Текст книги "Избранные произведения. Том 3. Между-Мир: Между-Мир. Внутри себя"

Автор книги: Алан Дин Фостер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Хансен бросился прочь из купола, также поступили Кохома, Логан и большинство других сотрудников. Наверху остался один Карбок со своими людьми. Он поносил их за неисполнительность и неумелость. Ему даже в голову не пришло, что газовые баллоны плавунов состояли из отдельных отсеков. И уж откуда ему было знать, как быстро эти отсеки восстанавливаются и заполняются свежим газом, вырабатываемым в только что регенерировавших стенках клеток. Карбок отказывался признать бессилие, в данном случае, лазерных пушек, которыми запросто можно сбить челнок или большой самолет. Он отказывался расписаться в собственной беспомощности даже тогда, когда мощный многократно усиленный световой луч, пущенный третьим плавуном, ударил в купол, расплавил твердый плексовый сплав, расплавил собственно пушки, расплавил или сжег опоры, стулья, покрытия пола, инструменты.

То, что он проиграл, Карбок понял только в последние минуты, сгорая вместе с последней пушкой и ее расчетом.

Рассвирепевшие плавуны-фотоиды не улетали еще полчаса. Они плавали туда-сюда вдоль станции, они продолжали играючи посылать световую энергию в ее развалины еще долго после того, как последний жалкий красный лучик возник из дымящихся руин. Наконец они устали. Что бы у них там ни было вместо мозгов, но оно насытилось.

Фотоиды оставили станцию как оспой испещренную пробоинами, охваченную изнутри пожаром и отплыли к югу, откуда собственно и появились.

– А теперь пойдем и кончим их, – прорычал Лостинг.

– Погоди, – успокоил его Борн. – Там кто-нибудь мог остаться. Давай подождем, пока огонь закончит работу фотоидов и умрет солнце.

Как это зачастую случалось, ночной дождь начался в этот день еще до наступления темноты. Поэтому, когда они вошли в разоренный остов станции, то не нуждались ни в каком освещении. Отовсюду струилась вода. Капли шипели и испарялись, попадая на перегретый металл. Местами под ударами фотоидов оплавились стены коридора. Остывающий металл потрескивал и коробился. Во внешний коридор охотники вошли с заряженными снаффлерами наготове, хотя ни тот ни другой не ожидали обнаружить среди этих дымящихся развалин что-нибудь живое.

– Даже необходимая смерть неприятна, печальна, – заметил Борн, морщась от всепроникающего запаха обгорелой плоти. – Это не то место, где стоит долго задерживаться.

Лостинг согласился и указал вдоль прохода, огибающего станцию.

– Я пойду в эту сторону, а ты в ту. Встретимся на том конце. Чем быстрее мы с этим покончим и отправимся домой, тем будет лучше.

Борн согласно кивнул и пошел в свою сторону. Лостинг дождался, пока тот исчезнет из виду, и пошел за Джелливаном.

Трупов попадалось много. Большинство было похоронено под обломками или оплавившимся металлом, либо сгорело практически дотла. Лостинг оценивал урон, который способны нанести фотоиды. А ведь ему довелось наблюдать как любопытный фотоид потрогал щупальцем толщиной с дерево спящего охотника, после чего оставил его досматривать сны и дружелюбно отправился дальше. Другой же раз ему довелось видеть, как обычно миролюбивый гигант пришел в ярость, когда испуганный даевердон оттяпал ему полщупальца. Фотоид незамедлительно разнес в щепки всю верхнюю часть дерева, на котором жил хищник, после чего поймал и зажарил напавшего.

И все-таки, до чего же ему хотелось, чтобы был какой-то иной выход. Они обследовали то, что раньше было дальним концом помещения для скаммеров. Быстрые разведывательные диски теперь трудно было узнать. У большинства прозрачные купола были разрушены, а изящные корпуса превратились в растекшиеся по полу металлические лужи. Вместе с ними расплавились останки двух великанов. Они так и сидели в круглой кабине и кости их белели на фоне металла.

Если бы великаны не сопротивлялись так долго, фотоиды, скорее всего, быстро бы устали и уплыли в сторону своих южных гнездовий. А вместо этого перепуганные неуклюжие великаны сражались до последнего, хотя их красные лучи оказались до смешного бессильны против нервной системы прозрачных фотоидов.

Неожиданно Джелливан зарычал и прыгнул вперед. Фуркот учуял запах, но слишком поздно. Запах гари забивал все остальные. В верхней точке прыжка красный луч ударил его точно между глаз, и он безмолвно бесформенной кучей рухнул на пол. Лостинг вскинул снаффлер и выстрелил прежде, чем фуркот упал. Раздался характерный мягкий «пшик» лопающегося семени. В темноте неподалеку кто-то вскрикнул, и наступила тишина.

Из-за погнутой, вздыбленной секции пола возникла пошатывающаяся фигура. Это была Логан. Уронив пистолет, она обеими руками пыталась вырвать шип джакари из своей правой груди. На ее рубашке стало расползаться небольшое пятнышко крови. Она тупо уставилась на Лостинга. Охотник перезарядил трубку.

И тут второй луч ударил его сбоку, прошил кожу, кости, нервы, внутренние органы. Обычно шока от столь сильных повреждений бывает достаточно, чтобы убить на месте. Лостинг, однако, не был обычным человеком. Он упал на колени и медленно завалился налево. Он был все еще жив и обеими руками схватился за правый бок. Снаффлер со стуком упал на влажный металлический пол.

Логан удалось сделать пару заплетающихся шагов вперед, и она попыталась что-то сказать скорчившемуся на полу телу. Губы и язык ее двигались, но звуков не получалось. Потом глаза ее затуманились под действием мощного нервного яда, и она упала как подкошенное дерево. Женщина лежала совершенно неподвижно, будто сломанная кукла. Одна рука была неестественно изогнута.

Из неосвещенного тоннеля неподалеку осторожно вышли две фигуры. Кохома подошел к неподвижному телу Логан и встал рядом с ней на колени. Хансен же, едва взглянув на нее, направился к Лостингу. За ним, не нащупав пульса, зло выругался пилот-разведчик.

– Добрался он-таки до тебя, бедная Тими.

Начальник станции приближался к Лостингу, не сводя с него пистолета. В темноте наполненного смертью коридора громко разносилось дыхание охотника. Хансен лишился значительной части своей одежды и всех бюрократических замашек, он тяжело дышал.

– Прежде, чем я убью тебя, Лостинг, скажи – зачем?

– Борн был прав, – тяжело выдавил охотник. С поврежденного бока полное онемение начинало распространяться по всему его телу, заволакивать сознание. – Он же говорил тебе… Вы берете, не давая… Берете без спроса… Берете чужое и не возвращаете… Вы не эмфолите наш мир.

– Это не ваш мир, Лостинг, – устало сказал Хансен.

Кохома внезапно задумался над чем-то. По крайней мере, так показалось, потому что он начал бормотать об эмпатической фолиации и насильственной эволюции.

– Просто ты не хочешь этого признать, очень плохо. – Хансен обернулся и окликнул. – Марта, Афеллоу, проверьте его животное.

Из бокового прохода появились мужчина и женщина. У него был мачете, у нее пистолет, чтобы лишний раз не рисковать, женщина выпустила еще один заряд в голову фуркота. Но Джелливан и так был мертв, мертвее не бывает.

– Да будь оно все трижды проклято, – вдруг взревел Хансен. В нем наконец слилось воедино гнев и отчаяние. – Бессмысленно! Ведь все это бессмысленно! – И он жестом обвел все вокруг, после чего снова обратился к Лостингу. И голос его был полон горя от сознания понесенных потерь.

– Неужели ты не видишь, вы нас не остановили. У меня осталось четверо, – он глянул на неподвижное тело Логан. – Нет. Трое.

Каждое слово давалось Лостингу ценой острой, адской боли, пронзавшей все тело. И с каждым новым словом он поражался тому, что ему все-таки удавалось его произнести.

– Вы все… мертвы. Все ваши… небесные лодки… разрушены. Большой челнок… тоже. И оружие ваше… умерло. И ваши стены… и сети… Грозоход… их всех убил… А теперь лес… доберется… до вас.

На лице Хансена проступила жалость.

– Нет, Лостинг. Вы предприняли хорошую попытку и она вам почти удалась. Но у нас полно еды, а вода здесь льется с неба целую ночь. Я знаю, как быстро растет эта крона, и может случиться, что она полностью закроет станцию, прежде, чем прилетит спасательный корабль. Ты совершенно прав. Наш челнок не может больше летать, но все его внутренние системы проверены, и они функционируют, включая средства связи. Эти пузыри с призмами вряд ли еще раз вернутся. И навряд ли на нас нападет кто-нибудь еще, способный разрушить корпус корабля. Да, этот лес может похоронить нас под водопадом зелени, но наши сигналы бедствия все равно будут приниматься. Некоторым людям вы доставили массу неприятностей и хлопот. Они, конечно, не порадуются, но они заново отстроят эту станцию, заново отстроят все и начнут все сначала. И все ради эликсира бессмертия. Ты даже представить себе не можешь, на что пойдут люди, чтобы добыть его. И мы не повторим прежних ошибок, но в другом полушарии этой планеты, подальше от вашего племени. И у новой станции будут воздушные патрули, оружия будет в три раза больше. И к тому же работающая автономно энергетическая система. Пространства мы расчистим в четыре раза шире и в два раза глубже. Нет, прошлых ошибок мы не повторим. Ты храбрый человек, Лостинг, но ты проиграл. Какая жалость. И почему нам было не подружиться.

– Осквернили… мгл, – прошептал Лостинг.

Хансен склонился пониже, по-прежнему не сводя с охотника дула пистолета.

– Что ты сказал, я не расслышал?

– Дай вам… волю… вы бы все… украли, – прохрипел охотник, – даже… человеческую душу, даже… запах цветка.

Хансен медленно и грустно покачал головой.

– Не понимаю я тебя, Лостинг, и вообще не знаю, смогли бы мы друг друга понять.

Так он и качал головой, когда джакари, выпущенная из снаффлера Борна, вонзилась ему в шею.

Кончилось все мгновенно. Руума-Хум завалил парочку, склонившуюся над трупом Джелливана, а топор Борна остановил Кохому, прежде чем великан успел поднять пистолет. Поверженных великанов охотник искромсал, пожалуй, даже мельче, чем это было необходимо. Кровь, вытекавшая из их искромсанных тел, иссякла раньше, нежели его ярость.

Измученный и опустошенный он подошел и склонился над трупом того, кто был для него самым ненавистным человеком в мире. Руума-Хум стоял рядом с Джелливаном и обнюхивал его. Но никакой надежды для павшего фуркота не было. Они были очень хорошо сложены, но все равно были уязвимы. Луч, выпущенный рукой Логан, прошел сквозь мозг. Тонкая темно-зеленая струйка сочилась из небольшой ранки на лбу и пачкала светло-зеленый мех. Лицо поверженного охотника было искажено болью, вовсе не физической.

– Не везет… Лостингу… не везет… Ты всегда… выигрываешь… Борн. Всегда… Борн впереди… Лостинга… на слово… на поступок… Несправедливо… несправедливо. Так много смерти… Зачем?.. Зачем?..

– Ты знаешь зачем, – неуклюже пробормотал Борн. – Ведь это болезнь. Новый паразит пришел в мир, напал на нас. Чтобы вырезать его… он убил бы Дом. А ты спас Дом, охотник, – голос его надломился. – Я люблю тебя, брат.

Борн опустился рядом и предался печальным образам, в то время, как Руума-Хум уселся на задние лапы и горевал вместе с плачущим небом. Так они и просидели, пока не пришел новый день и вместе с ним свет. Когда Борн с Руума-Хумом пустились в обратный путь, первая волна никем не обижаемых кабблов, вьюнов и воздушных корней успела сгладить совсем еще недавно острые края вырубки.

Два тела, человека и фуркота, были надежно закреплены на спине Руума-Хума. Конечно, тащить на себе всю дорогу до дома такую ношу было нелепо, но ни Борну, ни Руума-Хуму и в голову не пришло, что можно вернуться без них. Борн хорошо запомнил последние слова Хансена-вождя, когда он подкрался уже достаточно близко, чтобы убить его, произнесенные той последней ночью под дождем. Слова эти были ложью. Едва ли великаны осмелятся построить новую станцию где бы то ни было в Мире. По крайней мере не теперь, после того, как вся их работа была поглощена целиком, без остатка, безмолвно, необъяснимо. А если даже и попытаются, то здесь они не найдут тех наростов, которые ищут. Им даже не удастся установить свое легкое оружие и доставить металлы. Племя проследит за этим. И другие племена будут предупреждены. Весть о них разнесется.

Брайтли Гоу, которая увидела их первой, поприветствовала по возвращении, когда они еле живые от усталости и изнеможения ввалились в поселок. Но она недолго пробыла с ними после того, как увидела тело Лостинга. К своему удивлению, Борн понял, что ему это все равно. После этого он спал два дня, а Руума-Хум на день дольше.

Вся история была рассказана Совету.

– Мы сделаем все, чтобы они не пришли. Мы не позволим им больше напустить свою болезнь на Мир, – объявил Сэнд, когда повествование было окончено.

Ридер и Джордан согласились.

Теперь осталось сделать последнее. В последующую ночь люди взяли факелы и вместе с детьми отправились в лес с телами Лостинга и Джелливана. Для этого они отыскали величайшее дерево из Тех, Кто Хранит, самое высокое, самое старое, самое сильное. Дерево это было последним пристанищем для самых чтимых из вернувшихся домой. Презрев великую опасность, исходящую от полночных небесных демонов и разбойных обитателей крон, процессия взошла на Первый Уровень. Пропели торжественную песнь, и слова в этот раз выходили печальнее, чем раньше. После этого тела обработали маслами и травами и бок о бок положили в дупло. Сверху их прикрыли гумусом, восстановили органический покров. Лостингу понравилась бы хвала, которую вознесли ему. Долго говорили и превозносили его бесстрашие и искусство охотника, силу и твердость характера. Говорили все, собратья охотники, Сэнд, Джойла и Борн, больше всех Борн. Он говорил так долго, что его пришлось остановить. Все было кончено.

Церемония завершилась. Мужчины и женщины в сопровождении детей стали спускаться по спирали вниз к Дому. По обе стороны от них шли молчаливые фуркоты. А могучее То, Кто Хранит, возвышалось до самых плачущих облаков. И вот уже во всепоглощающей темной зелени исчез огонек последнего факела, остался только темный лес, зеленый и безродный. Кто знает, что за мысли родятся в этих малахитовых глубинах?

Через два дня у основания Тех, Кто Хранит созрел бутон, лопнула его тугая кожица и оттуда показалось изумрудное существо, тянущееся всей своей влажной шелковистой шерсткой к слабым лучикам света. Моргнули и открылись три крошечных глазика и маленькие клычки показались у уголков все еще мокрого, ни разу не открывавшегося рта. А потом крошка зевнул и принялся охорашиваться. Сопротивляясь и извиваясь, оторвались от раскрывшегося бутона последние зеленые корешки и тут же, превратившись в мех, улеглись на спине, впитывая солнечные лучи. В крошечном тельце начался процесс фотосинтеза. Мурлыкая от радости встречи с необъятным миром, крошка фуркот огляделся и увидел яркие глаза, глядящие на него из дневного полумрака.

– Я – Руума-Хум, – заявило то разумное, что скрывалось за этими глазами. Пойдем со мной к братьям и к людям.

Совсем еще слабенький, но с каждым шагом обретающий уверенность фуркотенок пошел вслед за старшим по направлению к свету. Далеко-далеко вверху новорожденный младенец припал к груди матери.

При последнем вторжении, вызванном похоронами Лостинга, в глубинах величайших из Тех, Кто Хранит проснулись силы. Дерево отозвалось и обволокло два тела густым древесным соком, чтобы оградить и охранить уязвимые органические ткани. Сок быстро затвердел, образовав непроницаемый барьер, сквозь который не могли уже пробраться ни бактерии, ни тли. В одной из верхних ветвей потекли и заработали соки смолы и странные жидкости. Они растворяли и добавляли, воссоздавали и сохраняли, оживляли и перерождали. Мельчайшие частицы вновь пришедших перетекали к новому дополнению из других ветвей, растворялись и вымывались кости, плоть и бесполезные органы, все это исчезало и на их месте образовывалась сеть из терпеливых темных волокон, древесных нейронов. И прежние нервные окончания человека и фуркота подсоединялись к этой обширной сети. Новые питательные вещества стали поддерживать подвергнувшуюся метаморфозе клеточную структуру. Процесс вживления Лостинга и Джелливана в душу и разум Тех, Кто Хранит, занял целую вечность и вообще ничего не занял. Мир леса работает неустанно, движутся соки, создаются новые вещества, в новую область поступают стимуляторы. И вот реакция произошла. Лостинг и Джелливан стали чем-то большим, стали великими. Они стали частью общего разума Тех, Кто Хранит, который в свою очередь не больше, чем одна-единственная доля огромного, великого мозга леса, ибо лес владычествовал над Миром без имени. Он изменялся, он развивался и рос, он умножал сам себя. И когда Мира достигли первые люди, он понял, что они сулят и чем угрожают. Лесу хватило силы и упругости, плодовитости и разнообразия. И вот теперь он прибавляет к своему разуму медленно, терпеливо, так, как умеют только растения.

Лостинг, чувствуя, как растворяется последний след ненужной теперь индивидуальности, чувствуя, как он сливается с великим разумом, образованным десятками людей и множеством Тех, Кто Хранит, и все это прошито и связано неисчислимыми сознаниями рождающихся от дерева фуркотов, возликовал.

– Нет, Борн, не ты выиграл, – победоносно воскликнул он, и величие поглотило его. Уже исчезла и зависть и все другие чувства, поскольку он стал частью великого целого. И все человеческие настроения и эмоции отпали, как мертвый кокон. Разум леса стал еще чуточку больше, и скоро он придет к завершению замысла. И тогда ни люди, ни кто другой не смогут вот так прийти и убивать и рубить безнаказанно. А потом, со временем, он перекинется через пустое пространство, которое он теперь уже начал смутно ощущать.

В лесу Борн эмфолил вместе со свежепробившимся зеленым росточком, и вместе с ним улыбнулся тому, какой хороший день. Он взглянул на любимое свое странное небо и даже не понял, как далеко он смотрит.

Вселенная, берегись ребенка в зеленом!

Внутри себя

1

Это не Бог, в тысячный раз говорил себе Мартин Ористано, приближаясь к машине, это только инструмент, орудие, предназначенное служить человеку.

Никогда еще он не был так тесно связан с машиной за последние сорок лет жизни. Являясь старшим программистом и оператором уже целое десятилетие, Мартин все еще не мог подавлять в себе трепет и страх, входя в офис. Обманчиво простая клавиатура ждала его прикосновений, команд. Двойные видеодатчики поймали стереооптическое изображение Ористано. В инфракрасном излучении он воспринимался как тепловой поток. В комплексе имелось множество входных устройств, но только через одно можно было связаться напрямую с логическим центром. Только несколько человек знали код и имели доступ к новейшей клавиатуре. Очень немногие считались благонадежными и имели разрешение на вход в это помещение, что являлось большой привилегией. Главным образом поэтому Мартин Ористано, стал известен широким кругам. Его опасались больше, чем Президентов, Премьеров и Верховных руководителей, правивших народами.

Конечно, Президенты и Премьеры мало что могли сделать и служили лишь шахматными фигурами для правительств, как это происходило в течение многих сотен лет с королями и королевами Англии. Талант администратора такого рода больше не требовался.

Коллигатар очень внимательно относился к таким деталям. Очень добрый, совершенно безразличный к политическим страстям, неподкупный, но в то же время, сочувствующий, способный на сострадание, он мог выносить основные административные решения, свободные от пагубного влияния ненависти и старых обид. Он не руководил, а только предлагал. Его предложения не имели силы закона. Не должны были носить.

Общество больше не жило в страхе перед своими вождями. С того момента, когда оно стало совершенным, Коллигатар освободил его строителей от этого и от многих других страхов. Однако, было вполне естественным, что некоторые боялись силы, заключенной в машине, и тех, кто следил за ее функционированием.

Таким образом Мартин Ористано знал почему его боялись. Это беспокоило его время от времени, поскольку он являлся одним из самых мягких и умных людей.

Мартин должен был быть таким. Никто другой не мог занять пост старшего программиста, какими бы огромными техническими способностями он не обладал. Перед назначением в течение одиннадцати лет Мартин подвергался психологическим тестам, которые были в сотни раз труднее, чем любые уже сданные им технические экзамены. Власти не имели возможности повлиять на занявшего один из самых важных гражданских постов, хотя и сам Коллигатар был сконструирован с защитой от ошибок и от вмешательства человека, движимого злыми или чисто личными побуждениями.

Поэтому Мартин ловил на себе косые взгляды во время каждого своего появления на публике. Они приходили с ближайшей территории. Пусть люди лучше боятся его, простого человека, чем машину.

Река Реус охлаждала Коллигатар и его поддерживающие устройства. Водный поток из озера Люцерн обеспечивал питание. К югу от сооружения вздымались в небо громадный массив ослепительно блестящих Альп и высочайший горный кряж под названием Тоди. На Юго-Западе Бернес Оберланд гнездился в Юнгфрау на четырехстах метрах над уровнем моря.

Основная часть Коллигатара находилась глубоко внизу под мощным гранитным склоном горы Юриростока, скромной, но производящей глубокое впечатление вершиной.

Стоя в носовой кабине катера и глядя на поверхность озера, Мартин поежился, но от чего-то более прозаичного, чем благоговейный страх.

Был ранний октябрь. Скоро большая часть Швейцарии покроется альпийским снегом. А Мартин будет вынужден переехать из большого, комфортабельного дома в Люцерне на зимние квартиры, расположенные глубоко в горе.

Несколько пассажиров бросили быстрые взгляды на массивную фигуру, застывшую около иллюминатора. Многие знали, кем был этот человек. Семидесятилетний, угловатый как в юности, с седыми волосами, зачесанными назад больше для удобства, чем ради моды, он оставался узнаваемым и в профиль и в фас.

Угловатость досталась ему по наследству. Все, даже жена Марта, утверждали, что он слишком мало ел, чтобы помочь своему телу справиться с ежедневными стрессами. Мартин не мог обмануть их объяснениями, что давно адаптировался к этим стрессам и что считает еду в лучшем случае монотонным действием. Такая адаптация являлась одной из причин его назначения старшим программистом.

На самом деле этот титул назывался не совсем правильно. Мартин почти не занимался программированием. Больше подошло бы название «старшая сиделка», подумал он, сняв пальто и пиджак и повесив их на древнюю вешалку из дуба, стоящую за дверью.

Мое отношение к этому офису, решил Мартин, такое же, как к предыдущему, но нужно нечто большее. Для прессы, по крайней мере. Коллигатар и обслуживающие его люди всегда беспокоились о реакции средств массовой информации. Это продолжалось даже теперь, когда основной страх перед возможностями машины рассеялся.

Определенно, офис не производил особого впечатления. Здесь было много растений – забота Анны. Секретарша Мартина имела в этом большие способности и могла бы вырастить тропическую орхидею в снегу. Потом здесь было огромное количество сов – большая керамическая с желтыми глазами, каменная, бумажная, которую внучка Мартина сделала в школе. Несколько сов было взято также из коллекции его жены. Ористано не мог отказаться от подарков любимой женщины. Репортеры, которым посчастливилось проникнуть в этот кабинет, принимали птиц за символы жизненной позиции Мартина. Они очень расстроились бы, узнав, что на самом деле старший программист больше любил аистов.

Офис должен быть чем-то большим, чем-нибудь представляющим электронное чудо, которое гудело глубоко в горах. Возможно, длинный тоннель с иллюминаторами высотой в несколько дюжин метров и с бесконечными рядами ярких, мигающих огней. Это произвело бы впечатление на зрителей.

Но ничего похожего здесь не было. Только мягкий ковер под ногами, приглушенный свет и станция с рядами видеоэкранов и клавиатурой.

Комплекс состоял из множества одинаково обставленных комнат и мало чем отличавшихся от кабинета Мартина. На двери висела табличка, а в коридоре дежурили незаметные охранники. Для большого количества охраны необходимости не было. Труднопроходимые пояса безопасности находились снаружи горы.

Мартин сказал: «Гутен таг», нажав на кнопку и начиная утреннюю работу. Голосовой датчик проверил образец его голоса и мгновенно опознал хозяина. Это была часть маленького модуля, который тем не менее периферийно соединялся с самим Коллигатаром, как каждая, даже самая крошечная деталь внутри горы. Такие связи создавали интересные контрасты: Коллигатар с поразительной точностью мог предсказать подземные толчки в Китае и число метеоритов, которые должны были вспыхнуть над Карпатами на следующей неделе.

И еще он мог сварить чашку хорошего кофе.

– Что хотели бы вы сегодня на завтрак, сэр? – Низкий голос модуля был не таким ровным, как искусственный голос логического центра Коллигатара. Однако, это говорила часть машины.

– Баварский кофе, – ответил Ористано, присаживаясь. Он уже позавтракал дома.

Машина могла великолепно обеспечить его едой. Некоторые техники остались бы жить внутри комплекса на весь год, наслаждаясь тем, как Коллигатар выполняет любое их пожелание, но существовали законы, запрещающие такое, хотя и добровольное заключение.

Люди нуждались в реальном мире, хотели они жить в нем или нет.

Мартин вздохнул, откинулся в кресле и прислушался к звуку струйки кофе, стекающей в кружку в нише справа. Он расслабился и стал с удовольствием смотреть на огромный голографический экран. Из-за него помещение казалось загроможденным оборудованием, но Ористано настоял на том, чтобы экран установили.

Ощущение глубины воспроизводилось прекрасно, когда изображение медленно перемещалось слева направо. За полчаса произошел поворот на 360 градусов, и движение началось сначала. Ористано никогда не уставал от этого зрелища, и никогда не менял изображение, хотя из своего офиса имел доступ к тысячам разных сцен.

На голографическом экране был пляж Парижа, берег бухты Полинезийского острова Хуахине. Пальмовые деревья, голубое небо, полуразрушенные кратеры вулканов, белый песок и прозрачная вода, сверкающая, резко контрастирующая с предзимним пейзажем на берегу. Иногда появлялись медленно плывущие скат или акула.

Мартин неохотно повернулся посмотреть на список, появившийся на центральном мониторе. Советское правительство запрашивало параметры выращивания ржи для района нового, Узбекистана. В деле было задействовано несколько гибридов семян и специалисты, как обычно, спорили до хрипоты, какой из них лучше.

Решение данного вопроса требовало детального сравнения последних анализов почвы района, разновидностей насекомых и возможности наводнений; предсказаний погоды на ближайшие полгода; информации о психологическом состоянии как каждого колхозника, так и каждого частного фермера; сведений о состоянии техники и запасных частей; плюс несколько тысяч факторов, включая огромное множество тех, которые на первый взгляд не имели никакого отношения к делу.

Ористано принял запрос с привычным одобрением. Коллигатару требовалось меньше пяти минут, чтобы провести анализ задачи. Конечно, он не мог приказать Советскому правительству твердо придерживаться этого решения. Это было просто предложение.

Прозвучало длинное обращение Департамента Безопасности Соединенных Штатов. Несколько озабоченных генералов представили новую статистику, показывающую увеличение ядерного вооружения Советов. Коллигатар спокойно проверил данные и выдал тысячу графиков, опровергающих обвинение. Он внимательно следил за арсеналом 5 супер держав. Подозрения генералов США, Советского Союза, Латино-Американского Союза и Великого Восточно-Азиатского содружества обеспечивали военных работой. Люди все еще чувствовали необходимость содержать армии, чтобы следить друг за другом. Коллигатар ухитрялся справляться с этими приступами паранойи.

Кофе для Мартина был готов, великолепный, как всегда. Микропроцессор отлично знал его вкусы. Мартин начал медленно пить, одновременно просматривая строчки информации.

ЮАР и Восточно-Африканская Федерация опять повздорили. На этот раз из-за новых границ, которые разделяли то, что когда-то было португальской колонией Мозамбик. В последние десятилетия такие споры могли решаться Мировым Судом. Теперь же все вопросы от посевов ржи до положения белых медведей на Аляске решал Коллигатар. Ему требовалось принять решение, которое удовлетворило бы обе стороны… по крайней мере на этой неделе.

Затем появится новое требование или вызов, и Коллигатар будет вынужден рассматривать каждую деталь ситуации, начиная с завоеваний зулусов, и выносить совершенно новое решение, настолько часто и вежливо, насколько требует проблема. Такая игра держала многих политиков при деле.

Пришло также сообщение от жены Мартина, которая напоминала ему, что они собирались пообедать с той милой молодой парой из Турина на следующей неделе. Ористано сдвинул брови, пытаясь представить лицо нового итальянского посла в Европейском экономическом сообществе. Оно, как-будто ускользало из его памяти, но он запомнил жену посла, которая была одета более соблазнительно, чем подобало женщине ее положения.

Ористано обрадовался предстоящей прогулке. Образ сердитого, вечно бормочущего техника, жертвующего своей человеческой природой ради машины, не для него. Он любил беседу, вкусную еду и вино. Мартин не устыдился и с восхищением взглянуть на молоденькую жену дипломата, в то время как Марта наблюдала за ним и посмеивалась над его самонадеянностью.

Самой популярной шуткой в комплексе недавно стал факт, что за первые шесть недель работы новый итальянский посол засвидетельствовал свое почтение не одному, а двум папам – одному в Риме, другому в Люцерне. Разве не принимал Ористано слово прямо от электронного божества?

Неправда, терпеливо поправлял шутников Мартин. Бог приказывал, а Коллигатар только предлагал.

Он закончил просмотр информации на мониторе и не увидел больше ничего, заслуживающего внимания. О, опять это дело о правах на рыбную ловлю в Эгейском море. Эти сумасшедшие албанцы! Мартин представил, есть ли где-нибудь люди, которым ничего не нужно от Коллигатара?

Не было сомнения, что аргумент албанцев будет отвергнут снова, но его присутствие в файле раздражало Ористано. Кто-то должен был перехватить этот запрос на нижнем уровне. Мартин переправил его Бургессу.

Он стряхнул пыль со своей рубашки. На ней были четыре кармана и еще шесть на брюках. И все они оказались заполненными. Ористано делал записи. Заметки на бумаге являлись анахронизмом в электронном мире, но Мартин лелеял свои капризы.