Текст книги "Героиновые пули"

Автор книги: Александр Щелоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– И вот еще, – Крылов присел на корточки возле трупа. – Я буду говорить, а ты в случае несогласия поправляй.

– Да что я могу? – Тимофеев оценивал свои достоинства самокритично.

– Ну, вот тебе… – Крылов не терпел самоуничижения. – Ты же человек. Голова. Знаешь, почему раньше милиция была конной?

– Почему? – Тимофеев легко покупался на прикольчики, а Крылов любил прикалывать, если была возможность.

– Потому, дорогой, что одна голова хорошо – две лучше. Не вывели ещё тогда двухголовых милиционеровс высшим образованием. Вот и приходилось коня в пару ставить.

Тимофеев обиженно крякнул. Крылов на это внимания не обратил: делом надобно заниматься.

– Теперь рассуждаем. Продукт нам покинули не первой свежести. Приедет эксперт, он определит точнее, но я скажу на глазок – заделали мужика часа на три раньше, чем убит Турчак.

Тимофеев подумал, покачал головой.

– Может это случайное совпадение? Турчак убит сам по себе, а этого мужика завалили другие по другой причине?

– Не клеится. Этого, как ты его назвал, нам явно сбросили на прикуп. Будь иначе, пистолет рядом с ним не оказался. Нам явно подсказали: не ищите, вот вам, убийца, на него все валите и закрывайте дело. Но мы с тобой совету не последуем.

– Что будем делать?

– Ничего.

– Но это же…

– Успокойся, не гони волну. – Крылов дружески хлопнул Тимофеева по спине. – В этом матче, если нам что и светит, так почетная ничья. При любом раскладе, вылези мы из мундиров или даже из шкуры или просто будем сидеть на месте, для нас ровным счетом ничего не изменится.

Тимофеев с удивлением поглядел на Крылова. Он никак не мог врубиться в то, что происходило. Два месяца назад в лесу нашли убитого грибника. Им оказался слесарь Гриценко из местной автомастерской. Крылов сам бегал и его, Тимофеева, загонял до мыльной пены, но они нашли убийцу. И вот теперь, когда убит крупный милицейский начальник из Москвы, капитан готов впасть в спячку: выжиматься не хочет, а почему – понять трудно. Хотя понять надо: Тимофееву ещё служить и служить, значит стоит набираться опыта.

– Зачем нам соглашаться на ничью?

– Погоди немного и сам увидишь – нам её предложат. Приедет начальство. Походят вокруг, поковыряют ботинками землю, потом объявят, что создается специальная группа, и заберут нашу картошку…

– Какую картошку? – Тимофеев не понял и забеспокоился.

– Ну все, что мы накопали. Поглядят, сделают недовольные лица, пожмут мне руку и уедут.

– Неужели даже нашим мнением не поинтересуются?

Крылов посмотрел на Тимофеева с удивлением.

– А разве оно у нас есть?

– Разве нет?

Суть происходившего все больше ускользала от Тимофеева, и новые загадки возникали одна за другой.

– Лично у меня – его нет. Касательно тебя – не знаю.

– Как же так? Мы провели осмотр места преступления, имеем представление что здесь произошло…

– Это никому не будет нужно. Скоро приедут два важняка, достанут большой прибор, положат его на твой розыск и чинно отъедут. Пойми, там у них свои игры. Мы тут во что перекидываемся? В дурачка. А там, в главном управлении совсем другие игры. Вот и соображай.

– Все равно не понимаю.

– Потому ты до сих пор и не капитан. Пойми, это с нас, с низов, требуют раскрываемость. А наверху главное – меры. Вспомни, убили в Москве телевизионщика. Как его? Запамятовал. Да и ладно, в конце-концов важна не фамилия. Так вот его убили. И сразу президент шарахнул из главного калибра – скинул с должностей прокурора и начальника УВД. Чтобы все видели – меры приняты решительно и круто. Затем хоть трава не расти. Потому до сих пор неизвестно, кто телевизионщика заказал, кто сделал. Теперь до этого дела всем как до фонаря.

Мудрый по-крестьянски капитан Крылов был недалек от истины.

Когда он строил свои теории в отношении судьбы расследования, полковник Богданов убеждал генерала Волкова не особенно горячиться по поводу того, что случилось с Турчаком.

– Лучше всего, Анатолий Петрович, спустить это дело на тормозах. По тихому. Наследников у Турчака нет, поднимать шум некому. Похороним его с почестями. Произнесем речи…

– В последнее время я перестаю тебя понимать, полковник.

Обращение по званию уже само по себе могло испугать кого угодно. К высшим руководителям управления Волков обращался только по имени и отчеству. Переход на воинские ранги, с которыми связана жесткая вертикаль подчиненности, была свидетельством высшей степени раздражения генерала.

– Убит наш человек. Твой, между прочим, боевой зам. Я не сторонник мести, но прощать кому бы то ни было убийство своих подчиненных не намерен. И то что ты проявляешь бесхребетность там, где следует быть не просто жестким, но даже жестоким, мне не нравится…

– Мне, Анатолий Петрович, не нравится другое. Есть анекдот. Французский генерал из Парижа приехал в Африку инспектировать полк иностранного легиона. Его привезли в пустыню. Там всего две казармы. Генерал удивился и спросил командира полка: «Как же солдаты обходятся без женщин?» – «А вон у нас сарай, там есть верблюдица…» Генерал выслушал объяснение и прошел в сарай. Полковнику с собой войти не разрешил. Через пять минут вышел наружу, застегнул ширинку. Сказал: «В целом ничего, но не удобно». – «Мой генерал, – доложил полковник. – Вы меня не дослушали. На этой верблюдице солдаты по очереди ездят в ближайший публичный дом».

Волков засмеялся.

– Смешно, но в чем мораль?

– В том, что доклады подчиненных даже самые высокие начальники должны дослушивать до конца.

Волков ухмыльнулся.

– Хорошо, француз, говори.

– Скажу, хотя и не очень хочется. Мой боевой зам, как вы сказали, посадил всех нас в выгребную яму. Чем все может кончиться, предсказать не могу…

– Не тяни. – По голосу легко угадывалось, что Волков встревожился.

– Вот, – Богданов вынул из кармана кассету и протянул шефу, – можете послушать.

Волков кассеты не взял. Тогда Богданов положил её на стол.

– Мы пощипали наркопритон в Дегунино. Взяли на горячем. Вышли на хозяина.

– Кто он?

– Некто Лобанов. Альберт Петрович.

– Дальше.

– Дальше взяли под контроль его переговоры. На другой день после операции с Лобановым связался Турчак. Можете послушать.

– Придется.

Волков слушал запись мрачнея на глазах.

– Почему Турчак не знал об операции.

– Я не счел нужным ставить его в известность.

– Почему?

– У меня были подозрения, что Турчак нечист на руку.

– Мне не нравится, полковник, что ты начал играть в самостийность! – Волков резко встал из-за стола и с треском оттолкнул кресло. – Существует субординация. Кто и когда её у нас отменил? Почему ты не доложил мне обо всем сразу?

– Поймите верно, Анатолий Петрович. Если у меня возникло подозрение я никогда не шел и не пойду к вам с докладом без тщательной проверки. Слишком легко бросить на человека тень, зато потом, если подозрения не подтвердятся, пятно смыть с человека труднее. Турчак мне очень нравился. Я его ценил и думал, что все окажется наносным.

– Все равно я должен был знать обо всем. Где этот Лобанов?

– Ищем.

– Я бы предпочел…

Богданов понял, что хотел сказать Волков: живой Лобанов не нужен был управлению. Раздувать историю о продажности Турчака, значило копать под себя яму. Но играть сейчас на стороне начальника не было смысла.

– Вряд ли здесь что-то можно сделать.

– И все же ты подумай, Андрей Васильевич…

– Хорошо, подумаю.

Волков протянул полковнику руку.

– Ты извини, если был резким. Меня уже с утра успели намагнитить…

Богданов узнал знакомое слово, впервые прозвучавшее в беседе шефа с Марусичем и внутренне усмехнулся: сосклизают планчики, ваше высокопревосходительство. Сосклизают…

* * *

Московские оперативники приехали на место убийство Турчака в Солнечный Бор ранним утром. Их уже ждали Крылов и Тимофеев. Из белого «Мерседеса» с синими полосами раскраски вылезли двое оперов, похожих на двух цирковых медведей: рубленные из дубовых чурбаков здоровяки – тяжелые, косолапые, уверенные в своей немереной силе.

Подошли к Крылову.

Первый протянул ладонь, размерами чуть меньшую нежели совок малой саперной лопатки. Представился.

– Черкесов. – Через правое плечо мотнул головой за спину. – А он – Буров. – И сразу перешел к делу. – С тебя, маер, бутылка. Столица берет дело на себя. Небось доволен?

Крылов хитро сверкнул глазом и глянул на Тимофеева. Тот стоял, отвалив челюсть. Действительно, в шарады с Крыловым лучше не играть, вон он какой кроссворд развалил, даже не зная заранее всех ответов. И не пришлось зря ломаться. Начали бы розыск, стали писать что-то – весь труд ушел бы под хвост отставной козе барабанщика. Единственное, чего Тимофеев не понял – почему гость назвал капитана маером – майором. Скорее всего из столичной высокой вежливости.

Еще больше поразился Тимофеев, когда Крылов стал трясти ладонь, которую пожал ему Черкесов, словно сгонял с пальцев капли воды, и вдруг сказал:

– А вас я знаю. Вы ведь те самые?..

Крылов изобразил нечто похожее на стойку боксера и шевельнул в воздухе кулаками.

Черкесов засветился удовольствием и подставил широченную ладонь щитом, будто отгораживался от Крылова. Тот со звоном пристукнул по ней кулаком.

– Я за вас болел!

– Те самые, майор, можешь не сомневаться. Выше знамя советского спорта, верно?

Столичный десант в Солнечном Бору надолго не задержался. Белый «Мерседес», подняв облако пыли, укатил туда, откуда приехал.

Придя в себя от внезапного и совсем непонятного налета, Тимофеев спросил Крылова:

– Почему он вас называл майором?

– Должно быть они знают то, что нам тут ещё неизвестно. Шлепнули мне шайбу на лапоть и всего делов. За то что не дурак и не лез со своим мнением. Помнишь, что я говорил?

– А кто они сами такие? Откуда вы их знаете?

– Э, милый! Черкесов и Буров – это большие кулаки старого «Динамо». Заслуженные мастера спорта по боксу. Сто боев – сто нокаутов. Как говорится: были люди в наше время, богатыри – не вы… Что касается пузырька – за тобой.

* * *

Поздним вечером Алексею позвонил Крячкин.

– Леша, у меня новость. Дрянь, которая убила твоего брата, называется кетамин. По буквам: Константин, Елена, Тимофей, Анна, Михаил, Иван, Николай. Ке-та-мин.

– Что это такое?

– Новинка. Крутая синтетика. Раньше мы здесь с ней не встречались.

– Спасибо, Денис. Я запомню.

* * *

Серый десятиэтажный дом довоенной постройки стоял в глубине квартала, окруженный тесным кольцом гаражей-ракушек. Со стороны фасада под зеленым крестом размещался вход в аптеку.

Алексей для начала вошел туда на рекогносцировку. Он заведомо знал, что если спросить эластичные бинты, их в продаже не окажется. Зато это даст возможность поболтать с аптекаршей и выяснить интересовавшие его вопросы.

В аптеке было пусто и тихо. Пахло чем-то незнакомым, но приятным, совсем не лекарственным.

Провизором оказалась молодая рано располневшая блондинка в модных очках. Из-под стекол поблескивали усталые глаза с покрасневшими веками.

Бинтов, как и предполагал Алексей, не оказалось. Он спросил, когда они могут появиться.

Аптекарша пожала плечами.

– В последний год не поступали вообще.

– А если я поговорю с заведующей?

Обиженная таким недоверием, блондинка надула губы.

– Изольда Максимовна скажет вам то же.

Возникло желание спросить нельзя ли приобрести без рецепта несколько упаковок димедрола, но Алексей сдержался. Вопрос мог насторожить аптекаршу, а вызывать сейчас какое-либо подозрение к себе не хотелось.

Весь день Алексей просидел на скамеечке перед аптекой, ожидая, когда окончит работу госпожа Изольда.

Она вышла из здания в семнадцать тридцать. На мгновение задержалась на ступеньках, бросила быстрый взгляд на часы и развинченной походкой, виляя бедрами, двинулась в сторону метро.

Алексей догнал её у пролома в бетонном заборе за гаражами. Местные жители молчаливо бунтовали против властей, которые соорудили этот забор. Он удлинял путь к ближайшей станции метро на целых двести метров и потому нарушал права граждан на свободу передвижения.

Энтузиасты сопротивления с применением тяжелых технических средств (благо гаражи с инструментами под боком) продолбали в железобетоне дыру, выпилили арматуру, открыв тем самым путь согражданам к свободе.

Изольда Михайловна уже подхватила юбку, чтобы перенести ногу через невысокий порожек, как Алексей тронул её за плечо.

– Госпожа Шарпило?

– Кто вы?

– Давайте познакомимся. Я из милиции. Майор Карпенко.

Почему Алексей назвался этой фамилией он никогда ни себе ни другим объяснить бы не смог. Скорее всего окончание «ко» в сочетании со словом «майор» как ему показалось, внушало одновременно и страх и доверие.

– В чем дело? Я ничего не знаю!

«Ну, народ, – подумал Алексей. – Что задрыга Козлик, что вальяжная госпожа-фармацевт при неожиданном обращении выдают отказ и первым делом заявляют о том, что ничего не знают».

Голос Изольды внезапно осип, как у человека в телевизионном рекламном ролике, который старается втереть в чужие мозги веру в новое чудесное средство от простуды.

– Попрошу вас в машину. Мы проедем в отделение. Я должен взять у вас показания.

– У вас есть ордер на арест?

Боже, какие слова знает интеллигенция века криминальных романов и телевизионных триллеров!

Алексей изобразил располагавшую к доверию улыбку.

– Давайте по порядку, Изольда Михайловна. Ни об аресте, даже о задержании речи не идет. Вы мне нужны как свидетельница. Если не хотите, можете со мной не ехать. – Алексей подумал и решил, что если лесного ежа сунуть в холеные руки дамы, она обязательно испугается. – Но тогда завтра в аптеку принесут повестку. – Он хитровато улыбнулся. – Но я в неё впишу, что вызываетесь вы для дачи показаний по статье двести сороковой. Это, к вашему сведению, организация или содержание притонов для занятий проституцией. Вот будет разговоров в аптеке…

Алексей помолчал и добавил:

– Шучу.

Но она подумала, что за шуткой скрыта серьезная угроза. Ее лицо пошло красными пятнами.

– В чем я провинилась?

– Вы?! – Алексей посмотрел на неё с показным удивлением. – Ни в чем. Я хочу побеседовать с вами о ваших соседях…

– Я своих соседей не знаю. Они недавно купили в нашем доме квартиру, и мы не общались…

– Вот видите, все хорошо. Мы зафиксируем это под протокол, и я отвезу вас домой.

– Хорошо, я поеду.

– Тогда пошли.

Изольда покорно двинулась за ним к его синему «Москвичу».

Проскочив по Алтуфьевскому шоссе, Алексей пересек Кольцевую дорогу и оказался за городской чертой. Только теперь аптекарша сообразила, что происходит нечто неладное.

– Куда вы меня везете? – В её голосе звучал откровенный страх.

– Сидите спокойно. – Алексей говорил, не повышая голоса. – Сейчас остановимся.

Он свернул с асфальта на лесную дорогу и въехал в кусты. Резко остановил машину. Изольда попыталась открыть дверцу и выскочить из машины. Он схватил её за руку, резко дернул на себя.

– Сидеть!

Страшные мысли заставили женщину замереть от страха. Она увидела глаза Алексея и поняла – это маньяк.

Госпожу Изольду затрясла нервная лихорадка. Она поняла – этот тип её обязательно изнасилует и убьет. Теперь она заметила то как он оглядывал её с ног до груди и с головы до ног и оценивала эти взгляды по-своему.

– Только не убивайте…

Алексей посмотрел на неё пристально, все ещё не выпуская её руки.

– Я понимаю, мадам, вам страшно. И это хорошо. Больше того, это входит в мои планы. Мне нужно узнать от вас правду. А без страха вы её не откроете.

– Я ничего не знаю…

Она твердила одно и то же как заклинание, все ещё не понимая, чего добивается от неё похититель.

– У меня погиб брат. От наркотиков. Кетамин. Вы слыхали такое название?

– Я ничего не знаю…

– Дипломированный фармацевт и не знаете? А вот мне известно, что через вашу аптеку к наркоманам идут димедрол, эфедрин… – он помолчал и наугад добавил, – и тот самый кетамин.

– Я ничего не знаю.

– Хорошо, Построим разговор по-иному… Напомню, у меня погиб брат. Я за него решил отомстить. И теперь каждого, через чьи руки шла к нему смерть я покараю. Смертью.

С каждым словом Алексей все больше заводил себя. В какой-то момент он уже знал – ударить эту женщину, изуродовать ей лицо, заставить корчиться и вопить от боли ля него не составит труда. Может быть потом, когда спадет злость, когда остынут эмоции, ему станет стыдно за себя, но в тот момент он был готов на все.

Его настроение тут же передалось Изольде. Слишком сильные волны зла излучал этот человек, не оравший, не размахивавший руками, а холодно цедивший сквозь зубы слова рассудочные и грозные.

Она сжалась, не зная что делать. Надо было кричать, только вот голос исчез, пропал. Она лишь бессильно просипела:

– Кровная месть не в традициях русских…

– Верно. В традициях русских голосовать на выборах за подонков, а потом размазывать слезы по щекам и проклинать себя за выбор. Я придерживаюсь других традиций.

Она промолчала.

– Итак, вы скажете, откуда у вас неучтенные запасы дури?

– Я ничего не знаю…

Алексей вышел из машины, открыл дверцу и за руку вытащил пассажирку наружу. Завязал ей рот платком. Обмотал бельевым шнуром руки и ноги.

Окончив возиться с веревкой, Алексей оставил Изольду на земле и полез в багажник.

Только теперь, опутанная шнуром, Изольда подумала, что в таком положении её уже не изнасилуешь, но убить стало проще простого. Она задергалась, стала стонать.

От машины Алексей вернулся с лопатой. Ничего не говоря, черенком промерил рост Изольды и почти рядом с ней отложил такое же расстояние на траве. Замер на какое-то мгновение над пленницей.

– Так что, мадам, будем исповедоваться, или умрем без покаяния?

Изольда замотала головой. Она вдруг представила, что будет, когда о случившемся узнает Голиков.

Алексей вздохнул. Демонстративно поплевал на ладони и взялся за лопату. Аккуратно нарубил в траве ровные прямоугольники и начал снимать пласты дерна. На Изольду он не обращал внимания.

Работа шла споро. Под дерном оказался сырой песок. Алексей швырял его из быстро углублявшейся ямы, и груда выброшенного грунта росла. Потребовалось минут двадцать, чтобы глубина могилы дошла до колен.

Не говоря ни слова, Алексей приволок из машины брезент. Расстелил его на траве. Как бревно подтолкнул Изольду и завернул её в ткань с головой. Подтащил по земле и столкнул в яму.

Изольда старалась кричать, но из этого ничего не получалось: рот был завязан с профессиональной ловкостью.

Лицо закрывал брезент, пропахший бензином. Она ничего не видела, но по звуку лопаты и потому, что на неё начал падать песок, поняла – её будут закапывать.

Изольда забилась, стала выгибать тело и при этом громко мычала.

Алексей отложил лопату, присел на корточки. Отогнул угол брезента, открыл ей лицо.

– Будете говорить?

Она заморгала, показывая согласие.

Алексей развернул брезент, быстро развязал путы и помог ей встать на ноги.

– Пройдем к машине.

Он предупредительно открыл заднюю дверцу.

– Садитесь!

Сам сел рядом. Достал из сумки термос. Отвернул пластмассовую крышку, игравшую роль стаканчика. Налил в него горячий кофе с молоком. Протянул Изольде. Она взяла и стала жадно пить. Испуг ещё не прошел, и зубы постукивали по краю пластмассы.

Алексей потянулся к переднему сидению, взял с него диктофон «Сони». Спросил:

– Начнем беседу?

Изольда кивнула.

Алексей включил запись.

– Откуда у вас столько неучтенного димедрола?

Она поняла – «у вас» не просто вежливое обращение. Спрашивая, он имел в виду не её одну, а всех кто стоял рядом и находился в димедроловом деле.

– Мне его поставляет полковник Голиков…

Дрожа и всхлипывая, она двадцать минут отвечала на вопросы, пока Алексей не сказал:

– Для начала достаточно. Если потребуется еще, я вас найду.

Он вылез из машины и взялся за лопату.

– Зачем вы?! – спросила Изольда испуганно.

Алексей усмехнулся.

– Пейте кофе. Я пока зарою яму. Все же пригородная зона…

* * *

Полковник медицинской службы Игорь Семенович Голиков с ранних лет был человеком предприимчивым. Его инициативу во многом сдерживала только система партийного и государственного контроля, действовавшая при коммунистах.

На медицинских складах армейского резерва, вверенных под командование Голикову, регулярно с удивительной дотошностью проводились ревизии. То наезжали контролеры из управления военного округа, то спецы из центрального военно-медицинского управления, а в довершение всех бед появлялись ищейки из комитета народного контроля. И все старательно рыли запасы, как если бы собирались найти на медицинских складах золото или нефть.

Голиков – человек чуткий на новое. Он мигом понял суть реформ Гайдара, как право разворовывать богатства, созданные общественным трудом, и ворвался в сферу новых экономических отношений яркой искрой, как метеорит врывается в атмосферу. У него было две возможности – сгореть в плотных слоях или благополучно приземлиться и стать богатым. Расчет делалася на второе, и он оправдался.

В условиях, когда началось обвальное сокращение армии, Голиков стал рассматривать медицинские склады, как источник обогащения. Он старательно взвесил и обсчитал все возможности и выбрал оптимальные.

Можно было шарахнуть и увести налево вагон или даже два одноразовых шприцев, а можно обобщить несколько тонн стерильных бинтов, но это казалось Голикову экстенсивным путем. Он предпочитал прогресс и интенсификацию.

Глаз полковника лег на медикаменты. Из них он выбрал димедрол, понтапон, эфедрин. Прежде всего потому, что это лекарства фабричного производства. Во-вторых, товар такого рода предельно портативен, а каждая таблеточка имеет цену. Наконец, в-третьих, сбывать запасы лекарств можно через аптеки. И если даже самая строгая ревизия обнаружит упаковку – две, не проходивших по учету средств, отбрехаться сумеет любой аптекарь.

Чтобы выполнить задуманное, Голикову требовалось отыскать в Москве подходящее складское помещение, куда можно завезти весь товар, который он из армейской собственности перевел в собственность личную. И сразу Голиков вспомнил о Луизе Дрягиной, своей старой подруге, которая заведовала продуктовым магазином.

История их знакомства выглядела довольно странной, хотя и закономерной.

Супруга Голикова Раиса Гавриловна была женщиной своенравной и импульсивной – этакая маленькая обезьянка-мармозетка, со страшненькой мордочкой, резкими ужимками и отвратительным характером. Она без видимых причин то и дело обижалась на мужа, принималась плакать и свое неудовольствие им выражала в отказе Голикову в праве разделить с ней ложе.

Голиков сперва остро переживал такие моменты. Человек темпераментный, бодрый, он не мог подолгу находиться в половом простое и буквально лез на стенку. Однако такое продолжалось недолго. Если какой-то продукт мужик не может получить в одном месте, он ищет его в другом.

И Голиков находил все, чего желал. Он вступал в случайные связи лихо, не оглядываясь, не думая о возможных последствиях.

Должно быть не зря природа наделила самцов обязательным качеством – умением при виде привлекательной самки петушиться, распускать хвост павлином, бить о землю копытом по-жеребячьи. Короче, в любой момент быть готовым покобелировать.

Если нет в мужике этого качества, если близость женщины не вызывает в нем желания надувать зоб и свистеть по-соловьиному, можно прямо говорить: не доложила природа в тесто нужных гормонов, не плеснули в продукт родители доброй закваски.

Короче, такому уникуму единственный путь – в хронические алкаши.

Голиков был мужиком. Не откликнуться на зов женщины, даже если тот громко не звучал, он не мог. Особенно это касалось особ привлекательных.

Голиков оценивал экстерьер встречных дам с одного взгляда. И когда однажды он вышел из хозяйственного магазина на Кутузовском проспекте, то сразу обратил внимание на пышную незнакомку. Та стояла с растерянным видом, так, словно что-то искала.

Голиков оценил её достоинства с первого взгляда.

Явно склонная к полноте, женщина тем не менее не позволяла себе перейти незримую границу, за которой начинается ожирение, и потому была не толстухой, а привлекательной сдобненькой пышечкой. Легкая ткань цветастого летнего платья не могла сдерживать напора пышной груди, и та через все препоны рвалась наружу. Талия не потеряла четкости очертаний и плавными перегибами перетекала в крутые бедра. Из – под подола, опускавшегося пальца на два ниже колен, виднелись ноги – ровные, стройные, при взгляде на которые библейский царь Соломон непременно заметил бы, что они красотой своей похожи на ливанские кедры.

Заметив обращенный на неё взгляд, женщина шагнула к Голикову и сказала:

– Простите, полковник, вы меня не проводите? Здесь рядом. Ко мне пристали хулиганы.

Конечно, Голиков ботинком с металлической подковкой на каблуке по асфальту не заскреб, но глаза его засветились кошачьим хищным блеском – природа, против неё не попрешь!

– С удовольствием.

Он хотел добавить «мадам», но женщина выглядела молодо и не тянула на это слово, а называть её «девушкой» как то принято в магазинах при обращении к продавщицам, не повернулся язык.

– Спасибо. – Глаза женщины осветились радостной улыбкой. – Если можно, я представлюсь.

Она достала из сумочки и протянула ему блестящий квадратик визитной карточки.

Голиков взял её и быстрым взглядом снял информацию.

Луиза ДРЫГИНА

коммерческий директор.

Далее следовали сразу два телефонных номера.

– Благодарю вас, Луиза?…

Он явно вымогал её отчество. Она это поняла и пресекла попытку.

– Для вас я просто Лу. И никаких.

– Спасибо.

Он церемонно склонил голову.

Они вошли в большой двор огромного дома. Миновали арку. И тут из-за угла, слегка покачиваясь – не пьяный вдрызг, но хорошо поддатый, выплыл бугай в кедах на босу ногу и серых зачуханых джинсах. При этом либо его штанцы были слишком короткими, либо он чересчур далеко просунул ноги в штанины, но наружу выглядывали грязные, век немытые щиколотки.

Бугай бросил на Голикова взгляд, но брать его в расчет не стал: подумаешь, хмырь в погонах! Дунь на такого – он от ветра отлетит.

Он глыбой пуза надвинулся на Луизу.

– Ты, сучка! Дай десятку на поправку здоровья.

– Молодой человек!

Ох, что делает с нами деликатность и желание выглядеть джентльменами в любых ситуациях. В другой обстановке Голиков сумел бы произнести слова, которые вмиг помогли бугаю осознать, кто есть кто и с кем лучше не связываться. Но присутствие Луизы не позволило Голикову извлечь острые выражения из ножен армейского лексикона. Он даже не употребил слова «гражданин», которое наверняка было хорошо известно и привычно бугаю, заменил его деликатным «молодой человек».

Должно быть именно такая мягкотелость подвигла бугая на безрассудство.

– А ты чо, старпер? – Бугай расправил плечи, широко развел руки и раскорячил ноги. Так, пугая противников, распушают перья драчливые петухи.

Старпер – это означает «старый пердун». В другом бы случае Голиков отнесся к такому определению снисходительно, с юмором, но в момент, когда рядом стояла женщина, которая ему понравилась и перед которой терять лицо он не собирался, все располагало к иной тактике действий.

Служба военного медика не убила в Голикове его юношеских спортивных наклонностей. Уже будучи офицером, он участвовал в соревнованиях по самбо и получил первый разряд в этом виде спорта. На глаз прикинув возможности и физическое состояние противника, он понял сколько ударов и куда именно надо нанести бугаю, чтобы выключить его из игры.

Однако первым к действиям перешел сам бугай. С неожиданной быстротой он сделал выпад вперед, кулаком целя в лицо Голикову. Он явно старался вложить в удар мощную инерцию своего тяжелого тела.

– Я те, гад!

Легким, казалось не требовавшим усилий разворотом, Голиков ушел от удара и чужой кулак промелькнул в десяти сантиметрах от его головы. Но уйти от нападения – полдела. Второе – выбить противника из игры – было сложнее.

Голиков ударил бугая чуть ниже грудины пальцами, которые сложил как острие пики. Бугай утробно ёкнул, перегнулся пополам и сложился как перочинный ножик. Его широкий небритый затылок с кудряшками сальных волос раскрылся. Ударом ладони, как по бревну, Голиков попытался окончательно сломать бугая. Но тот оказался крепким. Он не упал, а по инерции сделал два шага вперед, распрямился и бросился на Голикова. Тот не ожидал такой быстрой контратаки, но все же успел увернуться. Кулак бугая прошел мимо, однако его толстый корявый ноготь царапнул Голикова по щеке. И тогда последовал решающий удар. Бугай рухнул на землю, как подруленный столб, пропахав физиономией по асфальту. Не оборачиваясь к нему, Голиков взял Луизу под руку.

– Вам куда? – Он проводил её до подъезда.

– Вам надо зайти ко мне, – сказала Луиза и тронула пальцем его щеку. – Этот оглоед поцарапал вас…

Они поднялись в лифте на седьмой этаж и вошли в тесную сумрачную прохожую двухкомнатной квартиры. Закрывая за собой дверь, Луиза вплотную придвинулась к Голикову и коснулась его упругим как мяч животом. Голиков подумал, что ещё полшага, и она вотрет его в стенку, как грузовик оплошавшего пешехода. Тогда он поднял руки и ладонями, сложенными ковшичками, уперся в её могучие груди. Луиза засмеялась глухим клокочущим смехом.

– Что, нравится?

Он не ответил и стал расстегивать перламутровые пуговки на розовой гипюровой блузке. Она чуть отодвинулась, сделав все, чтобы ему было удобней, скосила глаза и наблюдала за его действиями. Пальцы Голикова подрагивали. Он путался в петлях и самое простое дело заставляло его спешить и теряться. Луиза сопела с безучастным видом следя за тем, как с неё одну за другой, будто листья с капусты, сдирались одежки. Голиков тогда ещё не знал, что именно раздевание для Луизы было одним из ритуалов, который заводил её и быстро заставлял балдеть от неутоленных желаний. Особенно долго ему пришлось провозиться с застежкой бюстгальтера. Чтобы добраться до спины, где находилась пряжка, надо было обнять даму, но её габариты оказались столь объемистыми, что рук не хватило. Голиков топтался, шуровал пальцами, пытаясь объять необъятное, запыхался и лишь исхитрившись и поднырнув под мышку, справился с делом. Зато эффект был потрясающим. Белое сооружение, походившее на две сшитые вместе панамки без полей, под напором вольной плоти слетело прочь с легким шорохом, и перед носом Голикова дрогнули, заколыхались две груди, возбуждающие и влекущие.

Теперь только Луиза взяла дело в свои руки, сильно и решительно потянув Голикова на себя.

Деревянное сооружение румынского производства жалобно пискнуло и заскрипело…

Обладание Луизой доставляло Голикову не обычное плотское наслаждение. Если честно, то её естество имело немало минусов. Погружаясь в блаженство ласк, она расплавлялась студнем и от пупка до губ становилась мылкой, обильно выделяла соки, остро пахшие ржавой селедкой. Подмышки её начинали источать удушающий запах, который не в силах были забить самые сильные антипотины.