Текст книги "День Суркова (СИ)"

Автор книги: Александр Лебедев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

     – Где здесь прачечная? – спросил Сурков у прохожего.

     Оказалось, что это рядом. Пройдя два штрека и грот, Сурков толкнул размокшую от влаги дверь. Его попросили очистить карманы, раздеться и подождать двадцать минут. Не задавая лишних вопросов, Суркову выдали чистую глаженую спецовку. Места для инсинуаций не оставалось. Каким-то образом подменить или просто-напросто стащить форму не представлялось возможным. Сурков приуныл.

     «Примета есть примета», – размышлял он, направляясь в вычислительный центр.

     Делать было нечего. Раздевшись, Сурков лег на кровать вспоминать сны, которые видел при жизни. Его взгляд упал на висящую спецовку, в полумраке напоминающую человека. Сурков подумал, что не может быть ничего глупее, чем испытывать страх в Аду в окружении чертей. Он щелкнул выключателем и увидел чистый материал униформы. Ему на мгновение показалось, что он стал светлее, но в следующую секунду Сурков уже был уверен. Он вскочил с кровати, оделся и побежал на станцию. Шахтеров все еще не могли локализовать, и поезда ходили только по кольцевой линии. Суркова это нисколько не беспокоило. Он снова добрался до ДРУ, зашел в прачечную и через четверть часа получил свою вновь постиранную форму. Она стала значительно белее, и Суркова это несказанно порадовало.

     Через двадцать стирок униформа грешника мало чем отличалась от ДРУшной. Она отдавала неестественной голубизной, но уже не выглядела грешной.

     Забирая форму в последний раз, Сурков обратил внимание, что прачка странно поглядывала в его сторону. Он уже привык, что на него косились, а после десятой стирки перестали просить проверить карманы. Но грешница смотрела по-другому. В ее взгляде было что-то знакомое: так смотрят друг на друга одноклассники, не встречавшиеся с десяток лет и окончательно забывшие имена.

     – Мы встречались? – спросил Сурков.

     – Встречались, – равнодушно согласилась грешница и исчезла за окошком.

     Голос показался знакомым. Сурков почему-то решил, что он не соответствует внешности, хотя лицо прачки он видел впервые.

     «Может, слышал раньше? – подумал он. – В поезде, на радио. Тьфу, да кто же пустит прачку на радио? Вот привязалась!».

     Сурков тщательно разгладил форму; он проехал до центрального архива и смело вошел в помещение, помахав студенческим билетом.

     Архив не напоминал библиотеку: материалы не лежали на полках. За их использованием следили черти, поминутно заполнявшие кучи бумажных формуляров. Туда заносилась информация о том, кто брал материалы, какие и на какой срок. Архив, возникавший в результате использования архива, постоянно удваивался. Но заведенный порядок никто не хотел менять, и в архиве всегда было много работы и занятых служащих.

     – Помогите мне, пожалуйста, – сказал Сурков черту, на его взгляд занятому меньше других.

     – В чем дело? – спросил тот, стыдливо пряча листок с разлинованными крестиками и ноликами.

     – Я пишу дипломную работу на тему времени.

     – Времени? – удивился черт. – Это ваша идея?

     – Моя, – согласился Сурков.

     – Неудивительно. Здесь вы не найдете материалов по этой теме.

     – Почему? – не понял Сурков.

     – Здесь нет материалов о времени, а если бы и были, то вряд ли вы получили бы к ним доступ. Они находятся в Комитете по контролю над Временем.

     – Где?

     – Не где, а когда, – захихикал черт. – В будущем.

     Сурков сухо глотнул и, сделав над собой усилие, сказал:

     – Похоже, мне придется поменять тему.

     Черт согласился, и несмотря на то, что Сурков его больше ни о чем не просил, принес папку исписанных листков и несколько газетных вырезок. Вырезки были из журнала «Наша смерть» и газеты «Грешная правда», выходящих на уровнях с восьмого по первый. В них говорилось о подписании некоего Соглашения между Богом и Дьяволом. Соглашение касалось учреждения Комитета по контролю над Временем и передачи в ведение этого Комитета всех полномочий, касающихся временных величин. Документ был самим Соглашением. Но больше всего Суркова порадовали комментарии грешника Берии, дописанные к документу синим карандашом. Комментарии были предназначены для Суркова или таких, как Сурков, которые впоследствии потеряли целесообразность произошедших событий. Берия растолковывал, что произошло, как и почему. Из них Сурков уяснил следующее: до времен Вселенского спора, который почему-то назывался большим взрывом, не было ни времени, ни пространства – ничего, кроме Бога. В момент взрыва образовалась материя. При этом в пустоту были выброшены дециллионы парсеков пространства и октиллионы веков времени. И пространство, и время являлись сверхкоротким излучением, легко пробивавшим стену из свинца толщиной в несколько миллиардов световых лет. Скорость такого излучения многократно превосходила разлетающиеся галактики, а размеры планет были настолько малы, что и пространство, и время, казалось, имеют линейный вид. Благодаря тому, что источник излучения оказался для наблюдателя необозрим, люди не могли понять, почему у времени и пространства нет начала и конца. Они смотрели на поток фотонов от ближайшей звезды, не находя никакой аналогии. Но и Бог, и Дьявол знали природу времени и пространства, могли легко обходиться как без того, так и без другого, что делало Вселенский спор бессмысленным, так как был заранее предопределен результат. Во время Второй мировой войны миллионы невинных душ обрели свое пристанище в Раю, что создало численный перевес в сторону добра. Удовлетворенный Бог остановил время и наслаждался победой. Возмущенный Дьявол не мог ничего сделать. В итоге он пошел на позорные для него переговоры и подписал унизительное соглашение, по которому все полномочия по контролю над течением и другими величинами времени переходят к ККнВ (Комитету по контролю над Временем). Комитет находится вне досягаемости Бога и Дьявола в далеком будущем. Влиять на деятельность Комитета было невозможно. Дьявол впервые столкнулся с ситуацией, когда его деятельность будут контролировать. Он был убежден, что в ККнВ Бог протолкнет своих, и в случае удачной для добра ситуации его интересы будут лоббироваться. Забавляло Дьявола одно: впервые за Вселенский спор возникла сила, стоявшая над Богом, и хотя бы формально ему не подконтрольная.

Сурков дочитал комментарий, сложил материалы в стопку и, оставив их у черта на столе, вышел из архива. Настроение было отвратительным. Больше всего угнетала мысль об Адмирале. Получалось, что его душа провалилась совершенно зря. Сурков практически ничего не выяснил, а то, что он узнал, не имело никакого практического применения. Вернувшись домой, Сурков двое суток провалялся в постели, мучаясь угрызениями совести. На третьи сутки он решил, что сделать уже ничего нельзя и попытался отогнать назойливую мысль. Сурков стал вспоминать жизнь: солнце, дождь, снег, ветер; запах утреннего кофе, вкус сигарет, тепло, разливающееся по телу после рюмки коньяка, аппетитные щи, нежный крем пирожных, холодный кусочек мороженого на языке. Внезапно он понял, что все его кулинарные фантазии имеют прямое отношение к тому, что произошло с ним в архиве. Сурков закрыл лицо руками и принялся напряженно вспоминать. Минуту спустя он подскочил над кроватью. Сурков вспомнил, где он слышал голос прачки и видел ее лицо, хотя видел его всего несколько мгновений. Там, на поверхности, еще при жизни.

Глава 8

          Останься Адмирал с ним, работы у Суркова не стало бы меньше. Он наверняка выполнял бы работу Адмирала, потому что последний не собирался изучать сети и уж тем более работать. Дьяволнет расстраивался так часто, как только это было возможно, а так как в Аду все понимали, что среди грешников могут быть только лодыри и неучи, то и Суркова никто не ждал. Так что он спокойно мог прогулять пару дней.

     В данный момент Сурков этого делать не собирался. Он выпросил у старшего администратора разнарядку на профилактику прачечных, пообещав, что будет это делать не в ущерб основной работе. Через две недели Сурков уже знал, сколько пара, мыла и воды потребляет прачечная на территории ДРУ. А кроме этого, сколько грешниц стирают и гладят белье и что одну из них зовут Эльза. Получив порядковый номер души, Сурков вошел в историю наказаний, где говорилось, что ангел-хранитель Эльза разжалована в грешницы за служебное несоответствие. Ее перевели из РайСтраха в прачки ДРУ после того, как подопечный ангела-хранителя использовал обратную связь временного континуума. Задача, поставленная ей, с треском провалилась. С Эльзы позорно сорвали крылья, отправив обстирывать грешников на тридцать второй уровень. Наказание не было суровым только из-за заслуг перед Господом. В обширном послужном списке Эльзы значились десятки спасенных от несчастных случаев душ. Эльза бесстрашно боролась за их жизни, а когда это было невозможно – за сами души. Последние четыреста лет Эльза не имела ни одного взыскания. Ее служебная характеристика пестрела поощрениями и наградами от духовных грамот до памятных подарков и медалей. Эльза была кавалером Орденов Девы Марии и Святого Клауса. Ей поручали самые сложные задания, и она блестяще с ними справлялась. Задача, которая пришлась Эльзе не по зубам, исходила из ККнВ. Вся информация, касающаяся задания, была изъята и к истории не прилагалась. Вскользь упоминалось, как на период выполнения задания ангел-хранитель получил грешное тело, что, по всей вероятности, сыграло пагубную роль. Эльза расслабилась и невольно стала соучастником преступления, повлекшим времетрясение.

     Дожидаясь Великого поста, Сурков обдумывал свой разговор с Эльзой. Он множество раз начинал диалог, предполагал, что она ответит и как себя поведет, но каждый раз понимал очевидный факт – радостной их встреча не будет.

     Общежитие, где находилась Эльза, с натяжкой можно было назвать скромным. Больше подходило слово «убогое», но Суркову эта мысль показалась крамольной. Ему не хотелось плохо думать о стенах, на которые смотрит его экс ангел-хранитель. Почему? Сам он сказать не мог.

     – Привет, – очень обыденно поздоровалась Эльза, возникшая на пороге.

     – Ждала меня? – предположил Сурков.

     – Заходи, – вместо ответа пригласила она.

     – У тебя очень мило, – сказал Сурков, оценивая возможность сесть в крохотной комнате.

     – А у тебя по-прежнему хоромы, Дон Жуан?

     – Я теперь один в двухкомнатном блоке.

     Эльза улыбнулась, и в ее чертах промелькнуло что-то от той, земной Эльзы.

     – Лицо у тебя, – заметил Сурков, – другое.

     – Это мое лицо.

     – А-а, – глупо растянул Сурков.

     – Я работала ангелом, там свои порядки.

     – Я знаю, – перебил Сурков.

     – Надо же?– удивилась Эльза. – Тогда будем на равных.

     Суркову стало стыдно за то, что он в первом классе струсил прыгать с вышки в реку, за то, что поджог серую кошку, покрасил соседскую парту гуашью и все свалил на Сергея Белякова. За то, что первый раз боялся поцеловать девочку Катю, и когда все же поцеловал... О боже, неужели она знает, что было потом?

     – Ты хочешь узнать о комитете? – спросила Эльза.

     – Да, и про время.

     – Боюсь, что не многое смогу рассказать.

     – Что, информация засекречена?

     – Секретность – это земное понятие. Здесь тяжело что-либо засекретить. Сам посуди: что может утаить Святой, которого переводят в Ад или наоборот? Все, что касается времени, просто недоступно.

     – Значит, я знаю больше тебя.

     Сурков подробно изложил, что стало ему известно в архиве ДРУ.

     – Поздравляю, – восхитилась Эльза. – Достать такую информацию в Аду непросто. Но это не все. Сам комитет не так уж и недоступен. Его офисы находятся во всех развитых странах, а агенты бороздят времена, наблюдают и контролируют реальность.

     – Так они управляют реальностью?

     – Нет, конечно, в сферу деятельности ККнВ такие полномочия не входят. Они наблюдают и вмешиваются только в исключительных случаях.

     – Как, например, в моем?

     – Твой случай особый, но почему ККнВ вмешался, мне до сих пор непонятно. Понимаешь, Игорь, ты не мог быть богатым.

     – Почему? – обиделся Сурков.

     – Тебе это не дано.

     – А как же лотерея? И что значит – не дано?

     – Душа у человека так устроена. Это невероятно сложно, и ты можешь не понять, но я все же попробую разъяснить. Понимаешь, душа – это как весы. Весы, но не пружинные, а с гирьками. И пока душа в равновесии, ей ничего не грозит. Это у нас, ангелов, уже глаз наметан, и я вижу душу, вижу, в покое она или нет. Люди, разумеется, об этом не догадываются. Поэтому маются, чего-то ищут, болеют, умирают, но все это – от духовного неравновесия.

     – При чем здесь деньги?

     – Деньги – это своего рода гири.

     – Что же на другой чаше?

     – Это я так, для образности про весы, на самом деле все сложнее. Представь себе, на острие иглы поставлена тарелка.

     – Ну, видел в цирке что-то подобное.

     – Тарелка эта уравновешена различными предметами: богатством, здоровьем, жизненным опытом, тщеславием, добротой, скромностью и кучей других вещей. Все они имеют разный вес и находятся на различном удалении от центра.

     – А бывает так, что она падает?

     – Бывает. Это у вас и называется нервный срыв. А еще говорят: вошел в штопор.

     – Или спился?

     – Бывает и такое. Тебе это тоже не грозит.

     – Почему?

     – Потому что у тебя эта самая тарелочка хорошо сбалансирована. Не нужны тебе деньги, и пить тебе ни к чему.

     – Ну, это я могу поспорить. К тому же, если моя тарелочка, как ты говоришь, подогнана, совсем не означает, что на ней не найдется места ближе к центру.

     – Найдется, и я не говорю, что при определенных обстоятельствах ты не смог бы разбогатеть. Однако богатство – оно как девица: капризно и разборчиво. Есть люди, которые ему нравятся, к другим оно холодно и равнодушно. Но дело не в личных пристрастиях. Чтобы понравиться богатству – нужен изъян, недостающая часть. Чтобы заработать, тарелочка должна быть с креном, и чем сильнее крен, тем быстрее деньги ее уравновесят.

     – А что, и такое бывает?

     – Редко, но бывает. Есть люди, которым деньги приносят душевный покой, но чаще они их убивают. Здесь включается принцип маятника. Неаккуратно брошенная на край монета начинает шатать систему. Человек не понимает, чего он хочет и разоряется или заболевает. Чаще всего он заработать не успевает, деньги так влекут, и их хочется так быстро, что душа сваливается, а уж когда она наберет скорость... В общем, на нижние уровни.

     – Печальную перспективу ты нарисовала. Однако я вот что не понял, деньги – это добро или зло?

     – Ни то ни другое. Деньги – это средство расчетов, чем они по своей сути и являются. Твоя душа состоит из определенного количества амбиций, наглости, скромности и денег.

     – Во как?

     – А ты как хотел? В материальном мире все через зад. Вот, к примеру, ты хочешь любви, но надеяться на нее не приходится, потому что страшный очень, характер скверный, подловат к тому же, а за деньги ты можешь себе это позволить.

     – Но ведь это будет не настоящая любовь.

     – Настоящая, Игорь, настоящая.

     Сурков задумался, пытаясь вспомнить случай из собственной жизни.

     – Что, не получается? Тогда я тебе напомню. К вам в вычислительный центр приезжали иностранцы. Помнишь Норму Джеккинс? Высокая такая, с роскошными волосами.

     -Что-то припоминаю.

     – Ты ей диск на память подарил.

     Сурков взмахнул ладонью:

     – Разумеется, пятидюймовик красный!

     – Вспоминай, вспоминай.

     Сурков давно забыл Норму Джеккинс, красивого, невероятно высокого профессора в совершенно не советской мини-юбке. Она была в центре трижды, и к концу второго визита Сурков решил, что сделает ей маленький подарок. Он записал на самой дорогой «БАСовской» дискете свой компилятор и протянул диск, объяснив на ломаном немецком, что это его личная работа.

     – О'кей, – сказала Норма.

     Ни спасибо, ни до свидания, только две буквы, объединенные в слово. Но как Сурков был тогда счастлив, и самое удивительное, он не знал почему.

     – Потому, что ты полюбил ее за ее деньги.

     – Что ты? – возмутился Сурков.

     – Подумай и ответь честно: Норма была очень красивой женщиной?

     – Да, – Сурков кивнул головой.

     – А Света Семенова из отдела кадров?

     – Ну... – протянул Сурков.

     – Так почему же ты ей не дарил дискет?

     – Она в этом ничего не понимает.

     – Так подарил бы цветы.

     – Но ведь она была замужем.

     – А Норма?

     – Не знаю.

     – Тогда, какая разница – замужем Света или нет? Ведь ты делаешь подарки всем красивым женщинам.

     – Да нет же. Я ничего не хотел от нее ни тогда, ни позже.

     – Так почему же ты так хотел влезть в ее жизнь?

     – Так уж и влезть?

     – Скажи, как это еще называется? Посторонний человек делает тебе подарок, разве не для того, чтобы о нем помнили?

     – Хорошо, – согласился Сурков. – Мне было дорого ее внимание.

     – А было бы тебе дорого ее внимание, не окажись она иностранным профессором?

     – Не знаю.

     – Я уже стала забывать, какой ты упрямый!

     – Ах, я еще и упрямый?

     – Если скажешь «да», я переменю свое мнение.

     – Конечно, нет.

     – Будешь меня слушать, или дальше поговорим о твоей исключительности?

     – Буду слушать.

     – Ты не мог разбогатеть, потому что твоя душа была в равновесии. Для того чтобы притянуть деньги, необходим дефицит или избыток. Всего, того что компенсируют деньги. Например, самомнения. Есть души с избыточным самомнением, их кренит в сторону, и чтобы не упасть – они богатеют. А есть души с маленькой совестью, им тоже не помешает пара сотен для баланса.

     – А если у человека совести много?

     – Совесть, Игорь, как печенка, имеет свои размеры, и быть больше, чем положено, может, но ненамного и ненадолго.

     – Что же с душой происходит?

     – Да ничего хорошего. Совестливый человек притягивает болезни, мучается, других изводит, а заканчивает инсультом или инфарктом.

     – А зависть?

     – Разновидность совести.

     – А жадность?

     – Запущенная зависть.

     – А скромность?

     – Уравновешенная гордость.

     – А ревность?

     – Больное самомнение.

     – А глупость?

     – Глупость к душе отношения не имеет.

     – Выходит, богатые люди – это жадные ленивые уроды?

     – Только не ленивые.

     – Прекрасно, – всплеснул руками Сурков.

     – А чем компенсируется доброта, честность и скромность?

     – А ты как думаешь?

     – Уж и боюсь предположить.

     – А ты попробуй. Одно тебе скажу: здоровой душе ничего компенсировать не нужно. Она при жизни хороша, и после смерти о ней говорят: «Знал Суркова? Классный был парень».

     Сурков посмотрел на Эльзу исподлобья. Она отвела взгляд и виновато сказала:

     – Я не убивала тебя. Оружия у меня не было. И как ты попал сюда, я и не знаю. Возможно, ты умер, когда тебя пытались разбудить.

     – Разбудить?

     – Да, я выстрелила двумя зарядами снотворного. Сутки спокойного сна, полная амнезия при пробуждении. Иглы растворяются через десять минут, поэтому никто ничего не заподозрит, но после того, как я это сделала, меня тут же эвакуировали. Зачем? До сих пор не понимаю. Если рассуждать логично, я немедленно должна была сделать то же самое с Людмирским и забрать билет.

     – Ты работала одна?

     – В каком смысле?

     – У Людмирского был ангел-хранитель? Может, он тебя опередил?

     – Не было, я точно знаю.

     – Почему ты так уверена?

     – Как бы тебе объяснить? У ангела крылья торчат.

     – Откуда?

     – Отсюда, – Эльза показала пальцем за спину, – где лопатки у людей.

     – Не замечал.

     – Ты их просто не видел. Я вижу, и, если бы в вашем окружении появился такой субъект, я наверняка бы заметила.

     – Ангелы всегда пользуются телами?

     – В исключительных случаях. Обычно тело не нужно. Стоит шепнуть человеку, чтобы он не садился в злополучный поезд или не плыл пароходом, напугать, дать знак и все такое... В данном случае билет так просто было не отнять. Как остановили Людмирского, я не представляю.

     – В одном могу тебя уверить, – сказал Сурков, – в коридоре его точно не было.

     * * *

     В комнату Суркова поселили нового соседа. Это был молодой, по земным меркам, наркоман, погибший от передозировки. Судя по тому, что на шее у него болтался плеер, последние минуты своей жизни он провел, слушая «Металлику».

     – Круто, чувак! – первая фраза, которую услышал Сурков. – Мои кореша очумеют, когда узнают, где я был.

     Молодого человека звали Кирилл, или, как он сам говорил, Кир. Грань между реальностью и фантасмагорией у Кира сильно подтерлась, и, очевидно, давно. Он воспринимал себя как персонаж удивительного сна, временами сменявшего кошмар.

     – Послушай, кореш, – обращался он к Суркову, – давай найдем дури, водки и покуражимся с парой грешниц.

     Сурков снисходительно качал головой, но задор Кира не уменьшался.

     – А хочешь, черта лысого опустим? Я буду участвовать.

     – Отстань, а? – отмахивался Сурков, которому подобные уговоры быстро наскучили.

     – Ну, нельзя так, братан.

     – Кир, ты можешь понять, что тела у тебя больше нет?!

     – Да вроде все на месте. Ну ты в натуре пессимист.

     – Докажи мне обратное.

     – Здесь, сейчас? – Кир искренне удивился. – Да ты, кореш, совсем оторва.

     – Тогда заглохни.

     – Нет, ну пойми, я против тебя ничего не имею, но как-то странно. А потом, друг, на кого тут могут возникнуть доказательства? На табуретку что ли? Или на тебя? Ну ты даешь, брателло!

     Кир раздражал Суркова тем, что мешал думать, а подумать было о чем. Раньше Сурков никогда не вспоминал о Людмирском, который, как ему казалось, не играл роли в его смерти. Так и должно было быть, если он, Сурков, самостоятельно выиграл в лотерею. Останься он с деньгами, у комитета был бы повод преследовать Людмирского. Но раз его на поверхности нет, а выигрыш все же состоялся, получалось, что Сурков принимает наказание Людмирского, а тот ничего не подозревает и наслаждается жизнью, тратя деньги Суркова.

     Было бы не так обидно, попади Сурков под машину или погибни при других трагических обстоятельствах. Но все произошло именно так, как произошло, и эта ситуация казалась Суркову чрезвычайно глупой.

     Воспользовавшись базой данных ОКА (Отдел Кадров Ада), Сурков выяснил, что никто, имеющий признаки Людмирского, в Ад не проваливался. То, что Лешка попал в Рай, вызывало сильные сомнения. Оставалось два варианта: либо Людмирский по каким-то причинам не получил выигрыша, либо спрятал деньги в кубышку и ждет возвращения Суркова. Последнее казалось полной ерундой, поэтому Сурков остановился на том, что Людмирскому каким-то образом помешали.

     – Скажи, Эльза, – надоедал Сурков своему экс ангелу-хранителю, – если есть телефонная связь с Раем, то должна быть и факсимильная, и телетайпная, и другие.

     – Кто тебе сказал?

     – Никто. Просто по логике вещей так должно быть.

     – По земной логике так должно быть. А логика вселенская не всегда с ней совпадает.

     – А кто следит за душами, пока они живут? Кто фиксирует грехи, заглядывает в мужские раздевалки и читает дневники?

     – Зачем?

     – Как зачем? Кто же расскажет на Суде – грешила душа или нет? У меня даже справки какие-то были.

     – Понимаешь, Игорь, это ни к чему. Душа сама по себе все помнит и сама себя наказывает.

     – Во как? Наверное, удобно.

     – Да. Это раньше на облаках архангелы сидели и все грехи записывали. Только душ стало очень много, и стали переводить в архангелы необученных ангелов. Те делали массу ошибок, возникла неразбериха. К тому же архив грехов разросся до такой степени, что хранить его было просто немыслимо. Тогда в Раю разработали ИЧД. Это информационный чип души, в нем все грехи и хранятся, пока она сюда не попадет.

     – А когда попадет?

     – Когда попадет, чип стирают и вводят в новую душу, чего же добро переводить? Бывают случаи, что информация полностью не удалена, и душу посещают всякие там воспоминания, которых не было, или кажется, будто это уже происходило раньше.

     – Выходит, за нами всеми наблюдают, и никого поблизости нет.

     – А разве ты этого не понял? – удивилась Эльза.

     – Понять-то я понял, но думал, что в этом есть смысл.

     – А теперь ты его не видишь?

     – Нет. Теперь мне душа не кажется свободной. И тот, кто это придумал, создал самое полицейское государство.

     – Позволь, ты был свободен в своем выборе. Ты мог грешить столько, сколько тебе это позволяли обстоятельства.

     – А все это время у меня под ухом тикал счетчик посещений.

     – Хочешь сказать, что вел бы себя гораздо свободнее, если бы узнал, что за тобой следят?

     – Тогда бы я с кровати встать боялся.

     – В чем же дело? – недоумевала Эльза.

     – А-а, – махнул рукой Сурков. – Была у меня какая-то иллюзия, что я при жизни слыл свободным человеком, но теперь вижу, что везде рабство.

     – Ты же слышал, наверное, выражение: раб Божий?

     – Слышал, – кивнул головой Сурков. – А я-то думал, почему Христос освободительных восстаний не поднимал?

     – Был у вас на поверхности один анекдот про Вовочку, крамольный такой. Такой, что я и в Аду его не стану рассказывать. Только ты, Игорь, как этот Вовочка, всю науку к этому самому и свел.

     – Хочешь сказать, что тебе видней?

     – Давай учтем, что я по меньшей мере тебя старше.

     – Сдаюсь, пусть так будет. Аминь. – Сурков соединил ладони под подбородком. – Значит, Людмирский сейчас один, и о его проделках мы узнаем только после его физической смерти?

     – Выходит, так.

     – Все-таки ужасно интересно, что же произошло на самом деле?

     – Неужели это так важно для тебя?

     – Издеваешься?– возмутился Сурков. – Это была моя жизнь. Полная радостей и огорчений, маленьких и больших событий, друзей и врагов, зимы и дождя, цветов и солнца, запаха асфальта, вкуса жареной картошки, да мало ли еще чего? А у меня это все отняли, и я даже не могу узнать – почему?

     – Да, – согласилась Эльза, – твой случай очень пикантный, что и говорить.

     – Пикантный? Ты это так называешь? Мне всегда говорили, что душа бессмертна, и при этом глаза закатывали, и казалось, что нет ничего лучше и светлей. А тут превратили в единицу, в разряд, в счетный порядок. Без индивидуальности, без имени, без прошлого и будущего, только потому, что два идиота затеяли детскую считалочку.

     – Я не хочу тебя слушать.

     – Почему, Эльза? Объясни.

     – Не хочу. Ты меня обижаешь подобными разговорами.

     – Ох, женщины, женщины, – вздохнул Сурков.

     – Ты уверен, что это для тебя так важно?

     – Да, да, да!

     – Хорошо, я помогу тебе, – сказала Эльза после продолжительной паузы.

     – Каким образом?

     – А какая разница? Я помогу тебе это выяснить, а ты уж сам решай, нужно оно тебе или нет.

     – Думаешь, когда я узнаю...

     – Убеждена.

     Сурков почти сразу забыл о разговоре. Он был уверен, что Эльза дала обещание сгоряча и вскоре о нем позабудет, но все оказалось совсем не так.

     Прошло несколько недель, Сурков занимался обычным для себя делом, разбирая проблемы Дъяволнета, когда к нему подбежал Кир.

     – Чувак, к тебе телка приперлась.

     – Какая телка? – не понял Сурков.

     – Классная телка! У нас в комнате! Вали, чувак, не раздумывай, если мне оставишь – я не обижусь.

     – Она что-нибудь говорила?

     – Да зачем ей говорить, у нее все на лице написано.

     Сурков, чувствуя неладное, кинулся по коридору. Запыхаться от бега он не мог, но неприятное волнение наполняло душу.

     – Стой, – сказала Эльза, увидев Суркова, – не приближайся.

     – Почему?

     – Не задавай вопросов, у нас мало времени.

     – Что случилось? – недоумевал Сурков.

     – Слушай меня и делай, что я скажу. У тебя возле ноги лежит ампула, раздави ее.

     Сурков недоуменно посмотрел вниз.

     – Действительно, – он послушно наступил на белый цилиндр, с характерным звуком превратившийся в кляксу.

     – Это любовь, – сказала Эльза, – сейчас ты заразишься.

     – Что? – глупо спросил Сурков.

     – Это вирус, я его украла.

     – Ты украла? Где?

     – В лаборатории, – тихо сказала Эльза. – Там авария, утечка шизофрении. Нам привезли одежду на дезактивацию, иногда такое случается. Один из чертей забыл в кармане ключи. На брелоке был написан отдел и номер комнаты.

     – И ты туда пошла?

     – Пошла, – кивнула Эльза.

     Сурков почувствовал слабость в ногах, его колени мелко задрожали, а тепло стало разливаться по душе.

     – Ой, Эльза, со мной что-то происходит, – Сурков неуклюже сделал шаг вперед.

     – Стой, не подходи ближе.

     – Почему?

     – Я могла подцепить шизофрению.

     – Что это значит?

     – Сейчас ты вознесешься.

     – Я?!

     – Да, твоя душа очистится, и ты попадешь в Рай. А там информация более открыта, там никто тебя не будет просить обгореть. Там ты узнаешь что хотел.

     – А ты?

     – Если я не заразилась – сделаю то же самое.

     – А если заразилась?

     Сурков заглянул в глаза Эльзы, испуганные и подернутые стеклянной пеленой. Он не видел в них ничего, что могло бы напоминать жизнь.

     – Нет, – Сурков решительно шагнул ей навстречу и понял, что не идет, а медленно плывет в воздухе. Ощущение было невероятно приятным, и Сурков на секунду обо всем забыл. – Эльза, я лечу!

     Эльза уклонилась от Суркова, пересекла комнату и встала на то место, где лежали остатки ампулы.

     – Не подходи, прошу тебя, – ее голос дрожал, и было очевидно, что она боится.

     – Я не оставлю тебя! – Сурков развернулся и полетел в обратную сторону.

     Он не рассчитал своей траектории, и когда Эльза присела, прошел выше неё.

     – А это непростое дело! – удивился Сурков.

     Он еще раз развернулся и попытался спланировать к Эльзе, раскинув руки как крылья, пытаясь уйти к земле, обнять, успокоить, дотянуться, дотронуться. Тщетно. Все его попытки заканчивались очередным взлетом. Это длилось, пока Сурков уверенно не встал на потолок. Ад перевернулся, и теперь Эльза свернулась калачиком в вышине. Ее била дрожь, душа быстро теряла прежнюю форму.

     – Эльза, – крикнул Сурков, – Эльза, я тебя не оставлю!

     Сурков попытался подпрыгнуть, но вместо этого ноги по щиколотку увязли в потолке.

     – А-а-а! – Сурков неуклюже размахивал руками, погружаясь в горную породу.

     Очень скоро он увяз по колено, по пояс и вот уже одна голова мотается из стороны в сторону.

     – Эльза! – в последний раз крикнул Сурков, и порода сомкнулась над головой.