Текст книги "Русская Атлантида"

Автор книги: Александр Бушков

Соавторы: Андрей Буровский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Но большая часть того, что можно потерять, уже потеряна. Люблинская уния 1569 года, возникновение Речи Посполитой мало что меняет для тех, кто продолжает жить в пределах Великого княжества Литовского. Но она меняет очень многое для православных Киевщины, Подолии и Волыни, оказавшихся в составе польских коронных земель.

Шляхта в Польше была свободна до такой степени, что никаких средств заставить пана поменять веру, конечно же, не существовало. Для людей этого круга происходило постепенное, очень медленное ополячивание, процесс сближения с придворными королей, сослуживцами и однополчанами иной веры, с коренными поляками, постепенное растворение уже в польском шляхетстве. Но подчеркну: растворение медленное и добровольное.

А вот православным горожанам приходится гораздо хуже: в некоторых городах им пытаются запретить заниматься торговлей и ремеслом, то есть низвести до положения наемных работников.

Что же касается простонародья, то для него в польских землях как-то даже и забывают о принципе кнута и пряника. Пряник исчезает, потому что, перейдя в католицизм, чужую, барскую религию, мужик или мещанин останется тем же, что есть сейчас – глубоко бесправным, униженным и нищим человеком, чья интеллектуальная, нравственная и духовная жизнь глубоко безразлична тем, кто наверху.

Остается кнут – оскорбительная кличка «быдло», применяемая к крестьянину только что не в официальных документах, ограничения в правах, бесправие, дикий произвол панов – и католических, и православных.

Разумеется, такими методами не только нельзя склонить человека к чему бы то ни было, в том числе и к католицизму. Но совершенно очевидно, что рано или поздно замордованный человек восстанет, и последствия могут быть решительно какими угодно.

Для большинства поляков и для нового короля из династии Ваза совершенно неприемлемым было существование православной церкви, не подчиняющейся папе римскому.

Новый польский король Сигизмунд IV из шведской династии Ваза однозначно считал унию совершенно обязательной для православных. Он считал возможным даже и открытое насилие: вплоть до закрытия церквей, отнятия церковного имущества, вплоть до смещения священников, не поддерживающих унию.

В октябре 1596 года в Бресте собрали Церковный собор.

Специально, чтобы творить унию. И король, и папа римский очень этого хотели: повторения Флорентийской унии в масштабе Речи Посполитой. И доведенной до конца.

Подготовлено было многое, от мнения короля до новых почестей послушным: согласившись на унию, православные иерархи получили бы сенаторское достоинство.

Церковный раскол произошел на самом же Соборе. За унию выступил сам глава православной церкви в Речи Посполитой, Киевский митрополит Михаил Рагоза. Его поддержали епископы: Гедеон Балабан, епископ Львовский; Леонтий, епископ Пинский; Кирилл Терлецкий и Ипатий Потей – епископы Луцкие; Дионисий, епископ Холмский.

Как видно, многие православные действительно были готовы пойти на унию.

Но были пошедшие против: Киево-Печерский архимандрит Никифор Тур и его преемник Елисей Плегепецкий; ректор Острожской академии Герасим Смотрицкий. Особенно выделился в борьбе против унии монах Иван Вышенский, который писал против сторонников унии обличительные послания (порой очень хулиганские).

Брестская уния 1596 была все же принята, хотя и не всеми православными. Униатская церковь сохраняла многие черты православия: служба велась на церковно-славянском языке; сохранялась православная обрядность, браки белого (немонастырского) духовенства; но все это – при неукоснительном подчинении папе римскому.

Разумеется, униатство страшно не нравилось властям ни Российской империи, ни СССР.

В 1839 году униатам «посоветовали» попроситься «обратно», в состав Московской патриархии, и некоторые приходы «вернулись в лоно православия» (напомню, что православные Западной Руси отродясь не подчинялись Московской патриархии; в Киеве был свой митрополит, подчинявшийся Константинопольскому патриарху).

Но власти Российской империи не додумались опротестовать саму унию. Власти СССР пошли дальше: в 1946 году на Церковном соборе во Львове Брестская уния была официально расторгнута.

Но это – перспектива; то, что будет через века. Пока вернемся в XVI век, в Речь Посполитую, где кроме послушных униатов оказалось еще и немало мятежных православных! Тех, кто отверг унию, не желая сливаться с католиками.

После унии православные стали превращаться в культурное меньшинство на собственной родине. И стали создавать так называемые братства – объединения своих, какие бывают у людей в рассеянии, но редко бывают на Родине. Живущим на Родине такие объединения попросту не нужны.

Вообще-то, братства в Западной Европе известны с XIV—XV веков. Сложились они как объединения ремесленников, выполнявшие роль общины или профсоюза: функцию социальной защиты. Братства собирали взносы, зарабатывали деньги и организовывали похороны, свадьбы, учение членов братства.

В Средневековье подмастерье был учеником, который вполне реально мог сам сделаться мастером. По мере того как подмастерья все больше превращались в наемных рабочих, у которых уже нет шансов стать мастерами, братства все больше превращались в своеобразные профсоюзы.

В XVI—XVII веках братства во Франции были официально запрещены именно потому, что вели работу по типу профсоюзной: боролись за сокращение рабочего дня или за повышение зарплаты.

Так что идея братств пришла из Европы – никуда от нее, подлой, не денешься! Но; как часто бывает в России, пришедшая из Европы идея преломилась так, что ее уже и узнать трудно.

Православные братства стали объединениями не подмастерьев и не мастеров, а православных людей вокруг своей церкви. А целью их существования стала поддержка своей веры и всего пласта православной культуры Западной Руси.

Первые православные братства появились еще в XV веке во Львове и Вильно – там, где давление католицизма было сильнее всего. То, что Вильно находился в Великом княжестве Литовском, а Львов – в Польше, играло меньшую роль.

Во Львове православные испытывали особенно сильное давление: городская рада даже пыталась запретить православным заниматься ремеслом и торговлей.

В Каменец-Подольске и в Рогатине братства появились в 1589; в Могилеве – в 1590; в Бресте – в 1591; в Перемышле – в 1592.

Братства возникали при православных церквах, на основе ремесленных и цеховых организаций. Это были по духу ярко выраженные организации горожан. Братства основывались на самых демократических принципах: войти в братство мог всякий православный человек, который внес установленный взнос на общие расходы. Основной контингент братчиков составляло местное мещанство, но вступали в братства и шляхта, и духовенство, и крестьяне: все русские люди, всех сословий, кто не хотел принимать католицизм. В 1620 году в Киевское богоявленское братство вписалось все казачье войско во главе с гетманом П. К. Сагайдачным.

Братства имели свои уставы и по своей организации напоминали сразу и средневековые цеха, и рыцарские ордена.

Братства жили на взносы, пожертвования. Имели право на православные праздники варить мед и пиво, доход шел в казну братства.

Первоначально братства ставили задачи очень скромные: религиозно-благотворительные. Объединиться по признаку веры и выжить в мире, который становится все более католическим.

Братства заботились о своих церквах, распоряжались церковным имуществом и церковными должностями, устраивали общественные богослужения, общие праздничные пиры, оказывали помощь нуждающимся членам, хоронили умерших братчиков.

Многое изменилось в XVI веке, особенно в его конце. По мере того как росла общественно-политическая роль братств, они приобрели большое культурно-политическое и общественно-политическое значение. И даже международное: в условиях, когда шляхта стремительно ополячивалась и окаголичивалась, восточные иерархи пытались опереться на православное мещанство Западной Руси. А для Московии – и для властей, и для Московского патриархата – православные братства становились ценнейшим инструментом политической интриги. Внутри Речи Посполитой у Москвы оказывалась «пятая колонна», которую грех было не использовать.

Львовское братство возникло в 1453 году, когда Львовская городская рада пыталась запретить православным заниматься ремеслом и торговлей.

Но уже в середине XVI века Львовское братство пользовалось поддержкой знатнейших могущественных шляхтичей: А. Вишневецкого, К. Острожского, А. Киселя и других.

А это давало и немалые средства, и «крышу». Обидевший скромных, трудолюбивых горожан вступал в конфликт с очень могущественными людьми. Насколько могущественных, можно показать на примере хотя бы Василия Константиновича Острожского (1526—1608), князя из рода князей Острожских, известных с XIV по XVII века. Главные владения Острожских находились на Волыни: города Острог, Заславль, Новоград-Волынский, всего 25 городов, 10 местечек и 670 селений, дававших ежегодный доход более 1 миллиона злотых.

В. К. Острожский, киевский воевода и великий противник унии 1596 года, был убежден: для противостояния католицизму необходимо просвещение, особенно среди священников.

В 1572 он основал школу в г. Турове, в 1577 – в г. Владимире-Волынском, в конце 1570-х – в Остроге и в Слуцке. Школу в Остроге он даже пытался превратить в академию, и не так уж безуспешно, создав первую на Украине школу для преподавания вольных наук: грамматики, риторики, диалектики, арифметики, музыки, астрономии.

После смерти Василия Константиновича Острожская академия оказалась нежизнеспособной, но в конце XVI века она стала основным центром русской культуры в Литве и Польше.

Острожский учредил типографии в Остроге, Дерманском монастыре, в Киево-Печерской лавре, издавал богослужебные и полемические книги, направленные против католицизма. Крупный военачальник, строи гель крепостей и замков, Василий Константинович организовывал ярмарки заботился о развитии хозяйства. Он широко покровительствовал православным в Литве и в Польше, снабжал деньгами и землями духовенство и духовные учреждения.

Под покровительством таких магнатов, как Острожский и Вишневецкий, Львовское братство могло вести очень независимую политику. И вело. Например, братство самостоятельно поддерживало связи с Московией и Румынией.

Помня о том, как легко православный Киевский митрополит стал униатом, братство хотело подчиняться не местным православным иерархам, а непосредственно Константинополю: то есть было самостоятельным субъектом внешней международной политики.

Братство имело большую библиотеку, создало школу греческого и славянского языков, поставлявшую учителей в школы Киева и Вильно. И, разумеется, все это позволяло братству вести активнейшую антикатолическую пропаганду и пропаганду против унии 1596 года.

Другие братства тоже поддерживали связи с православными в Румынии, на Московской Руси, в Болгарии и Сербии, вели культурно-просветительскую деятельность, открывали школы и типографии, распространяли книги. В типографии Киево-Печерской лавры печатались «Протест ации» против полонизации и католицизации, «Послания» Исайя Копинского, разоблачавшие и клеймившие Вишневецкого, как предателя.

Вокруг братств собирались немалые культурные силы.

Все, кто не хотел окатоличивания и ополячивания. Другие братства тоже стремились подчиняться не местному духовенству, а непосредственно патриарху в Константинополе.

Киевское братство возникло при Богоявленском монастыре в 1615 году, а уже в 1620 году в братство вступил Петр Кононович Коношевич-Сагайдачный – гетман реестрового казачества, участник и руководитель походов в Крым и в Турцию 1614, 1615, 1616, 1620 годов. В 1621 году он сыграл видную роль в битве при Хотине, где армия турецкого султана Османа II потерпела сокрушительное поражение от армии польского короля.

Наивно рисовать деятелей прошлого строго черной или розовой краской (впрочем, как и настоящего). Одной рукой Петр Кононович пытался расширить число реестровых казаков, тех, кому польское правительство платило жалованье: расширить привилегии казацкой старшины; уверить польское правительство, что если оно захочет опереться на верхушку казачества и не будет посягать на его образ жизни и веру, то Украина останется лояльной короне. Прекратите ополячивать и окатоличивать – и мы будем верны польскому королю! В чем было и стремление оградить от преследования православных, и стремление усилить свою власть и власть своих людей.

Другой же рукой Петр Кононович в 1620 году отправил посланцев в Москву с заявлением: реестровое запорожское войско желает служить московскому царю! То есть, называя вещи своими именами, совершил государственную измену.

Пренебрег и клятвой вассальной верности, и военной присягой.

В том же 1620 году при активнейшем участии Петра Кононовича на Украине восстанавливалась православная иерархия, ликвидированная после Брестской унии 1596 года, а все казачье реестровое войско в полном составе вступило в Киевское богоявленское братство.

Братство тоже снеслось с Москвой и высказалось в пользу присоединения Украины к Москве. А московское правительство помогало Киевскому братству деньгами.

Появление десятков тысяч вооруженных до зубов, провоевавших всю жизнь братчиков тут же сделало Киевское братство уже не мещанским, городским объединением, а своего рода легальной верхушкой мощной православной оппозиции и к тому же агентурой Москвы.

Отмечу еще раз, что скромные объединения горожан возникли из-за внешнего давления: из-за того, что православных пытались дискриминировать. В нормальном обществе, без внешнего прессинга, без попытки заставить православных перекреститься, они или вообще не появились бы, или не вышли за пределы самых скромных, почти бытовых начинаний. Но польское правительство начинает новый нажим в виде унии 1596 года – и скромные объединения превратились в нешуточную оппозиционную силу.

И в мощную культурную силу. Первая братская школа возникла во Львове еще в 1586, всего же известно более 20 братских школ. Это было нешуточное начинание. В школах преподавались: латинский, греческий и церковно-славянский, арифметика, пение. Давались религиозное образование и воспитание.

Великий чешский и польский педагог, основатель существующей до сих пор классно-урочной системы Ян Амос Коменский, многое заимствовал из практики братских школ.

Подчеркиваю это особо, чтобы не возникла мысль, будто православие в Западной Руси только обороняется. Такая позиция совершенно бесплодна в окружении динамичного, активного католицизма. Тут нужно уметь создавать новое, быть гибким и восприимчивым. Братские школы не были простым заповедником, добровольной резервацией православия. Это было конкурентоспособное учебное заведение, способное давать своим выпускникам образование, вполне сравнимое с тем, которое давали гимназии и университеты.

И очень печально, что правительство Речи Посполитой оказалось неспособно отнестись к этому адекватно и оценить таланты своих подданных.

Славяно-греко-латинская академия в Яссах, столице Молдавского княжества, сложилась, как своего рода православный университет. Учили в Яссах церковно-славянский, польский, латинский, греческий, иврит, немецкий и французский, историю, географию, математику, астрономию, катехизис, поэтику, риторику и диалектику (умение вести диспут), философию и богословие.

При Киево-Печерском монастыре архимандритом Петром Могилой была открыта школа. Уже в 1631—1632 годах она объединилась с братской школой и образовала Киево-Могилянскую коллегию (указом Петра I в 1701 году переименована в академию).

В Киево-Могилянской коллегии учились юноши со всей Руси (в том числе из Восточной) и из южных славян. В середине XVIII века там было 1200 учащихся.

Значение Киево-Могилянской академии очень упало после открытия Московского, потом Харьковского университетов. В 1804 году, после открытия Харьковского университета, ее преобразовали в Духовную академию.

Но по крайней мере сто лет славной истории у этого заведения было!

Из братских школ и академий вышло много писателей, ученых, политических деятелей, деятелей книгопечатания, просвещения, искусства: Иов Борецкий, Лаврентий Зизаний, Захарий Копыстенский, Епифаний Славинецкий, Памва Берында, Лазарь Баранович, Ионикий Галятовский, Иннокентий Гизель, Феофан Прокопович, Симеон Полоцкий, Григорий Сковорода, Епифаний Славинецкий. Имена некоторых из них упоминались или еще будут упоминаться на этих страницах. На книгу Иннокентия Гизеля мне доводилось ссылаться.

Братства возникли не от хорошей жизни и обречены были исчезнуть, как только изменится ситуация. Для католиков они были бельмом на глазу и с укреплением католицизма на Украине неизбежно, исчезали.

Во второй половина XVII века львовским епископом становится И. Шумлянский, который все же склонил Львовское братство к унии. Сыграло роль и давление со стороны католиков и официальных властей, и разорение 1704 года.

Захватив Львов, шведские солдаты не особенно разбирались, действительно ли местные православные такая уж агентура Москвы; воспользовавшись предлогом, они ограбили братство. В 1708 году Львовское братство прекратило свое существование.

Киевское братство как будто достигло всего, что хотело: воссоединения с Московией. Пусть даже Киев не раз еще переходил из рук в руки, но с 1710 года остался в составе Российской империи навсегда – до 1991 года. Мавр сделал свое дело, мавр мог и уйти. Никто не запрещал деятельности братства, но никто и не подкидывал ему денег, и уж, конечно, никто не допустил бы, чтобы братство сделалось самостоятельным субъектом внутренней или внешней политики.

Это касается и православных братств в Могилеве, Перемышле и Бресте: они просто тихо зачахли, никому больше не нужные.

Диагноз

Да, пора и поставить диагноз: необходимость выбора между католицизмом и православием расколола Западную Русь, вбила клин между людьми одного народа. Великое княжество Литовское погубили вероисповедные разногласия.

Иногда мне кажется, что у поляков и литовцев-католиков совершенно отсутствовали не только качества, вроде бы необходимые для христианина, но и элементарное ощущение опасности и чувство самосохранения.

Польский дворянин (в том числе ополяченный русский) рассматривал русские земли, как огромный колонизационный фонд, а быдло – как будущих рабов. Примерно так, замечу, смотрел на Польшу и на самого польского шляхтича немецкий рыцарь из Тевтонского и Ливонского орденов. Ну, поляки и пожали серии казацких восстаний, ненамного лучше Жакерии. Но что самое скверное, православные русины так и остались в Речи Посполитой неравноправным большинством. Они были им в Литве со времен Кревской унии.

Что характерно, современные польские историки (вероятно, и многие современные поляки) хорошо видят губительность этой политики.

В 1658 году преемник Хмельницкого украинский гетман Ян Выговский в Гадяче подписал договор, коренным образом менявший структуру Речи Посполитой. Возникала федерация трех государств: Польского королевства, Великого княжества Литовского и Русского княжества, соединенных «как равный с равными, как свободный со свободными, благородный с благородными». Русское княжество включало три украинских воеводства. Казацкая старшина получала шляхетство и земельные пожалования, входила в сенат и в депутатскую палату сейма Речи Посполитой. Гадячская уния не могла быть расторгнута без согласия русского (то есть реально – украинского) народа.

Так вот, современными польскими историками Гадячская уния сравнивается по значению с Люблинской унией, давшей начало Речи Посполитой двух народов. Однако слишком поздно пришло понимание того, что русины должны стать равноправными членами федерации, образованной в 1569 году [56, с. 125].

К этому добавлю одно: русинов неплохо было бы считать равноправными членами федерации не только в 1569, но и в 1385 году. Принимая первую унию, не нарушать того равноправия, которое уже существовало в Великом княжестве Литовском.

Быть может, это в слишком большой степени вывод русина, но попробуйте оспаривать: навязывание католицизма было для поляков способом ослабить Литву, рассматривать ее как второсортное государство, а в Речи Посполитой стать основным и привилегированным элементом.

Эта глупейшая политика:

1. Не дала возможности создать Речь Посполитую, включающую королевство Польское, Великое княжество Литовское и Великое княжество Русское как три равных (хотя бы в декларации равных) государственных образования.

2. Невероятно укрепила Московию, в противном случае обреченную на то, чтобы войти в Речь Посполитую или влачить самое убогое прозябание на задворках цивилизации, вроде государств Центральной Азии.

Такая Речь Посполитая была бы способна не только приобщить к европейскому пути развития всех славян (а не одних за счет других), не только остановить, наконец, агрессию мусульман, выйти к Черному морю, но и сделала бы невозможной бесконечную тупую конфронтацию, принесшую столько горя и бед всем ее участникам.

Польша, по существу, сама вырастила могильщиков Речи Посполитой: Пруссию и Российскую империю. Пруссия возникла потому, что поляки пустили на свою землю крестоносцев. Московия – Российская империя сложилась и окрепла, потому что Польша в своем глупом высокомерии не сумела сделать русинов равноправным элементом Речи Посполитой.

Поляки, чью землю делят Пруссия и Российская империя; Польша, вынужденная судорожно отбиваться от большевистской Советской России в 1920 году, истекающая кровью в 1939 – это прекрасный образ того, как потомки расплачиваются за дурь предков.

Нередко я слышу, и не от самых глупых людей, что, мол, никакого выхода в те времена все равно не было.

Поскольку в XVI—XVII веках не было равнодушных к вероисповеданию, говоря попросту, не было атеистов, то и не было никакого выхода из клубка вероисповедных разногласий и распрей. Мол, не могли католики не требовать унии любой ценой – даже ценой распада собственного государства; даже ценой гражданской войны, ценой потери Волыни, Киевщины и Подолии.

Не могли православные пойти на унию, не могли проявить большей терпимости к идефиксу католиков – подчинению папе римскому.

Осмелюсь утверждать: выход был. Даже два выхода, на выбор.

Способ первый: объявить религию частным делом граждан, не имеющим никакого отношения к делам государства.

Даже не надо расставаться с католицизмом, как с государственной конфессией. Достаточно определить и четко оговорить в законах, что следовать любой из версий христианства – частное дело каждого и не влечет за собой никаких последствий и никаких ограничений.

Допустим, до этого в XV—XVI веках общество еще не доросло… Хотя почему бы и нет? Вспомним широчайшую веротерпимость польского католицизма в XVI веке. Не вижу причины не сделать следующий шаг… Но есть и еще один способ.

Способ второй: объединение церквей. В конце концов, католическая (кафолическая на востоке) церковь и православная – лишь две ветви единой апостольской церкви, лишь исторически сложившиеся реалии. При минимальной терпимости друг к другу, тем более при понимании последствий разделения, при понимании, как это опасно для всех, объединение вполне могло бы состояться.

Разумеется, состояться такое объединение могло никак не на уровне Речи Посполитой. Тут дело высших церковных иерархов. И решительно никакое православие моих предков, никакая личная вера в Бога не помешают мне назвать политику этих самых высших иерархов несусветной дуростью, идиотской блажью, глупейшей игрой в «кто главный».

Игрой, совершенно недостойной людей взрослых и к тому же облеченных огромной ответственностью.

А по отношению ко множеству рядовых людей в Польше, Великом княжестве Литовском, княжествах Южной Руси эта идиотская политика обернулась прямым предательством. Потому что пока папа римский, патриархи константинопольский и московский науськивали друг на друга православных и католиков, самым преступным образом провоцировали междуусобные войны, мусульмане продолжали набегать на все славянские земли, грабить их и уводить рабов.

Сколько именно людей прошли с арканом на шее по Перекопскому перешейку, уже никто точно не скажет. Называют разные цифры: от 100 тысяч до миллиона человек.

Именно в эти времена, в XV—XVI веках, складывается поговорка, что турок только с отцом и начальником говорит по-турецки. С муллой он говорит по-арабски, с матерью по-польски, а с бабушкой по-украински.

К этому стоит добавить, что людокрады не брали взрослых мужчин, особенно обученных войне. Не брали стариков и маленьких детей, которые наверняка не выдержали бы пути. И из детей 10—12 лет, которых все же брали, до невольничьих рынков добиралась хорошо, если половина. От 300 тысяч человек до трех миллионов – вот цифра человеческих потерь Польши и Южной Руси от мусульманской работорговли.

Так вот: все страдания этих людей, их раны, муки, гибель лежат на совести высших церковных иерархов – и православия, и католицизма в равной мере. Эти люди не сделали того, что должны были сделать по своему рангу, месту в жизни, доверию людей, занимаемому положению.

И на них – кровь. Много крови.