Текст книги "Свободное падение"

Автор книги: Александр Афанасьев (Маркьянов)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Заблудились или чо, бесы? – сказал он без особой злобы.

Сэмммел приоткрыл дверь – в ответ на щелчок первый лейтенант сноровисто отступил, придерживая приклад автомата локтем.

– Пригласите старшего по званию…

– Чо? Ты кто такой?

Очевидно, в воспитании русского были пробелы. Если бы полицейский SWAT любого округа так бы разговаривал с посетителем, его бы уволили. В этом полицейский специального отряда ничем не отличается от обычного патрульного.

– Пригласи старшего по званию, – сказал Сэммел, – поспеши.

– А еще ничо не хочешь?

Сэммел полез в карман.

– Э, руки!

Ствол автомата смотрел прямо на него.

– Спокойно. Просто передай это старшему.

Боец с сомнением посмотрел на небольшой носитель информации – размером с ноготь. Сэммел не сразу сообразил, в чем дело, – обычно в таких вот формах ваххабиты передавали требование платить, это называлось «флешка», хотя использовали не флешку, а карту памяти мобильного телефона, еще меньше по размерам. Он просто мало имел с таким дело и не помнил всего.

– Что там?

– Выполняй приказ, боец…

Боец хмуро посмотрел на американца, но флешку взял и направился обратно к воротам. Удочка была закинута.

Поклев состоялся ровно через десять минут, когда из ворот вышел тот самый боец, а с ним еще четверо. Двое остались у ворот, трое направились к машинам. Сэммел держал дверь закрытой и открыл, только когда постучали.

Хмурый бородатый офицер глянул внутрь машины, сказал – отбой. Двое сопровождающих отступили.

– Что надо?

Сэммел отодвинулся на соседнее сиденье. Русский полез внутрь.

– Что надо, спрашиваю.

– Майор Колесников?

– Он самый.

Русский нервничал – и Сэммел понимал почему.

Новый менеджер «Глобал Секьюрити» достал из кармана тонкую пачку пятисотевровых купюр и передал ее русскому. Тот, поколебавшись, взял.

– До этого был другой человек.

– Он уехал на юг. Теперь буду я.

Конечно же, остаткам русской власти в городе платили. Густаффсон с истинно скандинавской педантичностью зафиксировал, кому и сколько он платил. За просто так – чтобы ни во что не вмешивались. Теперь в этом гребаном мире полезные ископаемые стоили так дорого, а честь так дешево, что проще было иметь некую сумму наличными и каждый месяц раздавать ее по нужным рукам. Так все и делали. Поразительно – но, по словам Густаффсона, те, кто представлял реальную, силовую власть в регионе, обходились поразительно дешево. Ни в одной другой стране, где они были, такого не было – в Эй-стане любой командир дивизии считал себя на своей земле царем и богом. А тут – царями и богами чувствовали себя бандиты. И мусульмане.

– Обычно позже платили.

– Решил познакомиться.

Майор замолчал с какой-то неловкостью.

– А адреса… зачем дал?

– Адреса?

– Информацию на бандитов.

Сэммел хмыкнул:

– Потому что я хочу, чтобы кто-то ответил мне – кто хозяин на этой земле.

Русский майор сразу не нашелся что сказать.

– Не так давно я участвовал в застолье с группой бандитов. Они мне сказали, что эта земля принадлежит им. И предложили тридцать процентов доходов от добычи нефти – за охрану и работу по добыче и транспортировке. Это так? Они и в самом деле тут хозяева?

Майор толкнул коленом дверь.

– Да пошел ты!

– Постой!

Сэммел выбрался из машины с той же стороны, двое омоновцев взяли его на прицел.

– Тебе не нравится слышать правду?

– Да пошел ты! Козел заморский! Думаешь, купил нас, так можешь в душу плевать?

– Мне просто нужны люди. Я хочу дать бой этим гадам.

– Ты…

– С пятого по девятый. Морская пехота, Кандагар. Потом Ливия, Таджикистан, Узбекистан, Казахстан. Понимаешь?

– Я понимаю, когда вынимаю, – непонятно выразился майор. – Не лез бы ты лучше, пиндос. И без тебя справимся.

– Вам не нужна информация? Каждый день я выбрасываю ее в мусорную корзину. Потому что не имею права действовать. Я спрашиваю, майор: чья эта земля? Если их, то я пошел.

Майор вытер пот со лба. Сплюнул.

– Пошли. Поговорим…

* * *

На экране компьютера зарождалась, корчась в муках, звезда. Изображения не было, русские открыли звуковой файл старой коммерческой программой воспроизведения звука. Но голоса были слышны четко.

Гортанные, чужие голоса.

– Чокуев?

– Он самый… тварь. – Еще один офицер, в такой же форме, без знаков различия, с усталым лицом повернулся к американцу: – Откуда у тебя это?

– Данные прослушивания. Аппаратура.

Сэммел знал правила и не сказал русским всего. Эти данные он, как и руководители некоторых других «приближенных» американских компаний безопасности, получали из своего вашингтонского офиса, где готовили сводки по регионам присутствия в режиме реального времени. А в Вашингтоне их получали из баз данных НТС и АНБ. За последние двадцать лет АНБ США разработало и внедрило более десятка систем электронного перехвата и прослушивания, оно могло подключиться к любому каналу связи в мире. Задачу облегчало то, что большая часть современных коммуникационных компаний либо была родом из США, либо использовала американское оборудование или американские хранилища данных. Сводка содержала в себе данные перехватов звонков с мобильников, информацию из форумов, чатов, социальных сетей, данные анализа, сопоставляющего сотни и тысячи сами по себе непримечательных фактов и сообщений, отыскивая угрозу или элементы угрозы. Основой информации служили данные из легендарного Эшелона – глобальной системы перехвата данных, анализирующей любое электронное сообщение в мире. Анализом занималась TrapWire, национальная система слежения за подозрительной деятельностью, работа которой в связи с необычайно высоким уровнем террористической угрозы теперь распространялась и на весь мир.

Бред полный… у них была лучшая в мире разведка, но они не имели права применять полученные данные. Они не имели права охотиться и убивать главарей. Они не имели права наносить превентивные удары, даже если им достоверно было известно, что готовится нападение. Они не имели права ни на что… они просто сами связали себе руки и вышли на ринг… и теперь получали плюху за плюхой, харкая кровью. Получали плюху за плюхой от тех, с кем их деды справились бы за месяц, ну за два.

Черт… они получали бесценные разведданные, кто-то платил за них в Вашингтоне, просто для того, чтобы тут спустить их в сортир, выбросить в помойку. И если так вдуматься, то эта система напоминала не что иное, как откаты от ЧВК американским разведслужбам. Очень было похоже.

Это было все равно что купить еду и выбросить ее в помойку, а потом голодать. Но кто бы ни изобрел эту систему, соединяющую в себе подавляющее техническое превосходство, злой умысел и просто гениальную глупость, он не учел одного. Алекс Сэммел был Александром Самойловым по рождению, и чем дольше он воевал, тем больше он им становился. Американское воспитание, условности, чувство вины, чувство меры, сочувствие к слабым – слезало с него, подобно куски старой кожи с линяющей змеи, и на свет рождался русский воин. Тот, кто брал Казань и Берлин, Варшаву и Кабул, Париж и Гимри. Тот, кого смертельно боялись все, кто когда-то имел с ним дело. Потому что, если не получалось побеждать по правилам, он побеждал как придется.

И если эти разведданные не может реализовать он – он найдет тех, кому они очень пригодятся…

Русские смотрели на него.

– А тебе это нахрена? – спросил один из них.

– Потому, что мое имя Александр Самойлов, – спокойно ответил Сэммел. – Мой отец воевал в Афганистане. А я воюю здесь…

Русские переглянулись.

– Я ему не верю, – сказал один из них, – ни хрена…

– Я думал, что здесь я встречу людей, готовых драться за свою страну.

– Чо…

– Сидеть!

Старший среди омоновцев толчком обратно отправил на стул молодого.

– Ты кто такой?! – сказал он американцу. – Вы оккупировали нашу страну, а теперь ты говоришь…

От злости старший среди омоновцев даже слов не подобрал.

– Я не оккупировал вашу страну, – сказал Сэммел прежним спокойным тоном. – Это вы не смогли ее защитить. Это вы хотели перемен, а в конце концов разрушили ее. Одни ломали, а другие смотрели. Значит, так же виноваты. Если ищете врага – вы ищете его не там.

– Да он…

– Заткнись!

– Я здесь для того, чтобы защищать объекты нефтедобычи. На них постоянно нападают. Те, кто носит бороды, орет «Аллах акбар!» – и почему-то решил, что он тут хозяин. Я сам не имею права сделать с этими ублюдками ничего, только если они нападут. У меня каждый день – сводка по противнику, какая – вы можете видеть. Но все, что я могу, – подтереться ей в туалете, ясно? Мне надо, чтобы кто-то взял на себя реализацию полученной информации.

– А если это фуфло? Почему мы должны ему верить?

– Потому, что это можно проверить прямо сейчас, – сказал Сэммел, – и я пойду с вами. Если там засада – можете меня пристрелить.

– П…ц… – сказал тот омоновец, который постоянно выступал.

– Э, а я его знаю… – сказал второй. – Он отстреливался по дороге в аэропорт, когда по ним шмалять стали…

– За вашей базой постоянно наблюдают, – сказал Сэммел, – с гаражей.

– Э… а откуда ты знаешь?

– Прибор антиснайпер. Ловит оптику, обмануть невозможно. Телефоны тоже, скорее всего, слушают. Но если вы, скажем, поедете со мной отдохнуть и что-то отметить, прикинетесь пьяными – вряд ли они поймут.

– Снаряжение…

– Я дам. У меня его достаточно…

Молчание. Сэммел достал телефон, принудительно переключил на связь через спутник.

– Ты здесь… слушай меня внимательно…

* * *

Выходили шумно, с хохотом, с криками. Рассаживались по машинам – благо «Субурбан» такой огромный, что вмещает в себя девять человек, а если потесниться, то и одиннадцать влезет. Тем, кто знал Россию, нетрудно было сделать вывод – погуляли, поехали догуливать. Искать неприятностей…

Тронулись, держа строй. Три машины. Пошли к центру города…

На повороте к ним присоединился еще один «Субурбан», а также и другая машина – старый, но ходкий «Мицубиши Монтеро». Этот был светло-серебристого цвета, и ничего не выдавало, что он принадлежит частной военной компании.

Сэммел ехал во второй машине, увидев пристроившийся в хвост «Субурбан», он набрал номер.

– На связи…

– Все взял?

– Так точно, – отозвался серб.

– Что на шесть?

– Одна машина. Черная «Королла», больше не вижу.

– Делай.

– Понял…

«Субурбан» резко сместился вправо и начал замедлять ход. Водитель «Тойоты» не сообразил… здесь был не Ирак, водители еще не знали, какая опасность может исходить от конвоев. Этот понял только тогда, когда в «Субурбане» открылась дверь и стрелок всадил несколько пуль в моторный отсек. После чего дверь закрылась, «Субурбан» резко прибавил скорость, а водитель «Тойоты» по инерции покатил к тротуару. Из машины выскочили двое, один прицелился по уходящему черному внедорожнику из «АКС-74У», но стрелять не стал, только выругался. Второй выхватил из кармана трубку, начал судорожно тыкать – не зная, что со связью в городе последние десять минут серьезные проблемы. А как нет, если все работает на американском оборудовании?

Тем временем небольшая колонна свернула во дворы и остановилась. Те, кто рискнул остаться, с удивлением наблюдали, как лихорадочно, под прикрытием черных бортов машин облачаются в бронежилеты и проверяют оружие здоровые мужики.

– Так, крутитесь где-то здесь! На помощь придете по сигналу! – крикнул Сэммел, уже садясь в «Субурбан».

– Добро!

Серб, принявший командование над большей частью конвоя, махнул рукой, и машины рванули в разные стороны, разъезжаясь.

* * *

Дамира Малхазова, семнадцати лет от роду, нельзя было назвать плохим человеком. Точно так же не бывает плохим волк. Волк разве виноват, что ему как минимум один раз в день хочется кушать, а питается он мясом, потому что так решил Аллах.

Дамир Малхазов родился в Российской Федерации и имел гражданство России, но это было все, что связывало его с географическим и политическим образованием, которое называлось «Россия». Он был горцем – и этим было сказано все.

Он родился в республике, которая называлась Дагестан, и по тем временам, в которые он родился и делал первые шаги, его семья считалась относительно благополучной. У отца был бизнес в Махачкале – ремонтная мастерская и магазинчик запчастей и еще небольшая пекарня, которой управляли мать и сестра. У него было три брата и сестра, все братья были старше его, и из них никто не выселился.[41]41
  Ушел в лес, примкнул к бандформированиям, перешел на нелегальное положение.


[Закрыть] А один, Ахмед, даже поселился в Москве и взял в жены русскую, что в республике хоть и не считалось позором, но не особо приветствовалось. Нельзя загрязнять горскую кровь кровью русских рабов.

Его отец и его мать платили закят, то есть отдавали часть прибыли боевикам, но это считалось нормально, потому что без этого нельзя. Сам отец не любил боевиков и дома не раз говорил, что всех этих тварей надо закопать в яму, потому что они грабят людей и не дают спокойно жить, из-за них то взрыв, то по улице нельзя проехать, потому что введен режим КТО. Мать тоже была такого же мнения. Нельзя сказать, что отец был за русских – в республике вряд ли можно было найти такого, кто был бы за русских, но если бы отцу пришлось выбирать, то, как есть сейчас или шариат, он, безусловно, выбрал бы русских. Как и подавляющее большинство людей в республике.

Беда была в том, что уже не они выбирали. Выбирали уже за них…

Старое поколение уходило. Росло новое.

Оно росло в махачкалинских дворах – и было совсем другим, не таким, как прежние. И мало имело общего с поколением своих сверстников в России – это было поколение другой страны. Если их отцы ходили в одну и ту же школу, служили в одной и той же армии, то это были ребята разных, очень непохожих друг на друга стран. И когда они вырастут – это не могло не сказаться. Но пока что они росли…

Первое, что отличало дагестанских пацанов от русских, – культ силы. Все ходили в качалки, в борцовые залы, иногда тратили последние деньги на оплату занятий. Когда обсуждали кого-то, в прошлом или ныне живущих, никто не смотрел на то, прав он был или нет. Все смотрели на то, сильным ли он был.

Одним из кумиров этих пацанов был Шамиль Басаев. Как, вы не знаете, кто такой Шамиль Басаев? Это был герой чеченской нации, который прошел в тыл русских собак, захватил там роддом и заставил русских убираться из своей страны. Смешно, но точно таким же кумиром был Рамзан Кадыров – различия между ними почти не делали, и когда кто-то говорил – Рамзан, все понимали, о каком Рамзане идет речь. Рамзан Кадыров был сильным, у него было много вооруженных людей, машин и домов, он правил республикой и делал то, что хотел. То, что он поддерживал русских, не значило ничего – это был его выбор, как мужчины. Раз он считал нужным так делать – он так делал, и это было правильно. То, что он убивал ваххабитов, – это было правильно, ваххабиты убили его отца и пытались убить его, вот он их и убивал. Все было правильно. Не важно, кто прав, Рамзан или ваххабиты. Важно – кто сильнее. Этому поколению было плевать и на русских, и на ваххабитов – шариатистов, и на то, что они проповедовали. Некоторых особо богомольных в их районе, которые много пожертвовали на умму, открыто называли придурками. Важно было не то, кто несет правду, а кто сильнее.

Русских все считали слабыми. Даже несмотря на то, что в республике были русские войска, и последнее, что видели многие ваххабиты, – ствол спецназовского автомата, изрыгающий огонь. Русские не держались вместе. Русские не помогали друг другу. Русские ссорились меж собой. Русские ненавидели друг друга. Значит, они слабые. А это значит и то, что они не правы. Каждый, кто отбивается от своего народа, говорит плохо про свой народ, желает зла своему народу, – он даже не неправ. Он кто-то вроде сумасшедшего. И конечно, никакого уважения он не достоин.

Из этого проистекало неуважение к закону. К закону, к обычаям, к тому, как принято себя вести, – вообще ко всему. Важно то, сколько вас и как вы себя поставите. Остальное не важно. В республике никто из родителей не учил своих детей, что драться, к примеру, нехорошо или что если ты куда-то приехал – то надо быть как все. Как ты себя поставишь – так и будешь. Они вообще мало знали про закон. Знали, что, если ты кого-то изобьешь сильно, могут быть проблемы с родственниками, а если убьешь – будет месть. Но если убьешь русского – надо заплатить ментам, и все. Или диаспора просто так отмажет. Неизвестно, где обучались уважению к закону русские… да нигде, наверное. Уважали бы закон, не давали бы взятки на каждом шагу. Но для русского не уважать закон – значит давать взятки гаишникам, не платить положенные налоги и перестраивать квартиру без разрешения, а для них, молодых волчат, неуважение к закону – это пырнуть кого-то ножом. Потому, что они уважали силу так же, как русисты уважали деньги. Разница в том, что они уважали, была принципиальной, неустранимой и делала совместную жизнь почти невозможной. Москва и русские уважали деньги, у них был культ денег. Кавказ уважал силу, у них был культ силы.

«Все куплю», – сказало злато. «Все возьму», – сказал булат.

Второе, что отличало этих пацанов, – неуважение к труду.

Нет, в республике, конечно, трудились, не без этого. Просто примеров того, как кто-то вышел в люди трудом, не было. Все знали, что у мента там-то есть дом, и все потому, что он берет. Собирает взятки на дорогах, или отмазывает от уголовных дел, или возбуждает уголовные дела на предпринимателей, а потом за взятку закрывает, а то и флешки пишет.[42]42
  Написать флешку – то есть сделать видеоролик на камеру или мобильный телефон и потребовать от кого-то чего-то. Например, платить закят или джизью или прекратить какие-то действия и публично покаяться за них (например, прекратить торговать спиртным в магазине). На Кавказе флешки пишут все и всем. Нередко под видом бандитов флешку с требованием платить закят пишут сотрудники местных правоохранительных органов. Автор лично знает оперативников, которые работали и работают там, и им приходилось не раз и не два пресекать противоправные действия местных коллег по отношению к людям. Один из них сказал, что первое, с чего там надо начинать, – взять нескольких наиболее запачканных ментов и расстрелять их.


[Закрыть] Все знали, что у такого-то чиновника там-то дом, и это потому, что он тоже брал, и берет, и будет брать. Они знали, что все крупные бизнесы в республике принадлежат либо общинам, либо представителям власти. Безработных было огромное количество, некоторые семьи были поголовно инвалидами и получали пособие по инвалидности, часть его отдавая врачам – за липовые справки об инвалидности. Если же работать, то работу можно было найти самую черную и за копейки. Или можно было уехать в Москву и там творить, что хочешь.

Неуважение к труду и к правде выливалось и в неуважение к своей земле и к своему народу. Нельзя было сказать, что Махачкала и ее пацанские кампании были реакторами ваххабизма – скорее, они были реакторами отмороженных на всю голову манкуртов, не помнящих родства. Выселялись единицы, обычно из сельской местности, там больше верили. Для остальных вершиной жизненного пути было – уехать. Те, кому повезло, уезжали в Турцию, в Дубаи, кто-то даже в Америку. Кому меньше повезло – в Москву или просто – в Россию. Русских не ненавидели, и уехать в Россию не считалось чем-то зазорным – ненавидеть Россию и русских было так же глупо, как волку ненавидеть овчарню и овец в ней. Рассказы о том, как кто-то все здесь продал, уехал, купил дом в Дубаи и там живет, передавались из уст в уста.

Вот как-то так и жили.

Он ходил в школу, и когда закончил ее, тогда началось все это. В Москве начались беспорядки, и в Махачкале сразу стало неспокойно. Нет, не из-за того, что кто-то в Махачкале разделял взгляды митингующих – если бы кто-то спросил здесь, в Махачкале, об отношении к митингующим в Москве, сказали бы – у… и конченые. Большую часть из того, что говорили на московских митингах, здесь даже не понимали. Но все в Махачкале или почти все поняли, что совсем недавно стальная хватка русского государства слабнет. Или может вот-вот ослабнуть.

Потом в Москве началось… и тут же полыхнуло и тут. Не могло не полыхнуть.

Первым делом захватили власть. Кое-где в горных районах вырезали милицию, но большей частью милиция примкнула к национальным кланам, моментально образовав отряды боевиков. Кое-где сунувшихся ваххабитов уничтожили огнем в упор, а сдавшихся или попавших в плен ранеными раздавили машинами или сожгли. Ваххабиты в это время силой еще не были – слишком жестко русские «пропололи поляну». Да и что джамаат, даже хороший, может сделать с бандой бывших сотрудников полиции, усиленных БТРами и не признающих никакой закон, кроме слова «отца» национального или криминального клана. Да еще, если кроме полиции в этом клане сотни вооруженных мужиков, которые если не достанут тебя в твоем лесу – найдут и вырежут родственников.

Постреляли по отходящим русским – вяло, впрочем. Огрызаться не хотелось – делили власть, а всерьез воевать с русскими – себя ослабить, тем более что они и так уходили. Какие-то отморозки напали на отходящую «Альфу», врезали из гранатомета – в ответ русисты открыли огонь, больше ста человек разом легло, раненых добили на месте – потом это все показывали европейским инспекторам по правам человека как пример зверств русских оккупантов. Русских, конечно, и грабили, и убивали – только вот русских в республике почти не оставалось уже, и взять было нечего, это тебе не начало девяностых годов. Их уже и до этого ограбили и выжили из республики – оставались свои, а вот их уже грабить было стремно. Потому, что за каждым – род, клан, тухум, народ. По сути, любое действие против своих могло вести к бойне.

В Москве заседал какой-то народный парламент, еще Координационный совет какой-то был, по мнению местной молодежи – одни маймуны.[43]43
  Маймун – по-турецки обезьяна, обычное дагестанское ругательство.


[Закрыть] Тем временем в Руссиястане[44]44
  Руссиястан – довольно распространенное там название России.


[Закрыть] начали подниматься русские фашисты. И если у них теперь по факту было свое государство, то русские начали изгонять кавказцев на Кавказ – часто с кровью. Кавказцы посылали на Русь разборные отряды, но все чаще и чаще кончалось кровавой бойней. Сильно ослабшее государство уже не могло сдерживать межнациональную ненависть, а на Кавказе вряд ли понимали до конца, насколько в России их ненавидят.

Окончательного акта, регламентирующего независимость кавказских республик, так и не приняли – точнее, приняли, да не подписали как надо. Причем инициатива принятия исходила от русистов – орали: «Хватит кормить Кавказ». В республике над этим смеялись – это все равно что баранам собраться на митинг и орать: «Хватит кормить волков!» Потом стало не до смеха.

Естественно, тут же начали организовывать подобие своей власти – только получалось плохо, особенно в Дагестане. В Дагестане – его в советское время называли «Мини-Советский Союз» – более тридцати наций и народностей, несколько национальных языков. Конечно, местные власти, обрадовавшись, что они вроде как теперь власти суверенного государства, попытались рулить. Вот только беда была в том, что Дагестан маленький и, кто как себя ведет, сразу видно. А чиновники брали власть не для того, чтобы вести республику к процветанию. И все это понимали, и больше жить так не хотели, а как – не знали. Потому, что поколение манкуртов уже вступало в свои права…

Первыми восстали лакцы. Небольшой, но воинственный народ, проживающий в Дагестане. У них было несколько должностей, на которые они имели право, в том числе одна стратегическая – начальник налоговой. Но во время очередного передела власти в республике получилось так, что эту должность у них забрали. И сейчас аварцы и даргинцы, две крупнейшие национальности республики, твердо вознамерились разделить всю власть между собой. Но остальным это не нравилось, и протест возглавили лакцы. У них было несколько человек, занимающих серьезные должности в силовых структурах, и сейчас они предъявили свои требования. А остановить раздор было уже некому.

Так в республике начали стрелять. На дорогах появились блокпосты. Где-то взимали дань за право проезда, где-то банально грабили. Начался передел земли в республике – ее не хватало. И из-за этого начали стрелять. Ваххабиты на этом этапе выступали просто как еще одна группировка, причем не самая сильная – русские били по ней годами и почти добили.

В соседних республиках тоже было неспокойно.

В Ингушетии начались разборки с осетинами, моментально переросшие в стрельбу. На помощь осетинам северным пришли осетины южные, а вместе с ними и абхазы, заодно. На помощь ингушам пришел Рамзан, который пока держал ситуацию в республике и явно примерялся сделать Ингушетию частью Чечни – это сначала, а потом объединить и весь Кавказ. У него было достаточно сил, но у Южной Осетии была хоть небольшая, но собственная армия, у абхазов тоже, почти в каждом доме было оружие.

На пятый день конфликта небольшая группа попыталась загнать машину, набитую взрывчаткой, в Рокский тоннель. Стоявшие на страже ополченцы – а когда действуешь в своих интересах, а не в интересах какого-то там «государства», обычно действуешь очень эффективно – раскрыли группу террористов и после короткой перестрелки обезвредили ее. Принесли видеокамеру, к этому моменту был один легкораненый и один тяжелораненый. Остальные умерли. На камеру – кастрировали живых, потом зарезали. Потом мочились на трупы. Понятно было, для чего ингуши пытались подорвать тоннель – для небольшого христианского народа на Кавказе он был дорогой жизни, без нее Осетия была бы блокирована со всех сторон, и это обещало рабство или смерть. Понятно, почему осетинские ополченцы поступили так – счеты были давние, и надо было сделать что-то для острастки, чтобы больше не совались. Но запись была обнародована, и это привело к очередному витку и без того дикой резни, идущей уже во весь рост.

Кабардино-Балкария разделилась на Кабарду и Балкарию, с кровью. Мало кто в России знает, что Кабарда долгое время доминировала на Кавказе, это был очень жесткий и воинственный народ. В Кабардино-Балкарии – а республики в СССР сливали по двое, чтобы не допустить национализма, – было крайне негативное отношение к ваххабизму среди кабардинцев, и они создали «Черных Ястребов» – ультранационалистическую организацию для борьбы с ваххабизмом. Как только ушли русские, «Черные Ястребы» моментально вышли из тени, получили огромное количество армейского оружия, многие бывшие омоновцы и спецназовцы, боясь расправы, шли именно к «Ястребам», создавая боеспособные ударные отряды высокого уровня – по любым меркам. Кабардинцы обвинили балкарцев в ваххабизме и моментально начали передел собственности в свою пользу, одновременно распространяя идеологию «Черных Ястребов» на соседние республики. Мира это не прибавило.

В Карачаево-Черкесии были свои тараканы… черкесы были едва ли не единственным народом на Кавказе, который имел мощнейшую зарубежную диаспору. В Иордании, например, черкесы охраняют короля, при том, что король в прошлом был вертолетчиком спецназа и в стране были построены мощнейшие силы спецназначения. Черкесия стала воротами на Кавказ для проникновения суннитского влияния и влияния ближневосточных монархий… машинами, контейнерами пошла гуманитарная помощь и оружие. Кроме того, черкесы издревле были связаны с британской разведкой, и изначально они получили мощнейший пиар, на Западе их моментально провозгласили пострадавшими от русского фашизма и едва ли не единственными законными представителями Кавказа за границей. Другим это не понравилось, и балкарцы, а также и исторически близкие к Турции аварцы начали налаживать контакты в Турции с тем, чтобы не допустить усиления остальных и получить силу самим. Почти ничего не работало, есть уже было нечего – и «на коне» были те, кто умел добывать гуманитарку и распределял ее среди своих. Ну и оружие, конечно. Оно тоже текло в регион не менее широкой рекой, чем гуманитарка, и находило тут широкое применение. Сразу несколько сил – от Британии до афганских талибов – искали здесь «своих» и вооружали как и чем могли, чтобы обеспечить победу в грядущей схватке.

Потом появились и ваххабиты.

Собственно, они появились сразу, но поначалу агрессивности не проявляли. У них были свои мечети – в Махачкале, например, традиционно салафитской считалась мечеть на Котрова, и все это знали – и первое, с чего они начали, – это начали привозить в регион и раздавать гуманитарную помощь. Мечети превратились в источники жизни, причем в отличие от других источников гуманитарки там не спрашивали, кто ты, какой национальности. Просто помогали – ну, и конечно, читали проповеди, и люди оставались и слушали. Надо сказать, что к тому времени прикладной национализм и показной суверенитет, где суверенен всяк, имеющий автомат, народу начал поднадоедать и на Кавказе все больше ждали объединителей. Тех, кто придет и наведет порядок, а не станет искать врагов. Хоть какой порядок.

Ничего удивительного в том, что происходило, не было. В Афганистане «Талибан» был создан как ответ против беспредела местных полевых командиров, в которых превратились и моджахеды, и бывшие комдивы афганской армии после падения Наджибуллы. В Сомали страна на какое-то время почти объединилась под рукой крайне экстремистского «Союза исламских судов» – они даже с пиратством боролись. Когда страну рвут на куски хищники, когда нельзя без страха выйти из дома – принимаешь любую власть. Даже ту, которая казнит людей на площадях.

Потом ваххабиты, завоевав хоть и осторожную, но симпатию большей части населения, начали переходить к активным действиям. В регион потянулись профессионалы войны: афганские и пакистанские талибы, иракские суннитские экстремисты, сирийские бандиты из «Общества Призыва», йеменские горцы. Ваххабиты действовали осторожно, но неотвратимо, используя тактику «Талибана» и Владимира Ильича Ленина. Они договаривались с кем могли, и кто готов был договариваться – обычно это уголовные элементы и бывшие милиционеры, ставшие бандитами, – готовы были пообещать все что угодно, зная, что при малейшей возможности откажутся от своих слов. Со звериной жестокостью расправлялись со своими противниками, если не могли – расправлялись с семьями. Могли достать кого угодно даже в Москве благодаря подготовленным и фанатичным убийцам, которых у них, после полутора десятилетий долгой войны, было в изобилии. Распространяли гуманитарную помощь, даже просто давали деньги – без лишних бумажек и без откатов. И говорили то, что уже давно хотели услышать на Кавказе, – все мы мусульмане. Нет разницы для Аллаха между аварцем и даргинцем, лакцем и рутульцем, кабардинцем и карачаевцем, только по их богобоязненности и ибадатам. И к ним прислушивались все больше – не ведая, что два десятилетия назад с таким же вниманием к этим словам прислушивались уставшие от гражданской войны и беспредела афганцы…

Что же касается самого Дамира – то он как раз окончил школу, когда все началось. Хотел до этого ехать в Ростов, поступать в ментовское училище – да не заладилось что-то. Не было больше ментов…

Остался в Махачкале. Отец почти разорился – машины-то ломались, да только денег на ремонт не было, и бензина не стало. А многие поступали так: сломалась старая, угнали новую и делов-то всего. А вот мать – даже больше зарабатывать стала. Нашла связи и теперь через свой магазин продавала гуманитарку. Отчего в семье начались трения. Потому что Махачкала – город небольшой, все всё знают. В том числе и то, как мать нашла эти связи. А Дамир пока прибился к парням из качалки, в которую он ходил, и они вместе попытались поставить под крышу ларек. Не зная того, что хозяин ларька является ваххабитом.