Текст книги "О, я от призраков больна"
Автор книги: Алан Брэдли
Жанр:
Прочие детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
10
Пять тридцать. Начали прибывать жители Бишоп-Лейси. Первыми оказались две мисс Паддок, Лавиния и Аврелия, хозяйки чайного магазинчика Святого Николая.
Невероятно, эти две скрипучие развалины прошли милю по глубоким снежным заносам, и теперь их круглые лица горели красным огнем.
– Мы не хотели опаздывать, поэтому вышли рано, – сказала мисс Лавиния, одобрительно рассматривая разукрашенный вестибюль. – Очень, очень шикарно, не так ли, Аврелия?
Я знала, что они оценивают ситуацию и разнюхивают возможности, пригласят ли их выступить. Обе мисс Паддок с давних пор умудрялись внедряться во все публичные представления в Бишоп-Лейси, и я знала, что в этот самый момент где-то в глубинах ридикюля мисс Лавинии притаились ноты «Последней атаки Наполеона», «Бендермееровского ручья» и «Энни Лори», [26]26
Внимательный читатель наверняка помнит, что «Последняя атака Наполеона» Эдвина Эллиса и «Бендермееровский ручей» Томаса Мура – это произведения, которыми обе мисс Паддок мучают жителей Бишоп-Лейси на каждом общественном мероприятии. Мы видим, что за последнее время они сумели обогатить свой унылый репертуар старой шотландской песней «Энни Лори» на стихи Уильяма Дугласа (1672–1748), в которой автор рассказывает о своей несчастной любви к некоей Энни Лори, отец которой воспрепятствовал их женитьбе не то в силу молодости невесты, не то в силу якобинских взглядов соискателя. Дуглас быстро утешился, найдя себе другую жену, что не помешало написать ему эти стихи, а сто лет спустя леди Алисия Скотт положила их на музыку.
[Закрыть]и это как минимум.
– Еще полтора часа, – сказала я. – Но вы, пожалуйста, садитесь. Могу я взять ваши пальто?
Поскольку Доггер вышел из строя, я решила взять на себя обязанности швейцара. Я наверняка достаточно попрактиковалась в течение дня! Отец, разумеется, придет в ярость, но я знала, что он поблагодарит меня, когда наконец поймет. Что ж, или не поблагодарит, но по крайней мере избавит меня от очередной трехчасовой лекции.
Но пока что отца нигде не было видно. Как будто после получения платы за пользование Букшоу его обязательства исчерпывались. Или, быть может, ему стыдно показать лицо?
Съемочная группа делала последние приготовления на импровизированной сцене, регулируя свет и переставляя высокие корзины со свежими цветами по бокам воображаемого дворика, когда зазвонили в дверь.
Кутаясь в свитер, я открыла дверь и обнаружила себя почти нос к носу с незнакомцем. Он был одет в шинель цвета хаки без знаков различия, по которым я смогла бы определить, какой армией она произведена.
Невысокий, веснушчатый, он жевал резинку так, как лошадь яблоко.
– Это Букшоу? – поинтересовался он.
Я признала, что да.
– Я Карл, – сказал он. – Скажи старшей сестре, что я тут.
Карл? Старшая сестра?
Конечно же! Это Карл из Сент-Луиса, Миссури, Карл, американец, подаривший Фели жевательную резинку, которую я стащила из ее ящика для белья, Карл, сказавший ей, что она вылитая Элизабет Тейлор в «Национальном бархате», Карл, научивший ее правильно писать слово «Миссисипи».
Есть американцы, вспомнила я, делившие аэродром с эскадроном «спитфайров» в Литкоте, несколько человек, как Дитер, решившие остаться в Англии после окончания войны, и Карл, должно быть, один из них.
Он держал небольшой сверток, почти невидимый под переплетениями зеленых ленточек с бело-красными леденцами-украшениями.
– «Кэмел»? – спросил он, демонстрируя пачку сигарет и одновременно ловко открывая ее большим пальцем, как фокусник.
– Нет, спасибо, – ответила я. – Отец не разрешает курить в доме.
– Не разрешает, да? Что ж, тогда я придержу огонь для фокусов. Скажи Офелии, что здесь Карл Пендрака и что он готов буги-вуги!
Господи боже!
Карл профланировал мимо меня в вестибюль.
– Ого, – сказал он. – Какое шикарное местечко! Как будто тут фильм снимают, я прав? Знаешь что? Я один раз видел Кларка Гейбла в Сент-Луисе. В «Шпигеле». «Шпигель» – это место, откуда вот это…
Он тряхнул свертком.
– Моя мама их для меня выбрала. Упаковала вместе с «Кэмелом». В тот раз в «Шпигеле» Кларк Гейбл посмотрел прямо на меня. Что ты на это скажешь?
– Я скажу сестре, что вы тут, – ответила я.
– Фели, – сказала я в дверях гостиной. – Пришел Карл Пендрака, и он готов буги-вуги.
Отец поднял взгляд от страниц «Лондонского филателиста».
– Пригласи его войти, – велел он.
Бесенок внутри меня ухмыльнулся и обхватил себя руками в предвкушении.
Я дошла до конца коридора и поманила Карла указательным пальцем.
Он послушно подошел.
– Красиво у вас тут, – сказал он, одобрительно прикасаясь к темным панелям.
Я открыла дверь в комнату, изо всех сил стараясь копировать Доггера в роли лакея: выражением лица и позой, указывающей одновременно на крайнюю заинтересованность и крайнюю незаинтересованность.
– Карл Пендрака, – объявила я слегка комично.
Фели перевела взгляд со своего отражения в зеркале на отражение Карла, тем временем гость быстро подошел к месту, где сидел отец, схватил его руку и хорошенько пожал.
Хотя отец не подал виду, я определила, что он захвачен врасплох. Даже Даффи оторвалась от книги при этом нарушении манер.
– Семью Карла можно проследить до короля Артура Пендрагона, – сказала Фели ломким и надменным тоном, который она использует для генеалогических дискуссий.
К своей чести, отец не выглядел ужасно впечатленным.
– С Рождеством, мисс Офелия де Люс, – сказал Карл, протягивая ей подарок. Я видела, что Фели разрывается между столетиями хорошего воспитания и жаждой впиться в подарок, аки лев в христианина.
– Давай, открой, – подбодрил ее Карл. – Это тебе.
Отец быстро спрятался в своем филателистическом журнале, пока Даффи, притворяясь, что добралась до особенно захватывающего абзаца в «Холодном доме», тайком подсматривала исподлобья.
Фели развязывала бантики и ленточки так медленно и увлеченно, как натуралист препарирует бабочку ножницами под микроскопом.
«Сорви ее! – хотелось крикнуть мне. – Упаковки для этого и сделаны!»
– Я не хочу испортить такую красивую бумагу, – жеманничала она.
Клянусь пуговицами духа святого! Я бы удушила ее этой ленточкой!
Карл явно чувствовал то же самое.
– Давай сюда, – сказал он, забирая сверток у Фели и просовывая большие пальцы под сложенную бумагу у краев. – Из самого Сент-Луиса, Миссури – штата «Покажи мне». [27]27
«Покажи мне» – шутливое название штата Миссури. Одна из легенд приписывает его появление речи 1899 года конгрессмена Уилларда Вандивера, заявившего: «Я происхожу из штата, выращивающего кукурузу и хлопок, дурнишник (растение, дающее желтую краску) и демократов, и пустое красноречие меня не убедит и не удовлетворит. Я из Миссури, так что вам придется показать мне».
[Закрыть]
Одна конфетка стукнулась о камин.
– О! – воскликнула Фели, когда упаковка упала на пол. – Нейлоновые чулки! Как мило! Где ты их добыл?
Даже Даффи была ошеломлена. Нейлоновые чулки были такой же редкостью, как помет единорога, святым Граалем среди подарков.
Отец взлетел из кресла, как на пружине. В мгновение ока он оказался на другом конце комнаты, и чулки, выхваченные из рук Фели, повисли на его запястьях, словно гадюки.
– Это возмутительно, молодой человек. Совершенно неподобающе. Как вы посмели?
Он стряхнул чулки с рук в камин.
Я следила, как нейлон съеживался, извиваясь и чернея в огне, под воздействием жара распадаясь на составляющие вещества (хлорид адипоила, знала я, и гексаметилендиамин). Я вздрогнула от удовольствия, когда колготки испустили дух в последней прекрасной вспышке огня. Их предсмертный вздох, облачко смертельно ядовитого газа цианида водорода, поднялся вверх по каминной трубе и исчез. За несколько секунд подарок Карла превратился в липкую черную каплю, пузырящуюся на большом полене.
– Я… я не понимаю, – сказал Карл.
Он стоял, переводя взгляд с отца на Фели и Даффи и на меня.
– Вы, англичашки, сумасшедшие, – сказал он. – Просто чокнутые.
– Чокнутые, – повторил Карл в вестибюле, с неверием покачивая головой.
Фели, сотрясаясь в рыданиях, убежала в спальню, и отец в грозовом облаке разъяренного достоинства скрылся в кабинете.
– Садитесь, – сказала я и быстро представила Карла обеим мисс Паддок, когда снова зазвонили в дверь.
– Карл из Сент-Луиса, из Америки, – сказала я, и, когда я подошла к двери, они уже болтали, как давние друзья.
На пороге, как будто для инспекции, стоял Нед Кроппер с подарком в руке и бриолином в волосах. В нескольких шагах за ним была Мэри Стокер.
Если бы не румяные щеки и легкое косоглазие, стоящая на пороге на фоне снега с сияющим видом Мэри могла бы быть Мадонной в Национальной галерее.
Это не номер в гостинице, немилосердно подумала я.
– Нед! Мэри! – шумно обрадовалась я, чуть-чуть преувеличенно.
Нед – помощник на постоялом дворе «Тринадцать селезней», единственной гостинице в Бишоп-Лейси, а Мэри – дочь хозяина. Я и без слов знала, что Нед принес подарок для Фели: очередную коробку просроченных конфет «Миледи», еще до войны залежавшихся в кондитерской мисс Кул и покрытых налетом плесени, которую, конечно, если у вас крепкий желудок, можно соскрести, перед тем как их слопать.
Любовные дары Нед обычно оставлял на кухонном пороге во мраке ночи, где их брезгливо поднимала двумя пальцами миссис Мюллет.
«Опять эти коты», – бурчала она.
– Мне нравятся твои волосы, – сказала я Мэри. – Ты подстриглась?
– Сама, по случаю Рождества, – прошептала она. – Тебе правда нравится?
– Никто в этой комнате не посмотрит второй раз на Филлис Уиверн после тебя, – сказала я, сжимая ее руку.
– Да ладно! – Она рассмеялась и стукнула меня по ладони сильнее, чем стоило.
– Садитесь, – пригласила я. – Вы рано, так что можете выбрать места.
Я знала, что Нед сядет в середине первого ряда, и оказалась права. Он хотел быть как можно ближе к Филлис Уиверн, насколько это в человеческих силах.
Рычание мотора во дворе объявило, что приехал Дитер с первой порцией зрителей. Я распахнула дверь в тот момент, когда «Ферги» резко остановился, на фоне падающего снега его фары отбрасывали желтоватый туманный свет в форме рога изобилия. Позади трактора, переполненные пассажирами – несколько человек осторожно восседали на полозьях, – виднелись сани Харриет.
Тень омрачила мое сердце.
Как печально думать, что где-то Харриет умерла в снегу вроде этого. Как подобная трагедия могла случиться посреди такой красоты?
Тем не менее с призраками так случается: они появляются в самое странное время в самых неожиданных местах.
Мне не пришлось долго вспоминать лицо матери; из саней уже высыпались люди, они шли к двери, смеясь и возбужденно переговариваясь.
– Флавия! Haroo, mon vieux! Joyeux Noël! [28]28
Привет, старушка! С Рождеством! (фр.)
[Закрыть]
Это Максимилиан Брок, концертирующий пианист (на пенсии) ростом метр с кепкой, променявший клавиатуру и табурет на совершенно новую карьеру деревенского сплетника. Шептались (не я), что он писал и продавал в качестве литературы в романтические журналы слегка замаскированные истории о домашних скандалах, которые собирал в Бишоп-Лейси.
«Бульварное чтиво» – так именовала их Даффи.
– Ты уже видела Филлис Уиверн? – спросил Макс. – Как она выглядит в жизни? Ее морщины – иссохшие канавы или это низость со стороны «Болтовни»?
– Здравствуйте, Макс, – сказала я. – Да, я ее видела, и она никогда не была более красивой.
– А эти твои сестры? Еще растут?
– Можете сами у них спросить, – несколько нетерпеливо ответила я. Когда Макс начинал болтать, можно было пустить корни.
Но не успел он сформулировать еще один вопрос, как его оттеснил увесистым брюхом Банни Спирлинг из Наутилус-Олд-Холл, настолько похожий на мистера Пиквика, что у меня мурашки побежали по коже.
Засунув большие пальцы в карманы жилета, Банни похлопывал себя по животу и раздувал розовые ноздри, как будто шел на запах пищи.
– Флавия, – произнес он, не вкладывая в это слово ничего особенного, перед тем как пройти мимо меня удивительно легким шагом.
После того как сани опустели, Дитер описал узкий круг на тракторе с санями по заснеженному двору и, взмахнув варежкой, потрясся в деревню за следующей партией.
Поскольку Доггер был нетрудоспособен, я продолжала встречать новоприбывших и болтать со старыми знакомыми. Было очевидно, что никто из моей семьи не собирается появляться. Они явно решили, что вечернее представление – дело киношников и их ни к чему не обязывает. Я была предоставлена сама себе.
Незадолго до начала появился викарий, пыхтя, сопя и тяжело ступая.
– Такое впечатление, будто все ангелы и архангелы ощипывают цыплят, – заметил он.
Синтия отпрянула, нахмурившись в ответ на его богохульство.
– Констебль Линнет говорит, что все дороги в и из Бишоп-Лейси безнадежно блокированы, – продолжил он, – и, скорее всего, останутся таковыми до тех пор, пока дорожные рабочие из Хинли не расчистят свою территорию. Это цена, которую мы платим за то, что живем в глухомани, так сказать, но тем не менее это чертовски неудобно.
Появилась Марион Тродд, протиснувшись сквозь толпу.
– Мисс Уиверн готова, викарий, – сказала она. – Если вы будете столь любезны…
– Разумеется, моя дорогая. Передайте ей, что я предварю ее представление несколькими замечаниями от себя по поводу кровельного фонда и в таком духе, а потом все для нее – о, и для мистера Дункана, конечно же. Боже мой, мы не должны забывать мистера Дункана.
Когда викарий двинулся к сцене, в вестибюль медленно под предводительством тетушки Фелисити гуськом вошли отец, Фели и Даффи и заняли места в первом ряду. Поскольку Нед занял стул, который предназначался мне, я осталась сзади.
Я помахала пальцами Ниалле, и она помахала мне в ответ, похлопав себя по животу и комично закатив глаза.
– Леди и джентльмены, друзья и соседи и все, кого я забыл упомянуть…
Раздалось вежливое хихиканье, вознаграждая викария за его блестящее остроумие.
– Все мы сегодня вечером отважно встретили ревущие стихии, дабы проиллюстрировать старую добрую пословицу о том, что милосердие начинается дома. И если теперь нам тепло и уютно в фамильном доме семьи де Люс, это только благодаря доброте и любезности полковника Хэвиленда де Люса («Слышите! Слышите!») мы смогли собраться в столь суровую погоду, чтобы поддержать крышу Святого Танкреда, так сказать. Без дальнейших проволочек я с удовольствием представляю вам мисс Филлис Уиверн и мистера Десмонда Дункана. Не стоит напоминать, что мисс Уиверн – звезда театра и кино, взволновавшая наши сердца постановками «Нелли из Уайтхолла», «Лето тайны», «Любовь и кровь», «Стеклянное сердце»…
Он сделал паузу, чтобы достать клочок бумаги из кармана, протер им очки и потом прочитал, что на нем написано:
– «Дочь сердитого сторожа», «Тренч в гостиной», «Королева любви»… гм… «Сэди Томпсон» (парочка нервных смешков и отчетливый волчий свист) и последняя, но не менее важная – «Жена священника».
Эти слова приветствовались в целом одобрительными восклицаниями, однако омраченными единичным свистом.
Синтия сидела, уставившись вперед и поджав губы.
– Мистера Дункана недавно можно было увидеть в «Кодексе войны». Так, без дальнейших проволочек мы приветствуем в Бишоп-Лейси двух великих светил экрана, мисс Филлис Уиверн при талантливой поддержке мистера Десмонда Дункана во всемирно известной интерпретации эпизода из «Ромео и Джульетты» Уильяма Шекспира.
Занавеса, чтобы его поднять, не было, но вместо него погасили огни, и несколько секунд мы сидели во мраке.
Затем черноту пронзил прожектор, высветив маленькую рощицу лимонных деревьев в горшках. Надпись на афише, закрепленной на деревянном треножнике, сказала нам, что это фруктовый сад Капулетти.
Я обернулась достаточно далеко, чтобы увидеть, что яркий белый луч света исходит с верхушки лесов над дверью и что фигура, склонившаяся над одной из выступающих ламп, – Гил Кроуфорд.
Ромео в обличье Десмонда Дункана прогулочным шагом вошел в рощицу под редкие аплодисменты. Он был одет в желто-коричневые лосины, поверх которых имелись экстравагантные красные бархатные шорты, напоминавшие скорее надутые плавки. Еще на нем была белая рубашка на сельский манер, с нарядными рюшами и кружевами у шеи и на рукавах, и кричащая плоская шляпа, украшенная длинным фазаньим пером.
Он простер руки к аудитории и изобразил серию изысканных поклонов, перед тем как произнести первое слово.
Давай же! – подумала я. Начинай.
Опять пауза и опять редкие аплодисменты в знак приветствия знаменитого голоса.
Но тише! Что за свет блеснул в окне?
Несколько жидких хлопков, показывающих, что эти строки известны.
О, там восток! Джульетта – это солнце.
Встань, солнце ясное, убей луну —
Завистницу…
Он снова умолк, глядя вверх, устремив глаза на балкон Джульетты, остающийся за пределами света прожектора, в полнейшей темноте.
– Подсветка! – громко скомандовал голос Филлис Уиверн откуда-то сверху над головой Ромео.
Время остановилось. Казалось, оно тянется и тянется.
Встань, солнце ясное, убей луну…
– снова начал Десмонд Дункан, все еще не вполне Ромео.
Можно было услышать, как упадет булавка.
– Подсветка, черт возьми! – резко проговорил голос прекрасной Джульетты из темноты, и позади меня послышался жуткий грохот, как будто какой-то металлический предмет упал с лесов на плитки вестибюля.
…Луну —
Завистницу…
– старался Десмонд Дункан.
…она и без того
Совсем больна, бледна от огорченья…
Раздался неожиданный шорох шелков, когда Филлис Уиверн прошелестела вниз по ступенькам лестницы – сначала в периметре луча Ромео появились ее ноги, следом платье.
Ее костюм был совершенно великолепен: желтовато-коричневое творение широкое у низа, чертовски обтягивающее на талии и с шокирующе низким декольте. Драгоценные камни, обрамляющие воротник и рукава, ярко засверкали, когда она оказалась в свете прожектора Ромео, и публика завороженно вздохнула при виде столь неожиданно материализовавшегося непривычного великолепия.
В косу были вплетены цветы – живые цветы, судя по виду, и я прикусила губу от восхищения. Какая она молодая и прекрасная – женщина вне времени!
Настоящая Джульетта, если таковая когда-нибудь существовала, плевалась бы от зависти.
Она спускалась ниже и ниже и наконец оказалась на полу вестибюля, ее остроносые шлепанцы угрожающе шуршали по плитке, словно пара змей.
Нед Кроппер съежился, когда она, задев его краем платья, прошла мимо, по направлению к входной двери.
Она уходит! Подумала я. Она идет наружу!
Я повернулась на стуле, заставляя себя сидеть, когда Филлис Уиверн, дойдя до лесов, ухватилась за лестницу, поставила обутую в нежную туфельку ногу на первую перекладину и начала карабкаться наверх.
Выше и выше она поднималась, ее елизаветинское платье даже в темноте отбрасывало вспышки света, словно комета, взлетающая в небеса.
На верхушке она ступила на дощатый пол и подошла к месту, где стоял Гил Кроуфорд, наблюдающий за ее приближением с открытым ртом.
Одной рукой держась за перекладину, Филлис Уиверн улучила момент и влепила Гилу Кроуфорду сильную пощечину.
Резкий звук удара отразился эхом по вестибюлю, не желая утихать.
Рука Гила взлетела к щеке, и даже почти в полной темноте я увидела, как блестят белки его испуганных глаз.
Она подобрала подол платья и сманеврировала обратно к лестнице, по которой умудрилась спуститься с поразительной грациозностью.
Не глядя ни направо, ни налево, Филлис Уиверн прошествовала – для этого нет другого слова: она выглядела, будто идет в торжественной обстановке по центральному проходу Вестминстерского аббатства – она прошествовала по вестибюлю к подножию западной лестницы, поднялась на пролет, продолжая придерживать юбку рукой, и встала в позу у ограды импровизированного балкона спальни.
После пронзительной паузы со слышным клацаньем включился второй прожектор, поймав ее в луч света, будто экзотического мотылька.
Она прижала ладони к груди, трепетно вздохнула и произнесла первую строку:
– О, горе мне!
Она сказала что-то,
– произнес Ромео.
– О, говори, мой светозарный ангел! —
продолжил он довольно нерешительно.
Ты надо мной сияешь в мраке ночи,
Как легкокрылый посланец небес
Пред изумленными глазами смертных,
Глядящих, головы закинув ввысь…
Я не могла не думать о глазах Гила Кроуфорда.
– Ромео! —
ворковала она.
Ромео, о зачем же ты Ромео!
И так далее. Остальное представление было в том же сопливо-балконном духе – куча старого гноя, правда, – и я поймала себя на том, что жалею, что они не выбрали более волнующую сцену из пьесы, например, одну из тех, что касается токсикологии, – единственную воистину достойную часть «Ромео и Джульетты».
Нас заставили слушать эту пьесу целиком во время одного из принудительных отцовских радиовечеров по четвергам, во время которого я пришла к выводу, что, хотя Шекспир хорошо управлялся со словами, он ни капли не смыслил в ядах.
Разница между ядами и снотворными, видимо, ускользнула от него, и он совершенно запутался, когда дело дошло до растительных и минеральных отравляющих веществ, воздействующих на головной и спинной мозг.
Несмотря на все эти многословные фокусы-покусы с собиранием трав при лунном свете, симптомы Джульетты не указывают на использование чего-то особенно загадочного – старая добрая синильная кислота, добавленная в питьевую воду.
Во веки веков, аминь!
Теперь Филлис Уиверн и Десмонд Дункан кланялись. Соединив руки, словно Гензель и Гретель, они сделали несколько шагов к залу, потом отступили и снова приблизились, будто волны, бьющиеся о песок.
Раскрасневшись от удовольствия или чего-то другого, они оба сильно вспотели, и их грим при ближайшем рассмотрении в свете прожекторов внезапно показался ужасным.
Филлис Уиверн оказалась так близко к Неду, что его рот распахнулся, словно у камбалы на рыбном прилавке, так что Мэри пришлось толкнуть его под ребра.
Я посмотрела наверх как раз вовремя, чтобы заметить темную фигуру, исчезающую в тенях наверху лестницы, прямо над импровизированным балконом Джульетты.
Это был Доггер, и я вдруг поняла, что он находился там все время.
