Текст книги "Том 1. Стихотворения 1898-1904"

Автор книги: Александр Блок

 
Когда я уйду на покой от времен,
Уйду от хулы и похвал,
Ты вспомни ту нежность, тот ласковый сон,
Которым я цвел и дышал.
 
 
Я знаю, не вспомнишь Ты, Светлая, зла,
Которое билось во мне,
Когда подходила Ты, стройно бела,
Как лебедь, к моей глубине
 
 
Не я возмущал Твою гордую лень —
То чуждая сила его.
Холодная туча смущала мой день, —
Твой день был светлей моего.
 
 
Ты вспомнишь, когда я уйду на покой,
Исчезну за синей чертой, —
Одну только песню, что пел я с Тобой,
Что Ты повторяла за мной.
 

1 ноября 1903

Андрею Белому

 
Так. Я знал. И ты задул
  Яркий факел, изнывая
    В дымной мгле.
В бездне – мрак, а в небе – гул.
  Милый друг! Звезда иная
    Нам открылась на земле.
 
 
Неразлучно – будем оба
Клятву Вечности нести.
Поздно встретимся у гроба
На серебряном пути.
 
 
Там – сжимающему руки
Руку нежную сожму.
Молчаливому от муки
Шею крепко обниму
 
 
Так. Я слышал весть о новом!
Маска траурной души!
В Оный День – знакомым словом
Снова сердце оглуши!
 
 
И тогда – в гремящей сфере
Небывалого огня —
Светлый меч нам вскроет двери
Ослепительного Дня.
 

1 ноября 1903

 
Ты у камина, склонив седины́,
Слушаешь сказки в стихах.
Мы за тобою – незримые сны
Чертим узор на стенах
 
 
Дочь твоя – в креслах – весны розовей,
Строже вечерних теней.
Мы никогда не стучали при ней,
Мы не шалили при ней.
 
 
Как у тебя хорошо и светло —
Нам за стеною темно…
Дай пошалим, постучимся в стекло,
Дай-ка – забьемся в окно!
 
 
Скажешь ты, тихо подняв седины
«Стукнуло где-то, дружок?»
Дочка твоя, что румяней весны,
Скажет: «Там серый зверок»
 

1 ноября 1903

 
Крыльцо Ее словно паперть
Вхожу – и стихает гроза.
На столе – узорная скатерть
Притаились в углу образа.
 
 
На лице Ее – нежный румянец,
Тишина озаренных теней.
В душе – кружащийся танец
Моих улетевших дней.
 
 
Я давно не встречаю румянца,
И заря моя – мутно тиха.
И в каждом кружении танца
Я вижу пламя греха
 
 
Только в дар последним похмельям
Эта тихая радость дана.
Я пришел к ней с горьким весельем
Осушить мой кубок до дна
 

7 ноября 1903

 
Облака небывалой услады —
Без конца их лазурная лень.
Уходи в снеговые громады
Розоватый приветствовать день.
Тишины снегового намека,
Успокоенных дум не буди…
Нежно-синие горы глубоко
Притаились в небесной груди.
Там до спора – сквозящая ласка,
До войны – только нежность твоя,
Без конца – безначальная сказка,
Рождество голубого ручья…
Невозможную сладость приемли,
О, изменник! Люблю и зову
Голубые приветствовать земли,
Жемчуговые сны наяву.
 

21 ноября 1903

М.А. Олениной д'Альгейм

 
Темная, бледно-зеленая
Детская комнатка.
Нянюшка бродит сонная.
«Спи, мое дитятко».
 
 
В углу – лампадка зеленая.
От нее – золотые лучики.
Нянюшка над постелькой склоненная…
«Дай заверну твои ноженьки и рученьки».
 
 
Нянюшка села и задумалась.
Лучики побежали – три лучика.
«Нянюшка, о чем ты задумалась?
Расскажи про святого мученика».
 
 
Три лучика. Один тоненький…
«Святой мученик, дитятко, преставился…
Закрой глазки, мой мальчик сонненький.
Святой мученик от мученья избавился».
 

23 ноября 1903

 
В соседнем доме окна жолты.
По вечерам – по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам.
 
 
И глухо заперты ворота,
А на стене – а на стене
Недвижный кто-то, черный кто-то
Людей считает в тишине.
 
 
Я слышу всё с моей вершины:
Он медным голосом зовет
Согнуть измученные спины
Внизу собравшийся народ.
 
 
Они войдут и разбредутся,
Навалят на спины кули.
И в жолтых окнах засмеются,
Что этих нищих провели.
 

24 ноябре 1903

 
Что с тобой – не знаю и не скрою —
Ты больна прозрачной белизной.
Милый друг, узнаешь, что с тобою,
Ты узнаешь будущей весной.
 
 
Ты поймешь, когда в подушках лежа,
Ты не сможешь запрокинуть рук.
И тогда сойдет к тебе на ложе
Непрерывный, заунывный звук.
 
 
Тень лампадки вздрогнет и встревожит,
Кто-то, отделившись от стены,
Подойдет – медленно положит
Нежный саван снежной белизны.
 

5 декабря 1903

 
Мы шли на Лидо в час рассвета
Под сетью тонкого дождя.
Ты отошла, не дав ответа,
А я уснул, к волнам сойдя.
 
 
Я чутко спал, раскинув руки,
И слышал мерный плеск волны.
Манили страстной дрожью звуки,
В колдунью-птицу влюблены.
 
 
И чайка – птица, чайка – дева
Всё опускалась и плыла
В волнах влюбленного напева,
Которым ты во мне жила.
 

11 декабря 1903. С.-Петербург

 
Мне гадалка с морщинистым ликом
Ворожила под темным крыльцом.
Очарованный уличным криком,
Я бежал за мелькнувшим лицом.
 
 
Я бежал и угадывал лица,
На углах останавливал бег.
Предо мною ползла вереница
Нагруженных, скрипящих телег.
 
 
Проползала змеей меж домами —
Я не мог площадей перейти…
А оттуда взывало: «За нами!»
Раздавалось: «Безумный! Прости!»
 
 
Там – бессмертною волей томима,
Может быть, призывала Сама…
Я бежал переулками мимо —
И меня поглотили дома.
 

11 декабря 1908

Е.П. Иванову

 
Плачет ребенок. Под лунным серпом
Тащится по полю путник горбатый.
В роще хохочет над круглым горбом
Кто-то косматый, кривой и рогатый.
 
 
В поле дорога бледна от луны.
Бледные девушки прячутся в травы.
Руки, как травы, бледны и нежны.
Ветер колышет их влево и вправо.
 
 
Шепчет и клонится злак голубой.
Пляшет горбун под луною двурогой.
Кто-то зовет серебристой трубой.
Кто-то бежит озаренной дорогой.
 
 
Бледные девушки встали из трав.
Подняли руки к познанью, к молчанью.
Ухом к земле неподвижно припав,
Внемлет горбун ожиданью, дыханью.
 
 
В роще косматый беззвучно дрожит.
Месяц упал в озаренные злаки.
Плачет ребенок. И ветер молчит.
Близко труба. И не видно во мраке.
 

14 декабря 1903

 
Среди гостей ходил я в черном фраке.
Я руки жал. Я, улыбаясь, знал:
Пробьют часы. Мне будут делать знаки.
Поймут, что я кого-то увидал…
 
 
Ты подойдешь. Сожмешь мне больно руку.
Ты скажешь: «Брось. Ты возбуждаешь смех».
Но я пойму – по голосу, по звуку,
Что ты меня боишься больше всех.
 
 
Я закричу, беспомощный и бледный,
Вокруг себя бесцельно оглянусь.
Потом – очнусь у двери с ручкой медной,
Увижу всех… и слабо улыбнусь.
 

18 декабря 1903

 
Встала в сияньи. Крестила детей.
И дети увидели радостный сон.
Положила, до полу клонясь головой,
Последний земной поклон.
 
 
Коля проснулся. Радостно вздохнул,
Голубому сну еще рад наяву.
Прокатился и замер стеклянный гул:
Звенящая дверь хлопнула внизу.
 
 
Прошли часы. Приходил человек
С оловянной бляхой на теплой шапке.
Стучал и дожидался у двери человек.
Никто не открыл. Играли в прятки.
 
 
Были веселые морозные Святки,
 
 
Прятали мамин красный платок.
В платке уходила она по утрам.
Сегодня оставила дома платок:
Дети прятали его по углам.
 
 
Подкрались сумерки. Детские тени
Запрыгали на стене при свете фонарей.
Кто-то шел по лестнице, считая ступени.
Сосчитал. И заплакал. И постучал у дверей.
 
 
Дети прислушались. Отворили двери
Толстая соседка принесла им щей.
Сказала: «Кушайте». Встала на колени
И, кланяясь, как мама, крестила детей.
 
 
Мамочке не больно, розовые детки
Мамочка сама на рельсы легла.
Доброму человеку, толстой соседке,
Спасибо, спасибо. Мама не могла…
 
 
Мамочке хорошо. Мама умерла
 

27 декабря 1903

 
Лошадь влекли под уздцы на чугунный
Мост. Под копытом чернела вода.
Лошадь храпела, и воздух безлунный
Храп сохранял на мосту навсегда.
 
 
Песни воды и хрипящие звуки
Тут же вблизи расплывались в хаос.
Их раздирали незримые руки.
В черной воде отраженье неслось.
 
 
Мерный чугун отвечал однотонно.
Разность отпала. И вечность спала.
Черная ночь неподвижно, бездонно —
Лопнувший в бездну ремень увлекла.
 
 
Всё пребывало. Движенья, страданья
Не было. Лошадь храпела навек.
И на узде в напряженьи молчанья
Вечно застывший висел человек.
 

28 декабря 1903

 
По берегу плелся больной человек.
С ним рядом ползла вереница телег.
 
 
В дымящийся город везли балаган,
Красивых цыганок и пьяных цыган.
 
 
И сыпали шутки, визжали с телег.
И рядом тащился с кульком человек.
 
 
Стонал и просил подвезти до села
Цыганочка смуглую руку дала.
 
 
И он подбежал, ковыляя как мог,
И бросил в телегу тяжелый кулек.
 
 
И сам надорвался, и пена у губ.
Цыганка в телегу взяла его труп.
 
 
С собой усадила в телегу рядком,
И мертвый качался и падал ничком.
 
 
И с песней свободы везла до сеча.
И мертвого мужа жене отдала.
 

28 декабря 1903

 
Ветер хрипит на мосту меж столбами,
Черная нить под снегами гудет.
 
 
Чудо ползет под моими санями,
Чудо мне сверху поет и поет…
 
 
Всё мне, певучее, тяжко и трудно,
Песни твои, и снега, и костры…
 
 
Чудо, я сплю, я устал непробудно.
Чудо, ложись в снеговые бугры!
 

28 декабря 1903

 
Светлый сон, ты не обманешь,
Ляжешь в утренней росе,
Алой пылью тихо встанешь
На закатной полосе.
 
 
Солнце небо опояшет,
Вот и вечер – весь в огне.
Зайчик розовый запляшет
По цветочкам на стене.
 
 
На балконе, где алеют
Мхи старинных баллюстрад,
Деды дремлют и лелеют
Сны французских баррикад.
 
 
Мы внимаем ветхим дедам,
Будто статуям из ниш:
Сладко вспомнить за обедом
Старый пламенный Париж.
 
 
Протянув больную руку,
Сладко юным погрозить,
Сладко гладить кудри внуку,
О минувшем говорить.
 
 
И в алеющем закате
На балконе подремать,
В мягком стеганом халате
Перебраться на кровать…
 
 
Скажут: «Поздно, мы устали…»
Разойдутся на заре.
Я с тобой останусь в зале,
Лучик ляжет на ковре.
 
 
Милый сон, вечерний лучик…
Тени бархатных ресниц…
В золотистых перьях тучек
Танец нежных вечерниц.
 

25 февраля 1904

 
Мой любимый, мой князь, мой жених,
Ты печален в цветистом лугу.
Павиликой средь нив золотых
Завилась я на том берегу.
 
 
Я ловлю твои сны на лету
Бледно-белым прозрачным цветком.
Ты сомнешь меня в полном цвету
Белогрудым усталым конем.
 
 
Ах, бессмертье мое растопчи, —
Я огонь для тебя сберегу.
Робко пламя церковной свечи
У заутрени бледной зажгу.
 
 
В церкви станешь ты, бледен лицом.
И к царице небесной придешь, —
Колыхнусь восковым огоньком,
Дам почуять знакомую дрожь…
 
 
Над тобой – как свеча – я тиха,
Пред тобой – как цветок – я нежна.
Жду тебя, моего жениха,
Всё невеста – и вечно жена.
 

26 марта 1904

Наш Арго!

Андрей Белый

 
Сторожим у входа в терем,
  Верные рабы.
Страстно верим, выси мерил!
  Вечно ждем трубы
 
 
Вечно – завтра. У решотки
  Каждый день и час
Славословит голос четкий
  Одного из нас.
 
 
Воздух полон воздыхании,
  Грозовых надежд,
Высь горит от несмыканий
  Воспаленных вежд.
 
 
Ангел розовый укажет,
  Скажет: «Вот она:
Бисер нижет, в нити вяжет —
  Вечная Весна».
 
 
В светлый миг услышим звуки
  Отходящих бурь.
Молча свяжем вместе руки,
  Отлетим в лазурь.
 

 
До утра мы в комнатах спорим,
На рассвете один из нас
Выступает к розовым зорям —
Золотой приветствовать час.
 
 
Высоко он стоит над нами —
Тонкий профиль на бледной заре
За плечами его, за плечами —
Все поля и леса в серебре.
 
 
Так стоит в кругу серебристом,
Величав, милосерд и строг.
На челе его бледно-чистом
Мы читаем, что близок срок.
 

 
Солнце сходит на запад. Молчанье.
Задремала моя суета.
Окружающих мерно дыханье
Впереди – огневая черта.
 
 
Я зову тебя, смертный товарищ!
Выходи! Расступайся, земля!
На золе прогремевших пожарищ
Я стою, мою жизнь утоля.
 
 
Приходи, мою сонь исповедай,
Причасти и уста оботри…
Утоли меня тихой победой
Распылавшейся алой зари.
 

Они Ее видят!

В. Брюсов

 
Тебе, Чей Сумрак был так ярок,
Чей Голос тихостью зовет, —
Приподними небесных арок
Всё опускающийся свод.
Мой час молитвенный недолог —
Заутра обуяет сон.
Еще звенит в душе осколок
Былых и будущих времен.
И в этот час, который краток,
Душой измученной зову:
Явись! продли еще остаток
Минут, мелькнувших наяву!
Тебе, Чья Тень давно трепещет
В закатно-розовой пыли!
Пред Кем томится и скрежещет
Суровый маг моей земли!
Тебя – племен последних Знамя,
Ты, Воскрешающая Тень!
Зову Тебя! Склонись над нами!
Нас ризой тихости одень!
 

 
Спи. Да будет твой сон спокоен.
Я молюсь. Я дыханью внемлю.
Я грущу, как заоблачный воин,
Уронивший панцырь на землю.
 
 
Бесконечно легко мое бремя
Тяжелы только эти миги.
Всё снесет золотое время:
Мои цепи, думы и книги.
 
 
Кто бунтует – в том сердце щедро
Но безмерно прав молчаливый.
Я томлюсь у Ливанского кедра,
Ты – в тени под мирной оливой.
 
 
Я безумец! Мне в сердце вонзили
Красноватый уголь пророка!
Ветви мира тебя осенили.
Непробудная… Спи до срока
 

Март-апрель 1904

 
Дали слепы, дни безгневны,
  Сомкнуты уста.
В непробудном сне царевны,
  Синева пуста.
 
 
Были дни – над теремами
  Пламенел закат.
Нежно белыми словами
  Кликал брата брат
 
 
Брата брат из дальних келий
  Извещал: «Хвала!»
Где-то голуби звенели,
  Расплескав крыла
 
 
С золотистых ульев пчелы
  Приносили мед.
Наполнял весельем долы
  Праздничный народ
 
 
В пестрых бусах, в алых лентах
  Девушки цвели…
Кто там скачет в позументах
  В голубой пыли?
 
 
Всадник в битвенном наряде,
  В золотой парче,
Светлых кудрей бьются пряди,
  Искры на мече,
 
 
Белый конь, как цвет вишневый.
  Блещут стремена…
На кафтан его парчевый
  Пролилась весна —
 
 
Пролилась – он сгинет в тучах,
  Вспыхнет за холмом.
На зеленых встанет кручах
  В блеске заревом,
 
 
Где-то перьями промашет,
  Крикнет: «Берегись!»
На коне селом пропляшет,
  К ночи канет ввысь…
 
 
Ночью девушкам приснится,
  Прилетит из туч
Конь – мгновенная зарница,
  Всадник – беглый луч…
 
 
И, как луч, пройдет в прохладу
  Узкого окна,
И Царевна, гостю рада,
  Встанет с ложа сна…
 
 
Или, в злые дни ненастий,
  Глянет в сонный пруд,
И его, дрожа от страсти,
  Руки заплетут.
 
 
И потом обманут – вскинут
  Руки к серебру,
Рыбьим плёсом отодвинут
  В струйную игру…
 
 
И душа, летя на север
  Золотой пчелой,
В алый сон, в медовый клевер
  Ляжет на покой…
 
 
И опять в венках и росах
  Запоет мечта,
Засверкает на откосах
  Золото щита,
 
 
И поднимет щит девица,
  И опять вдали
Всадник встанет, конь вздыбится
  В голубой пыли…
 
 
Будут вёсны в вечной смене
  И падений гнёт.
Вихрь, исполненный видений, —
  Голубиный лет…
 
 
Что мгновенные бессилья?
  Время – легкий дым…
Мы опять расплещем крылья,
  Снова отлетим?
 
 
И опять, в безумной смене
  Рассекая твердь,
Встретим новый вихрь видений,
  Встретим жизнь и смерть!
 

Апрель-май 1904. С. Шахматово

 
В час, когда пьянеют нарциссы,
И театр в закатном огне,
В полутень последней кулисы
Кто-то ходит вздыхать обо мне…
 
 
Арлекин, забывший о роли?
Ты, моя тихоокая лань?
Ветерок, приносящий с поля
Дуновений легкую дань?
 
 
Я, паяц, у блестящей рампы
Возникаю в открытый люк.
Это бездна смотрит сквозь лампы
Ненасытно-жадный паук.
 
 
И, пока пьянеют нарциссы,
Я кривляюсь, крутясь и звеня…
Но в тени последней кулисы
Кто-то плачет, жалея меня.
 
 
Нежный друг с голубым туманом,
Убаюкан качелью снов.
Сиротливо приникший к ранам
Легкоперстный запах цветов.
 

26 мая 1904. С. Шахматова

 
Вот он – ряд гробовых ступене́й.
И меж нас – никого. Мы вдвоем.
Спи ты, нежная спутница дней,
Залитых небывалым лучом.
 
 
Ты покоишься в белом гробу.
Ты с улыбкой зовешь: не буди.
Золотистые пряди на лбу.
Золотой образок на груди.
 
 
Я отпраздновал светлую смерть,
Прикоснувшись к руке восковой.
Остальное – бездонная твердь
Схоронила во мгле голубой.
 
 
Спи – твой отдых никто не прервет.
Мы – окрай неизвестных дорог.
Всю ненастную ночь напролет
Здесь горит осиянный чертог.
 

18 июня 1904. С. Шахматово

Стихотворения, не вошедшие в основное собрание

Отроческие стихи

Πᾶς ποιητὴς γίγνεται ού ὁ ῎Σρος ἃφεται ἄν. [6]6
  Всякий, кого коснется Любовь, становится поэтом (греч.). – Ред.


[Закрыть]

A la tres-chere, a la tres-belle…

Baudelaire [7]7
  Самой дорогой, самой прекрасной…
  Бодлер (франц.). – Ред.


[Закрыть]

 
Одной тебе, тебе одной,
Любви и счастия царице,
Тебе прекрасной, молодой
Все жизни лучшие страницы!
 
 
Ни верный друг, ни брат, ни мать
Не знают друга, брата, сына,
Одна лишь можешь ты понять
Души неясную кручину.
 
 
Ты, ты одна, о, страсть моя,
Моя любовь, моя царица!
Во тьме ночной душа твоя
Блестит, как дальняя зарница.
 

Весна 1898

 
Пора забыться полным счастья сном,
Довольно нас терзало сладострастье…
Покой везде. Ты слышишь: за окном
Нам соловей пророчит счастье?
 
 
Теперь одной любви полны сердца,
Одной любви и неги сладкой.
Всю ночь хочу я плакать без конца
С тобой вдвоем, от всех украдкой.
 
 
О, плачь, мой друг! Слеза туманит взор,
И сумрак ночи движется туманно…
Смотри в окно: уснул безмолвный бор,
Качая ветвями таинственно и странно.
 
 
Хочу я плакать… Плач моей души
Твоею страстью не прервется…
В безмолвной, сладостной, таинственной тиши
Песнь соловьиная несется…
 

Весна 1898

 
Пусть рассвет глядит нам в очи,
Соловей поет ночной,
Пусть хоть раз во мраке ночи
Обовью твой стан рукой.
 
 
И челнок пойдет, качаясь
В длинных темных камышах,
Ты прильнешь ко мне, ласкаясь,
С жаркой страстью на устах.
 
 
Пой любовь, пусть с дивной песней
Голос льется всё сильней,
Ты прекрасней, ты прелестней,
Чем полночный соловей!..
 

Май 1898

 
Ловя мгновенья сумрачной печали,
Мы шли неровной, скользкою стезей.
Минуты счастья, радости нас ждали,
Презрели их, отвергли мы с тобой.
 
 
Мы разошлись. Свободны жизни наши,
Забыли мы былые времена,
И, думаю, из полной, светлой чаши
Мы счастье пьем, пока не видя дна.
 
 
Когда-нибудь, с последней каплей сладкой,
Судьба опять столкнет упрямо нас,
Опять в одну любовь сольет загадкой,
И мы пойдем, ловя печали час.
 

21 июля 1898

 
Ты, может быть, не хочешь угадать,
Как нежно я люблю Тебя, мой гений?
Никто, никто не может так страдать,
Никто из наших робких поколений.
 
 
Моя любовь горит огнем порой,
Порой блестит, как звездочка ночная,
Но вечно пламень вечный и живой
Дрожит в душе, на миг не угасая.
 
 
О, страсти нет! Но тайные мечты
Для сердца нежного порой бывают сладки,
Когда хочу я быть везде, где Ты,
И целовать Твоей одежды складки.
 
 
Мечтаю я, чтоб ни одна душа
Не видела Твоей души нетленной,
И я лишь, смертный, знал, как хороша
Одна она, во всей, во всей вселенной.
 

21 сентября 1898

 
Мрак. Один я. Тревожит мой слух тишина.
Всё уснуло, да мне-то не спится.
Я хотел бы уснуть, да уж очень темна
Эта ночь, – и луна не сребрится.
Думы всё неотвязно тревожат мой сон.
Вспоминаю я прошлые ночи:
Мрак неясный… По лесу разносится звон…
Как сияют прекрасные очи!..
Дальше, дальше… Как холодно! Лед на Неве,
Открываются двери на стужу…
Что такое проснулось в моей голове?
Что за тайна всплывает наружу?..
Нет, не тайна: одна неугасшая страсть…
Но страстям я не стану молиться!
Пред другой на колени готов я упасть!..
Эх, уснул бы… да что-то не спится.
 

18 ноября 1898

 
Немало времени прошло уже с тех пор:
Ты взглянешь на меня с безвестной тихой думой,
Я всё по-прежнему безжизненный актер,
Влачащий муки детские угрюмо.
 
 
Ты всё по-прежнему прекрасна и чиста,
Ты всё не видишь, – я сильнее стражду,
О, как мне хочется, чтоб Ты, о, Красота,
Узнала то, чего я страстно жажду!
 
 
И как мне хочется поплакать близ Тебя,
Как малому ребенку в колыбели!
Так чисто, так приветливо любя,
Мы слова вымолвить друг другу не успели!..
 
 
Да, я измученный, усталый соловей,
Пресеклись звуки, песня оборвалась,
Но с ясною гармонией Твоей
Моя душа больная не рассталась.
 
 
Теперь Тебе и говорить и петь,
Я буду слушать, плакать неутешно,
Ты сердце-то ведь можешь пожалеть?
О, оправдай, когда Ты так безгрешна!
 
 
Когда и Ты, одна моя мечта,
Не дашь мне выплакать давнишние страданья,
Я буду знать, что в мире красота
Всегда нема и нет в ней состраданья!
 

Декабрь 1898

За гранью прошлых дней

Стихи, напечатанные в этой книжке, относятся к 1898–1903 годам. Многие из них переделаны впоследствии, так что их нельзя отнести ни к этому раннему, ни к более позднему времени. Потому они не входят в первый том моих «Стихотворений».

Заглавие книжки заимствовано из стихов Фета, которые некогда были для меня путеводной звездой. Вот они:

 
Когда мои мечты за гранью прошлых дней
Найдут тебя опять за дымкою туманной,
Я плачу сладостно, как первый иудей
На рубеже земли обетованной.
 
 
Не жаль мне детских игр, не жаль мне тихих снов,
Тобой так сладостно и больно возмущенных
В те дни, как постигал я первую любовь
По бунту чувств неугомонных,
 
 
По сжатию руки, по отблеску очей,
Сопровождаемых то вздохами, то смехом,
По ропоту простых, незначащих речей,
Лишь нам звучавших страсти эхом.
 

А.Б.

Май 1919

 
Я ношусь во мраке, в ледяной пустыне,
Где-то месяц светит? Где-то светит солнце?
Вон вдали блеснула ясная зарница,
Вспыхнула – погасла, не видать во мраке,
Только сердце чует дальний отголосок
Грянувшего грома, лишь в глазах мелькает
Дальний свет угасший, вспыхнувший мгновенно,
Как в ночном тумане вспыхивают звезды…
И опять – во мраке, в ледяной пустыне…
Где-то светит месяц? Где-то солнце светит?
Только месяц выйдет – выйдет, не обманет,
Только солнце встанет – сердце солнце встретит!..
 

Июль 1898. Трубицино

 
В ночи́, когда уснет тревога,
И город скроется во мгле —
О, сколько музыки у бога,
Какие звуки на земле!
 
 
Что́ буря жизни, если розы
Твои цветут и мне горят!
Что́ человеческие слезы,
Когда румянится закат!
 
 
Прими, Владычица вселенной,
Сквозь кровь, сквозь муки, сквозь гроба —
Последней страсти кубок пенный
От недостойного раба!
 

Сентябрь (?) 1898