Наши сестры – сабли востры,
Вот кто наши сестры!
 

Я шел, с удивительной силой ощущая вдохновляющую мощь песни. Шагать было легко, словно неведомая сила чуть-чуть приподнимала тебя над землей, придавала радостное, веселое настроение..

Я шел и косил глазом, ожидая, когда ступлю на линию, заранее намеченную на тренировках. И вот она – линия!

Вскинул руку к козырьку фуражки. И сзади задорный, полный вызова голос Мошарова вывел слова:

 
Солдатушки, бравы ребятушки,
А кто ваши тетки?
 

Тут же хор во всю силу голоса, подмываемый так долго скрываемым озорством, грянул:

 
Наши тетки – две бутылки водки,
Вот кто наши тетки!
 

Что там происходило за моей спиной на трибуне, не знаю – не видел. Но что-то происходило. Потому что взвод еще не кончил петь, как над плацем прозвучало:

– Командир взвода, к трибуне!

Передав командование старшине, я бегом дернул к месту начальственного стояния.

По форме представился командиру дивизии генералу Ягодину. Тот оглядел меня, улыбнулся лукаво и сказал:

– Это не я. Это начальник политотдела тебя пригласил. Полковник Сорочан. К нему обращайся.

Сорочан выглядел хмуро.

– Хулиганишь? – спросил он.

– Как?! – делая удивленный вид, спросил я, хотя догадывался, в чем дело.

– Какие песни поешь, лейтенант?! С чьего голоса?

– Нормальные песни, – сказал я. – Строевые. Хорошо под ногу ложатся.

– Значит, песня, прославляющая пьянство, – нормальная?

– Ну зачем ты так, комиссар, – произнес Ягодин умиротворяюще. – Вон и по радио что ни день поют: «Налейте в солдатскую кружку мои боевые сто грамм». И потом эту: «Выпьем и снова нальем». За родину, за товарища Сталина…

Сказал и едва заметно подморгнул мне.

Сорочан не принял возражения.

– По радио поют выдержанные песни. И потом фронтовые сто грамм – это не две бутылки водки. В Москве знают, что исполнять…

– Товарищ полковник, – сказал я. – В Москве и эту, про две бутылки признают.

– Ты брось! – предупредил Сорочан. – Что значит: в Москве признают? Тебе оттуда документ прислали?

– Так точно, есть песенник, – сказал я. – Напечатано издательством Министерства обороны. Значит, дозволено к исполнению в войсках.

– Не может быть! Чепуха! – с ходу отрезал Сорочан. – Чепуха!

– Где песенник? – спросил Ягодин. – Покажи.

Я протянул книжку, которую заранее прихватил с собой. Генерал полистал, нашел про теток и бутылки. Засмеялся.

– Зря ты, комиссар. Лейтенант прав. Песня строевая. Черным по белому. И пели они хорошо. Давно такого не слышал.

Он передал книжку Сорочану. Тот мельком взглянул на текст и упрямо повторил:

– Мало ли что напечатают! Надо и самому еще думать.

– Опять не так вопрос ставишь, – поддразнил его Ягодин. – А если в уставе ошибка и лейтенант все будет делать неправильно? Как он может до отмены приказа поступать иначе. Устав – это устав. И песенник, может быть, для лейтенанта не просто книжка. Ведь так, лейтенант?

– Так точно! – ответил я. – Дозволено к исполнению военной цензурой. Как устав…

В тот раз приз за строевую песню дали моему взводу. Вручая грамоту, полковник Сорочан сказал:

– На следующем смотре пойте нормальные песни…

Следующего смотра не состоялось. Нашу кавалерийскую дивизию расформировали. Конница ушла в историю.

На занятии лейтенант задает вопрос:

– Товарищи солдаты, ваши действия по команде «Газы»?

Голос из строя:

– Спасаю своего командира.

– Кто сказал?

– Рядовой Петров.

– Рядовой Петров, шаг вперед! Остальные ложись! Отжимаемся: раз, два! Раз, два!