Маленький Глинка

Текст добавлен: 6 сентября 2026, 23:00

Текст книги "Маленький Глинка"

Автор книги: Ал. Алтаев

Жанр:

Историческая проза

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

Назад к карточке книги

Ой, ты, сад, виноград,

Зелёная роща...

Из окна слушает Миша, и нежат ему душу родные звуки.

– Плясовую! – командует Иван Николаевич.

И две плясуньи выходят в круг, машут белыми платочками и под балалайку откуда-то появившегося парня плывут лебёдушками... Жниц угощают на кухне, и в столовой для господ готов великолепный ужин, и в то время как помещики подходят к дамам, чтобы вести их к столу, десятилетний Миша, забившись в уголок, не спускает глаз с оркестра дяди.

Что делали эти люди, возившиеся около своих труб, больших и маленьких, водившие смычком по скрипкам и ещё каким-то большим инструментам? Когда они начинали играть – звуки были ужасны. Миша морщился и затыкал уши руками. Но что это? Звуки вдруг сделались нежными и мягкими; Миша опускает руки и слушает; глаза его блестят. Знакомые звуки; где он их слышал? А, да, в девичьей, и от няни Авдотьи, когда она ему пела русские песни. Или это одна из тех мелодий, что он слышал сейчас от жниц?

Детское ухо ещё не улавливало искажений, которые были неизбежны при тогдашнем «иностранном» направлении музыкального творчества. Народная песня была чужда даже русским музыкантам-специалистам, воспитанным на иностранных мелодиях. Искажёнными являлись и русские песни, исполнявшиеся за ужином в Новоспасском, но чуткое ухо Миши ловило в них основную родную мелодию, которая глубоко трогала сердце, и он слушал затаив дыхание...

Музыка смолкла; гости задвигали стульями. Миша очнулся; он не помнил ни ужина, ни разговора, ни звона бокалов, не помнил ничего, кроме мелодии, звучавшей у него в душе.

А вот опять заиграла музыка...

– Кадриль! – кричит громко какой-то молодой франт в голубом фраке, и Миша видит, как гости строятся в пары.

Снова плывут звуки. Экосез, матрадур, кадриль, вальс, англэз, pas de châle, мазурка, которая только что входила в моду...

Миша незаметно, бочком, пробирается к оркестру. Вон у того, что держит маленькую флейту – «piccolo», – такое доброе лицо... Теперь он положил её и отдыхает, ожидая своей очереди. Ну да, сейчас повторение мелодии...

Миша тихонько дотрагивается до руки старого флейтиста и говорит мягким, полным мольбы голосом:

– Можно? Позволь, пожалуйста...

Старик не может отказать. Он боится фальши, но глаза ребёнка так молят, что он с лёгким колебанием протягивает флейту.

Какое счастье! Миша подносит её к губам.

Из маленькой дудочки вырываются робкие, но гармоничные звуки. Озадаченный флейтист одобрительно кивает головой.

– Ай да барчук... подумай!

Но Мише хочется попробовать и скрипку. Он просит её у другого музыканта, и тот даёт уже более смело.

– Мишель, спать! – слышит он голос Розы Ивановны и скорее убегает, чтобы взрослые не заметили его в оркестре.

И долго потом, лёжа в постели, Миша слышит музыку в зале.

На другой день, как всегда, был урок рисования. Миша рисовал вяло. Учитель с изумлением взглянул на мальчика.

«Верно, ему хочется спать, потому что он вчера поздно лёг», – подумал архитектор и не сделал мальчику никакого замечания.

На другой день повторилась та же история.

«Удивительно слабый ребёнок – немного меньше поспит и уже выбит из колеи!» – подумал архитектор.

А бедный рисунок был на этот раз затушёван до того черно и небрежно, что учитель наконец решил сделать ученику серьёзное замечание. Только что он хотел начать свою речь, как увидел, что Миша снова закрыл глаза и, раскачиваясь и в такт стуча пальцами о стол, запел вполголоса мелодию, слышанную за ужином.

– Что это за выдумки? – спросил учитель недовольно. – Ты пришёл учиться рисованию или распевать?

Мальчик открыл глаза, растерянно взглянул на учителя, и мягкая улыбка появилась у него на губах.

– Ты и не рисуешь потому, что всё только и думаешь о музыке!

– Что ж делать, – отвечал маленький Глинка, – музыка – душа моя.

И это было сказано так горячо, искренне и добродушно, что у учителя не хватило духу бранить или наказывать ребёнка.

Скоро Миша начал так называемые «правильные» уроки музыки. Из Новоспасского исчезла Роза Ивановна, а на её место приехала учительница «с музыкой».

Миша первый увидел в окно приехавшую новую учительницу. Поленька примчалась из соседней комнаты:

– Видел?

– Видел.

– Какая она? Старая? Злющая?

– Н-н-не знаю...

А новая учительница, Варвара Фёдоровна Кляммер, уже входила в комнату. Это была барышня, окончившая Смольный.

– Страшная! – прошептала Поленька.

– Где у детей стол для занятий и шкаф для книг? – спрашивала Варвара Фёдоровна у Евгении Андреевны после первых слов приветствия.

Она увидела, что книги разбросаны, в чернильнице высохли чернила, а в шкафу беспорядок, поморщилась, и строгое лицо её приняло недовольное выражение.

– Я люблю порядок, дети, и не люблю небрежность.

И тут же начала убирать комнату; скоро всё было

на местах.

– Уроки должны начинаться минута в минуту! – скомандовала она.

– Уж это как вы найдёте нужным, – отозвалась Евгения Андреевна.

– И сейчас же я начну экзаменовать детей; посмотрим, что-то они знают.

Дети знали очень мало: Роза Ивановна занималась с ними главным образом практикой французского языка, и Варвара Фёдоровна решила прибрать учеников к рукам. Она преподавала русский язык, французский, немецкую грамматику, географию и всё заставляла учить наизусть.

– Надоело учить вдолбёжку, – жаловалась Поленька Ирине Фёдоровне. – Счастливая Катя – она бросила учиться и занимается только рукоделием да немного у отца Иоанна. У него не страшно: он – добрый. А наша придумала ещё нас учить диалогам.

– Каким таким ещё диалогам?

– Велит мне разговаривать за уроками с Мишей: он спрашивает у меня урок, я ему отвечаю, он добавляет, и всё вдолбёжку, слово в слово. Такая скука!

– Верно, так надобно, деточка! – утешала Поленьку добрая Ирина Фёдоровна.

Дети ненавидели уроки Кляммер, но подчинялись ей беспрекословно.

– За фортепиано! – коротко командовала Варвара Фёдоровна.

В зале немного холодно. На дворе сеет мелкая снежная крупа. Сухая фигура Кляммер стоит возле фортепиано и отсчитывает такт. Как скучны для Миши её упражнения; то ли дело мелодия оркестра дяди Афанасия...

– Раз-два, раз-два... Зачем смотришь на клавиши, я говорю? Смотри вверх и играй! Опять посмотрел? Ну, погоди!

На следующий урок Варвара Фёдоровна приносит доску. Она как-то искусно приделывает её над фортепьяно и злорадно говорит:

– Ну, теперь попробуй смотреть на клавиши, я их закрыла.

Дети играют теперь, не видя клавиш, и едва только ошибутся, карандаш в руках девицы Кляммер больно ударяет их по пальцам. Так их учили играть не глядя на клавиши.

От этой скучной музыки Мишу ещё больше тянуло к «дядиным музыкантам».

Канун Рождества, памятный «Евгениев день», – именины Евгении Андреевны. В этот день, конечно, съедутся в Новоспасское все окрестные помещики, и дядин оркестр уже тут. Мише почти двенадцать лет, и его заставят, конечно, танцевать: Варвара Фёдоровна обучала детей и танцам.

Становятся в пары; в люстре мигают жёлтые огоньки восковых свечей. Именинница в новом парадном платье с сиреневыми лентами, сияя улыбкой, ведёт за руку маленькую девочку в белом платьице и в узеньких туфельках. На лбу у девочки дрожат локончики; глазки жадно следят за толпой, а ножки выплясывают в такт сами собой. Евгения Андреевна ищет ей кавалера, и выбор её, конечно, пал на Мишу – ищет она и не находит: мальчик незаметно юркнул за спину контрабаса.

Маленькую девочку кружит другой кавалер, сын соседа; она удовлетворена. А Миша, весь отдавшись звукам, не слышит, как его зовут. Ведь он любит музыку оркестра больше всего на свете! И вдруг видит совсем близко гневное лицо отца.

– Ты что это, в музыканты к дяде нанялся? Крепостных людей для этого мало, что ли? Или ты забыл, что непристойно оставлять гостей? Какой же, скажи на милость, из тебя выйдет благовоспитанный дворянин, ежели ты не сумеешь даже провести даму в экосезе? Сию же минуту ступай и пригласи Lise.

И неуклюжая не по летам маленькая фигурка Миши неохотно, вяло двигается к стулу крошечной дамы, на которую ему указал отец.

VII

Вот здесь можно будет его и устроить с тремя другими воспитанниками одинакового возраста, в мезонине над нашим пансионом, ежели вы не пожалеете издержек на сей предмет. Гувернёром к молодым людям могу определить господина Кюхельбекера.

Перед Иваном Николаевичем Глинкой стоял подинспектор вновь открытого при Главном педагогическом институте Благородного пансиона (впоследствии Первая петербургская гимназия) и смотрел внимательно на нового ученика Мишу Глинку, усиленно моргая.

Мише было почти тринадцать лет, когда его привезли в столицу учиться. В первый раз видел он великолепный город с громадными домами и громадными толпами на улицах. Он скучал по родному дому, по ласке, по играм с сестрёнками, которых у него уже было несколько; скучал и по своим птицам, которые наполняли своим щебетом его комнату и были получены в наследство от умершего брата Ивана Николаевича.

Миша с изумлением смотрел на приведшего его и отца в мезонин странного человека, назвавшего себя подинспектором. Что говорит этот смешной человек с рябым лицом, в сапогах с кисточками, в серых брюках и светло-коричневом фраке, с лысиной на темени?

Смешной человек оторвал Мишу от мечтаний о родном доме. Почему он так пристально смотрит на Мишу своими добрыми глазами и в то же время поправляет жилет и забавно моргает? И Миша сразу почувствовал симпатию к милому «моргуну» Ивану Екимовичу Колмакову.

«Чего он только всё моргает и дёргает жилет? Вот смешной!»

– Издержек на сына я не жалею, – слышит Миша голос отца, – и с признательностью принимаю ваше предложение.

Итак, он будет жить в мезонине, отдельно от этой шумной ватаги мальчиков, которая его сразу оглушила и испугала. Здесь высоко; из окошек видны Фонтанка и Калинкин мост, крыши и небо.

– Савелий, тащи вещи нового воспитанника! – распоряжается подинспектор и опять моргает, точно подмигивает мальчику.

Дядька Савелий, служивший за столом во время обеда и ужина, тащит в мезонин вещи Миши.

В мезонине светло, тихо и уютно. Но Миша долго не может привыкнуть к пансионской сутолоке. Он морщится от грубого обращения гувернёров, хотя учится прилежно и в точности исполняет всё, что от него требуют воспитатели.

Вот в пансионе ужин. В двух узких и длинных столовых, за столами, расставленными по длине комнат, помещается стол воспитанников. Между столами взад и вперёд в узком пространстве, как всегда подёргиваясь и подмигивая, ходит подинспектор Колмаков. У него жалкое, точно виноватое лицо и немного неверная поступь. Но ученики знают его другим...

Ещё сегодня он заменял заболевшего учителя латинского языка и читал мальчикам отрывки из «Превращений» Овидия. Мало-помалу он загорелся, глаза его заблестели, речь стала вдохновенной, и это вдохновение зажигало учеников. И ученики радовались, когда в дверях появлялась знакомая фигура с милым, всегда точно подмигивающим лицом.

Раз вместо подинспектора в столовой дежурил «господин мусью Биттон», как называли его дядьки, – англичанин из шкиперов.

Один из товарищей, шаловливый и очень наблюдательный мальчик, Соболевский, шепнул лукаво Глинке:

– Ну, Миша, сегодня твоя молочная каша тю-тю!

– Почему? – удивился Глинка.

– Хорошо ли ты отвечал сегодня английские слова?

– Я их твёрдо знал.

– Да, впрочем, если бы ты их знал, как истый англичанин, тебе и тогда бы несдобровать, раз на кухне варится рисовая каша, а тебя выбрал козлом отпущения Биттон! Вот погоди: то же будет с Сашкой Римским-Корсаковым и с Чирковым – у Биттона аппетит хоть куда! Они безответные, и Биттон съест их порции.

Не успел он докончить, как «господин Биттон» подошёл к Мише и пробормотал вполголоса:

– Выучил? А? Утром не знал? А? Посиди на ваш колен! – закричал вдруг неистово англичанин и направился к тем, о ком пророчил только что Соболевский.

И снова крик:

– Посиди на ваш колен!

А дядька Савелий, служивший в это время за столом, обнёс молочной кашей Глинку и его злополучных товарищей, намеченных жертвами аппетита англичанина в этот день.

– Если хочешь, то потихоньку тащи половину каши с моей тарелки! – предложил Мише добродушный Соболевский.

Не лучше был и немец в рыжем парике, господин Гек, который вдруг к концу дня обрушивался на провинившегося, по его мнению, ученика. Не любили пансионеры и бойкого грубого француза Трипе, оказавшегося совершенно необразованным мелким лавочником.

Предметов в пансионе изучали немало. Злой пьемонтец Эллен изводил детей маршировкой и гимнастикой; эти предметы, а также фехтование и танцы, особенно не давались Мише. Неловкий мальчик никак не мог научиться управлять рапирой, и учитель фехтования приводил его в ужас свирепым криком:

– Эй, Глинка, заколю!

С этим криком он устремлялся на ученика и колол его, вероятно думая, что таким способом разовьёт в нём ловкость и любовь к своему предмету.

– Не троньте его, он мимоза! – смеялись товарищи над чувствительностью Глинки.

Учился Миша хорошо. Любимыми предметами его были география и естественные науки. Любовь к географии, заложенная в Мише ещё в раннем детстве чтением путешествий, и любовь к зоологии являлись естественными для мечтательной натуры Глинки, нежно любившего живую природу, начиная от красивого пейзажа и кончая птичкой или растением.

На чердаке, возле пансионского мезонина, поселил он голубей и кроликов: на живой природе наблюдал он то, что слышал на уроках, а впоследствии, в старших классах, он посещал и кунсткамеру под руководством хорошего преподавателя профессора Зембицкого.

Легко давались ему и языки: к изумлению профессора, он изучил немецкий язык в полгода; латинский, преподаваемый Колмаковым, его очень увлекал; удачно шли и уроки французского, английского и персидского языков; легко давалась и математика.

На рисовании у него, что называется, «набилась оскомина» – неумелые преподаватели замучили Глинку, и в конце концов он бросил эти уроки.

Но и в плохо поставленном пансионе у Глинки были светлые страницы. Уже пожилым человеком он всегда вспоминал смешного подинспектора и, всегда с чувством некоторого стыда, – те шутки, которые над ним проделывали пансионеры.

Зачинщиком таких штук большей частью являлся шаловливый Соболевский. Раз Соболевский собрал товарищей в рекреационном зале и объявил им:

– Я познакомлю вас со своим новым произведением, друзья мои. Оно поётся на мотив «Душа ль моя, душенька!» Выучите только хорошенько слова.

Ученики столпились вокруг Соболевского и затянули, глядя в листок:

Подинспектор Колмаков Умножает дураков;

Он глазами всё моргает И жилет свой поправляет...

Кантата была длинная, и, конечно, в ней высмеивался бедный подинспектор, которого, в сущности, все мальчики по-своему горячо любили.

– Молодец Соболевский!

– Качать его!

– Ура, ура, Соболевский! – кричали пансионеры.

Прошло несколько дней; весь пансион знал назубок песенку Соболевского, а вечером, не сговариваясь,

мальчики затянули её хором за ужином, едва в столовой показалась знакомая фигура Колмакова.

Подинспектор остановился. Его пуговочка-нос поднялся кверху; на плоском рябоватом лице появилось выражение изумления. Вдруг он разобрал слова:

Подинспектор Колмаков Умножает дураков...

Лицо Ивана Екимовича побагровело; он часто-часто задёргал поднимающийся вверх жилет и стремительно ринулся к тому месту, откуда слышалась песенка.

– А? Что? Кто это кричит? – визгливым дискантом прозвенел его негодующий голос.

Опять тихо; уста жуют, а звуки несутся уже с другой стороны столовой.

Голос Ивана Екимовича повысился до резкого визга:

– А, что? Мальчишки, невежи, накажу!

И он вылетел вон.

Все были смущены, хотя никто не ждал наказания, но у всех было на душе смущение, что обидели любимого преподавателя.

В дверях появился дядька Савелий.

– Стройтесь в пары! – мрачно скомандовал он. – Сейчас придёт господин мусью Биттон.

– А что же подинспектор?

– Гневаются... – коротко заявил дядька.

– А про наказание не поминает?

– Не-ет... только гневаются...

И всегда добряк подинспектор только «гневался», но никогда не наказывал.

В пансионе Миша не забросил музыку. Уметь легко бренчать на фортепиано было в то время признаком хорошего тона; занятие музыкой входило в состав всякого дворянского воспитания. Глинке дали и музыкальных учителей, и поставили для него фортепиано.

Он делал быстрые успехи в фортепианной игре, несмотря на то, что эти уроки носили чисто случайный, несистематический характер.

Музыка и общение с добрым Колмаковым давали большую отраду кроткой и тихой душе Глинки, смягчали грубость учителей и товарищей. Товарищи полюбили Мишу за незлобивость, детскую доверчивость и тихие гармонические звуки фортепиано, которые доносились к ним в свободные часы сверху, из мезонина.

Ещё в пансионе, в эти часы отдыха, Глинка предавался полёту фантазии и сочинял на фортепиано мелодии.

Это было началом его творчества, которое потом прославило имя Глинки, творца русской музыки, на весь мир.

Он кончил пансион и должен был, по обычаю дворян, служить. Лучшей карьерой для дворянина считалась в то время если не военная, то дипломатическая.

Предстояло в конце концов быть послом где-нибудь, так как Глинка по слабости здоровья не мог быть военным. Он и начал службу, но не чувствовал к ней призвания: служил плохо и в конце концов, бросив службу, занялся исключительно музыкой.

Это и была настоящая его дорога. Вялая, мечтательная и болезненная натура жаждала той жизни, которую он создал, среди полёта фантазии, среди вечных мечтаний, среди сладких звуков. И Глинка оставил миру великие музыкальные произведения, которыми гордится русская музыка: оперы «Руслан и Людмила», «Жизнь за царя» и целый ряд прекрасных, полных простоты, красоты и своеобразной русской прелести романсов; он создал также и несколько произведений духовной музыки. Первым из музыкантов Глинка разработал русскую национальную музыку, воспользовавшись теми простыми, задушевными напевами, которыми так богаты наши народные песни и которыми до него все музыканты пренебрегали.

Глинка считается одним из величайших мировых музыкальных гениев.

Он умер в Берлине в ночь со 2 на 3 февраля 1857 года; тело его было перевезено в Петербург и 24 мая предано земле на кладбище Александро-Невской лавры. Здесь на его могиле поставили памятник работы академика Горностаева с медальоном-силуэтом Глинки работы знаменитого скульптора Лаверецкого.

Серия «Детство знаменитых людей»

Литературно-художественное издание

Для среднего школьного возраста

АЛТАЕВ АЛ., ФЕЛИЧЕ АРТ.

МАЛЕНЬКИЙ ГЛИНКА

Директор издательства Светлана Гофман

Главный редактор Екатерина Аксёнова

Выпускающий редактор Инна Анищенкова

Корректоры Александра Фёдорова, Аркадий Лыгин, Олег Леднев

Дизайн обложки Арабо Саргсяна

Вёрстка Алёны Бузиной

Издатель Вадим Мещеряков