Текст книги "Запретная тетрадь"

Автор книги: Альба де Сеспедес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

12 февраля

Сегодня вечером я ходила ждать, когда Мирелла выйдет с работы. Я не хотела, чтобы она увидела меня, поэтому поглядывала на парадную дверь издалека, готовая в любой момент скрыться в молочной. Мне казалось, все на меня смотрят с любопытством, особенно мужчины. Наконец я увидела, как она выходит – на часах едва минуло восемь – и направляется к трамвайной остановке: я различала в сумерках ее красное пальто. Увидев, что она одна, я была разочарована, не могла в это поверить и очень боялась, что она меня заметит; к счастью, трамвай пришел в тот же миг, а я села на следующий.

За ужином Мирелла говорила о своем первом рабочем дне, выглядела довольной; я хотела бы верить ей, но не могу; мне, однако, стоило бы заставить себя – так легко жить, связывая движение с движением, день со днем, не задумываясь. Может быть, это работа сформировала у меня привычку наводить порядок в мыслях, размышлять, и это причинило мне вред. Риккардо после ужина заговорил о политике, ругал правительство, но это была уловка, чтобы покритиковать сестру: он говорил, что мужчины подолгу не могут найти работу, а у женщин получается сразу. Я чувствовала злорадные намеки в его словах. Мирелла, сохраняя полное спокойствие, посоветовала ему заняться стенографией, как она. Он ответил, что не нуждается в этом: он окончит университет в этом году, а потом отправится в Южную Америку, где один друг пообещал ему место в некой компании в Буэнос-Айресе. Это объявление ужаснуло меня, я сказала ему: «Ты с ума сошел?» Думаю, что он надолго задержится вдалеке, будет приезжать навестить время от времени, но уже не зная ничего о нас, о нашей жизни; он даже привыкнет говорить на иностранном языке. «Не хочу», – сказала я. Микеле, напротив, поощрял его. Может, он считает, что самому Риккардо это будет выгодно, а может, он не прочь остаться один, без всяких хлопот, всей этой ответственности. Мне же от одной мысли о жизни в этом доме без детей становится страшно.

14 февраля

Сегодня звонила Клара: мне было приятно услышать ее голос, узнать, что она в порядке. Она хотела поговорить с Микеле, ей нужно что-то у него узнать, справиться в банке насчет финансирования одного фильма. Я пригласила ее в гости, и она сначала сказала, что очень занята, но в конце концов согласилась зайти на обед в воскресенье. Надо бы уже и в самом деле начать поиски домработницы, я слишком устала; поговорила об этом с Микеле, а он обвинил меня, что я передумываю каждую секунду.

Я забыла упомянуть кое о чем. Директор конторы вчера утром, когда я принесла ему почту, не глядя спросил меня, как там мои покупки. Я удивленно спросила какие. А она сказал: «Ну как же, в субботу вечером». Я на секунду замешкалась, а потом смеясь ответила, что это не какие-то важные покупки, просто мне нужно было найти, что приготовить на ужин. Он улыбнулся, словно не веря мне, и сказал: «Славно, славно».

16 февраля

Вопреки мнению Микеле, я не могу перестать тревожиться о поведении Миреллы. А ведь она уже несколько дней выглядит поспокойнее; на лице больше нет того агрессивного, жесткого выражения, которое омрачает ее лоб, как грозовая туча. Это ее лицо я знала с тех пор, как она была девочкой, поэтому научилась читать его и защищаться. Но теперь я дезориентирована: на ее посерьезневшем лице не осталось и тени обиды, и это кажется мне подозрительным. Она всегда просыпается спозаранку, идет в университет; после обеда сразу выходит из дома, чтобы вовремя прийти в бюро, – прежде она никогда не отличалась пунктуальностью. Вчера вечером, когда она возвращалась домой, я видела, как она выходит из машины Кантони, нежно машет рукой на прощание и исчезает в парадной. За ужином она сидела молча, потом сразу пошла спать, сказав: «Я устала»; казалось, что эта реплика вырвалась у нее непроизвольно. Чуть позже я хотела было пойти к ней в комнату под каким-нибудь предлогом, но, поразмыслив, решила, что лучше не начинать разговор, и на цыпочках вернулась назад. Под дверью у Риккардо тоже горел свет; он позвал меня: «Мам…» Мой сын сидел за столом: уже несколько дней он очень много учится, готовит дипломную работу. Он попросил чашку кофе, чтобы не уснуть, и мне было приятно сделать что-то для него. Из-за поведения Миреллы, хоть я и работаю целый день, мне кажется, что я стала бесполезной. Пока Риккардо пил кофе, я провела руками по его волосам. У него красивые мягкие волосы; закрывая глаза, я представляла его ребенком. «Помнишь, – сказала я ему, – как ты говорил, что, когда вырастешь, хочешь стать машинистом или водителем трамвая?» Он улыбнулся: «Почему ты об этом думаешь, мам?» Я ответила: «Гадаю, в чем призвание моего сына, и никак не могу понять». Боюсь, что его решение отправиться в Аргентину – поступок, продиктованный отчаянием; возможно, таким образом он думает уйти от своих серьезных внутренних сложностей, но я полагаю, что недостаточно перебраться в новую страну, чтобы избежать встречи с ними. Он принес домой брошюру, рекламный проспект какого-то турагентства с изображением гор, озер Аргентины. Я обратила его внимание на то, что у него не увеселительная поездка, горы и озера не важны, в Италии тоже немало гор, однако он все равно хочет покинуть ее. Но Микеле призвал меня не отговаривать его, и хотя у меня другое мнение, я полагаю, что такие решения надлежит принимать отцу, и потому умолкаю. Микеле и Риккардо вместе листают эту брошюру и с растущим воодушевление рассматривают горы. Микеле сказал ему: «Если тебе там понравится, я тоже приеду». Я возразила: «А мы?» «Вы тоже, само собой, – добавил он, – все поедем». Риккардо сказал: «В тех краях богатеют быстро».

Вчера вечером он спросил, нельзя ли ему как-нибудь познакомить меня с Мариной. Он хотел бы, чтобы мы побеседовали, только мы втроем. Я сказала – да, хорошо, и улыбнулась. Он продолжал говорить о ней, приводя в порядок книги, чтобы вернуться к учебе; его тон звучал безразлично, но, конечно, это был разговор, который он давно готовил. Говорил, что Марина несчастна у себя дома, ее мать умерла, отец взял вторую жену, очень молодую. Он не хочет признаваться, что влюблен, кажется, будто он просто хочет совершить хороший поступок. Он старательно подчеркивал, что Марина совсем не как Мирелла, что ей не свойственны привычки современных девушек, она даже почти не красит губы, никогда никуда не ходит с другими мужчинами и что, впрочем, он и не позволил бы ей вести себя иначе. «Она всю себя посвящает мне, я могу делать с ней все, что пожелаю, у нее мягкий, покладистый характер. Не знаю, какое впечатление она произведет на тебя, – продолжал он. – Она очень робкая, можешь себе представить, как ее встревожила идея встретиться с тобой». И с нежностью добавил: «И все-таки уверен, что она тебе понравится, ты ее полюбишь; если однажды мы поженимся, думаю, она будет проводить с тобой много времени». Вообще-то, я с недоверием отношусь к обществу, которое мне навязывают другие; но я не решилась сказать ему об этом, мне показалось, так будет невежливо. Я спросила, учится ли Марина с ним в университете. «Нет-нет, – улыбаясь, сказал он, – ей не нравится учиться, она даже диплом об окончании лицея не получила. Ей нравится ходить развлекаться с подругами, посещать кинематограф. Говорю тебе: она совсем девочка». Он сказал, что мне будет приятно познакомиться с ней. Риккардо улыбнулся мне, попросил погладить его серые брюки на завтра и вернулся к своим штудиям.

На самом деле, мне совершенно не хочется знакомиться с этой девушкой: у меня ощущение, что она мне не понравится. Я спросила себя, какой хотела бы видеть супругу моего сына, и, подумав немного, заключила: «Сильной». Вот почему, наверное, многие родители мечтают, чтобы сын женился на богатой: это ведь по сути одно и то же. Но мне кажется, необходима еще более глубокая сила, которую не способны дать даже деньги. Богатый человек боится потерять свои деньги, а этот страх – уже слабость. В сущности – хочу в этом признаться, – в Марине я не полюблю ее возраст, ее юность и то, что у нее еще есть право на ошибку, на неопытность. Я хотела бы, чтобы она была как женщины моего возраста, хотя такими их и делают те самые прожитые годы. Это несправедливо: мне бы стоило сразу же испытать симпатию к этой девушке, которая так сильно любит моего сына. Я неправа в том, что больше не принимаю во внимание любовь; скажу больше: когда я слышу это слово, ощущаю какое-то раздражение. Моя мать всегда советовала: «Не спеши выходить замуж, насладись жизнью». А я смотрела на нее в изумлении, ведь мне казалось, что выйти замуж – это как раз и есть лучший способ насладиться ей. Мне казалось, она уже старая, и я думала, что она говорит так, потому что у нее не осталось других радостей, других развлечений, помимо меня; ее брак за годы превратился в обычное монотонное сожительство. Я думала, что у меня с Микеле все сложится иначе; мы были молоды, сразу после свадьбы собирались в Венецию, нас там ждал огромный номер, выходящий на Большой канал. Моя мать часто говорила, что ей пришлось долго сражаться со своими родителями, чтобы выйти за моего отца; она была готова бежать вместе с ним, если не добьется их позволения. Я не могла всерьез поверить в ее рассказы, мысль о побеге смешила меня. Я представляла, как они встречаются ночью в купейном вагоне, она подходит, запыхавшись, приподнимая платье со шлейфом, папа ждет ее, накручивая кончики усов. Но в этой одежде, в этих движениях я воображала их уже старыми, знакомыми друг с другом и раздражительными, как сейчас. Как же трудно увидеть окружающих нас людей не такими, как те фигуры, которые они вынуждены для нас изображать.

Мне очень хотелось бы поговорить обо всем этом с Микеле; но стоит мне попробовать, я тут же, сама не зная почему, стыжусь и делаю вид, что шучу. Вчера вечером села рядом с ним, пока он читал газету, и сказала, что Риккардо собирается жениться перед тем, как поехать в Аргентину. Муж ответил, что это он напрасно, потому что мужчина, который женится, теряет свободу направлять свою жизнь, как пожелает, он загублен. Униженная, я спросила: раз так, значит, и он тоже… Но он тут же перебил меня, говоря, что наш случай – исключительный. Тогда я почти что в шутку спросила, счастлив ли он. Микеле с легким раздражением ответил: «Что за сложные вопросы! Ну да, разумеется, а как же иначе? Дети умные, здоровые. Риккардо сделает отличную карьеру в Аргентине, Мирелла уже работает, потом выйдет замуж. Чего же еще желать, мам?» Он улыбнулся мне, ласково похлопав меня по руке, и вернулся к чтению.

Я хотела сказать ему: «А как же мы с тобой, Микеле?», спросить, только ли этого мы желали, когда шли к алтарю. А потом подумала, что я неблагодарная: Микеле посвятил всю свою жизнь мне, нашим детям. Я и сама поступила так же, это верно; но для меня это кажется более естественным. Больше того: хотя иногда я думаю, что сделала больше, чем должна была, ведь я работала и ухаживала за домом и детьми, бывает и так, что мне кажется – могла бы сделать еще больше, раз я не испытываю удовлетворения. Чувствую, что не доделала, и не могу понять, что именно. Может, мое беспокойство улетучилось бы, будь я уверена в Мирелле; у Микеле не такое сильное воображение, как у меня, вот он и не переживает за нее. Он сказал, что стоит выдать ей ключи от дома, как она хочет; мне нужно сходить в мастерскую заказать дубликат, но я все еще не могу решиться. Он не задается вопросом, почему вчера вечером Мирелла так поздно погасила свет; мне же этот свет не давал уснуть, и я все ходила по дому, борясь с собой, чтобы не взяться за эту черную тетрадь, которая наводит меня на черные мысли. Я воображала ту жизнь, которую мы вели бы без детей, спрашивала себя, будет ли у нас когда-нибудь возможность совершить-таки поездку в Венецию, которая, как мне кажется, должна решить все проблемы. Как бы там ни было, после поездки лучше нам не возвращаться в этот дом. Когда ближе к вечеру я иду к родителям, меня бросает в дрожь: они сидят вместе у булькающей мазутной печи и клюют носом, тишину нарушает лишь раскатистый бой часов с маятником. Я вхожу, и внутри все время холодно; они удивляются, говорят, что у дома толстые стены и окна выходят на солнечную сторону.

17 февраля

Сегодня у меня был приятный день; может быть, потому, что после обеда я ходила к парикмахеру. Когда я выхожу от него, мне кажется, будто я помолодела; я решаю, что буду ходить каждую неделю, а потом у меня вечно нет лишнего времени, а особенно денег. И все же думаю, что, бывай я у парикмахера раз в неделю, неделя казалась бы мне прекрасней.

Воздух на улице колется. Я чувствовала себя такой радостной и бодрой, что решила извлечь из своего энтузиазма побольше пользы и пойти в контору разобрать кое-какие залежавшиеся дела. Побоялась, что оставила дома ключи, но оказалось, что автоматически бросила их в сумочку. Однако теперь я знала, что директор моей конторы ходит на работу каждую субботу, и немного засомневалась; пошла было в сторону трамвайной остановки, но затем вернулась, передумав. Конечно, директор настолько ко мне привык, что мое присутствие не должно его побеспокоить. Но в ту субботу – может, потому что нас не связывали привычные рабочие обязательства и график – он показался мне в новом свете. На самом деле, я не знаю о нем ничего, не знаю, каков он дома или среди своих друзей, в какой-нибудь гостиной. Однажды я была у него дома, когда он заболел, но все равно хотел надиктовать какие-то письма. Помню, что, войдя в его комнату, я почувствовала, что передо мной незнакомец. Мне было неловко; среди складок пижамы я видела его более светлую шею там, где обычно ее закрывает воротник. Он и сам вел себя со мной так, словно я его навещаю; у него был необычный, почти церемонный голос – тот же, что в прошлую субботу в конторе.

Я сходила купить кое-что к обеду: хочу приготовить для Клары десерт. Делая покупки, я опасалась, что в магазин случайно войдет директор. Я не решалась обернуться, мне все казалось, что он у меня за спиной и вот-вот с улыбкой спросит, что это я покупаю. Выходя, я и вовсе была уверена, что встречу его, и устыдилась, что у меня в руках столько безвкусных пакетов.

Сейчас полночь, я вынуждена ждать возвращения Миреллы: когда она уходила, я хотела дать ей ключ от парадной, который заказала для нее; но так волновалась, что перепутала и отдала ей ключ от моей конторы.

19 февраля

Вчера приходила Клара. День начался плохо из-за Миреллы. Я услышала, как она говорит по телефону с Кантони: какой-то таинственный разговор, шепот, частые односложные ответы. Тем не менее я расслышала, что она снова и снова напоминала о некоем письме и упоминала Нью-Йорк. Уверена, она тоже решила уехать, как Риккардо. Когда разговор закончился, она выглядела серьезно, погрузилась в свои мысли, и я вежливо спросила, о каком письме она говорила по телефону и почему упоминала Нью-Йорк. Она не захотела отвечать. Тогда я потеряла терпение и напомнила, что, если она хочет уехать, ей придется ждать еще год, потому что она несовершеннолетняя. Она ответила только «Не волнуйся, не об этом речь», а в ответ на мои настоятельные просьбы отрезала: «Хватит, хватит, прошу тебя, мам». Я готовила десерт для Клары, всхлипывая.

Когда Клара пришла, мне пришлось взять себя в руки, изображая раскованность, и улыбаться; но вскоре я и в самом деле успокоилась. Иногда здорово, когда дома кто-то посторонний; это заставляет нас преодолеть плохое настроение. Клара казалась мне такой юной, такой уверенной в себе и радующейся жизни, что мне становилось весело просто от взгляда на нее. Микеле и Миреллу она тоже покорила. Риккардо смотрел на нее враждебно, а позднее спросил меня, почему она красит волосы в желтый, ведь она моего возраста. На самом деле у нее светлые, золотистые волосы. Стройная, элегантная, она общалась с нами так сердечно и любезно, как будто с родственниками, которых давно не видела и у которых остановилась всего на один день в старинном провинциальном городе, где жила в детстве. Она рассказывала о себе, справлялась о нас, легкомысленно, не дожидаясь ответа, с удовольствием рассматривая и трогая нас. Я шепнула Мирелле: «Видишь, даже у себя дома можно встретить приятных, умных людей». Микеле воодушевился, вел беседу, Клара брала его под руку, рассматривая с шутливым вызовом, а тем временем спрашивала меня, как обычно: «Ты все еще влюблена в него? Не устала? Правда – ни разу не думала о другом? Да что же ты такое нашла в этом Микеле, почему ты его так любишь, никак не пойму». Смущаясь, я указывала глазами на детей. Тогда Клара сказала, смеясь: «Я шучу, Валерия, ты что, не понимаешь, что я шучу?» А потом добавила: «Хочу когда-нибудь написать сценарий о тебе, о твоей жизни: о жизни, целиком посвященной одним и тем же людям, одним и тем же чувствам. Дорогая Валерия, ведь ты права: тяжело все время оставаться молодым, это чудовищный труд. Мне хотелось бы стать бабушкой, как ей станешь ты, но у меня нет детей. Мирелла помолвлена?» Мирелла сказала, что нет, Клара погладила ее, наблюдая за ней внимательным взглядом, и заключила: «Красивая девушка, умное лицо, проницательное», – а затем завела речь о кинематографе, о сценариях, которые пишет, рассказала нам о множестве интересных вещей, которых мы не знали. Мне нравилось смотреть на Клару, и Мирелле тоже нравилось. Микеле разглядывал ее, как какой-то диковинный фрукт. Она была остроумна, курила, ела с аппетитом, как в молодости, и очень оценила десерт. И все это время рассказывала об актерах, об их привычках. Риккардо забавляли эти рассказы, но слушал он их с невольным презрением. В какой-то момент Клара упомянула о том, как мало хороших сюжетов. Тогда Микеле сказал, что у него есть находка для сценария, оригинальная находка. «Так напишите его», – воодушевленно откликнулась Клара, накладывая себе еще немного десерта: «Набросайте его, словно рассказываете мне. С хорошим сюжетом можно миллионы заработать». Я тоже подбивала его: «Действительно, напиши его, Микеле, кто знает». Клара сказала, что сама покажет его своему другу-продюсеру: «Напишите его, Микеле, и принесите мне». Он спросил: «Когда?» «Когда будет готов». Микеле поколебался минутку, а потом сказал, что он уже готов.

Клара легонько подскочила от удивления, чуть ли не от раздражения: может, испугалась, что слишком много наобещала, уверенная, что Микеле не всерьез. Дети ничего не сказали, просто продолжали есть. Я едва слышным голосом спросила: «Вот как, молодец, а когда ты его написал, Микеле?» Он отнекивался, колеблясь между желанием убедить меня, что это незначительный пустяк, который он написал, чтобы убить время, и страхом раньше времени свести на нет заинтересованность Клары. «Когда же ты его написал?» – настаивала я, охваченная любопытством. «Когда? – повторил он. – Боже, сам не знаю, бывало, что я оставался на работе один, а дел было немного. По субботам после обеда, к примеру».

Микеле и Клара договорились о встрече на следующей неделе. Микеле пойдет к ней, чтобы прочесть свой сценарий. Клара рассказывала о каком-то другом, который несколько дней назад продали за десять миллионов. «Видишь, мам? – сказал Микеле, поворачиваясь ко мне. – Это было бы целое состояние». Странно: все, кто меня окружает, пытаясь убедить меня в своих доводах и своих правах, приводят финансовые соображения. Может, они считают, что я чувствительна только к таким аргументам; но, пытаясь быть объективной, я замечаю, что и сама веду себя так же. Вот и вчера, когда Клара из вежливости поинтересовалась моей работой, я сразу же рассказала ей о нашем дурном экономическом положении. Вообще-то, тем самым я заодно хотела оправдаться за плачевное состояние нашего дома, где кое-какая ценная мебель и картины, подаренные нам на свадьбу, контрастируют – более очевидным образом, как мне кажется, когда приходят посторонние, – с бедностью всего того, что с тех пор надлежало бы обновить. Микеле шутливо прервал меня, словно упомянутые лишения – какая-то моя выдумка.

Когда Клара ушла, он снова попрекнул меня за эти слова, и дети поддержали его. Потом они вышли, и мы остались одни. Я спросила его про сценарий, и он сказал, что написал его так же, как не раз покупал лотерейные билеты. «Нужно пытаться что-то сделать, – сказал он, – мы не должны мириться с мыслью, что так и останемся в этой нищете, в этом убожестве, до конца наших дней». Я спросила, о чем речь в сценарии, и он ответил уклончиво, сказав, что публике больше всего нравятся истории любви. На мгновение я почувствовала соблазн рассказать ему про тетрадь, но та настойчивость, с которой он подчеркивал экономическую сторону своего поступка, не давала мне это сделать, поскольку я не могла сослаться на такое же оправдание. Тем не менее я чувствовала радость, ему тоже было радостно, он обнимал меня рукой за плечи. «Стоило бы побольше общаться с людьми, – говорил он, – вот сегодня Клара очень кстати пришла». Мы решили, что если Микеле продаст сценарий, мы немного потратимся на дом, я призналась, что хотела бы поехать в Венецию. Он объявил, что если этот понравится, у него в голове уже есть еще один. «Тогда ты мог бы уйти из банка», – робко предложила я. Он признал, что был бы этому рад, ведь даже на новой должности в банке он был не так доволен, как надеялся. После ужина мы продолжили говорить обо всем этом до поздней ночи.