Текст книги "Маленький Глинка"
Автор книги: Ал. Алтаев
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)
Annotation
А52 Маленький Глинка / Ал. Алтаев, Арт. Феличе ; илл. Е. С. Кочетковой. – Москва : Издательский Дом Мещерякова, 2018. – 64 с. : ил. – (Детство знаменитых людей).ISBN 978-5-00108-220-0 Весенним утром в Новоспасском доме Ивана Николаевича Глинки рождается мальчик. В окружении неусыпной бабушкиной заботы маленький Миша подрастает, уплетая гостинцы да расхаживая в стёганой шубке зимой и летом.Однажды на семейном ужине Миша берёт в руки флейту у крепостных музыкантов, следом – скрипку. С этой поры все мысли мальчика и перед сном, и на уроках рисования – о волшебной музыке.Спустя годы имя этого скромного мальчика будет известно всему миру.Елена Кочеткова проиллюстрировала эпизоды из детства Михаила Глинки.
I
II
III
IV
V
VI
VII
Маленький Глинка
Ал. Алтаев, Арт. Феличе
Маленький Глинка
Иллюстрации Е.С. Кочетковой
Москва
Издательский Дом Мещерякова
2018
УДК 821.161.1-93
ББК 84(2Рос=Рус)6
А52
Алтаев, Ал.
А52 Маленький Глинка / Ал. Алтаев, Арт. Феличе ; илл. Е.С. Кочетковой. – Москва : Издательский Дом Мещерякова, 2018. – 64 с. : ил. – (Детство знаменитых людей).
ISBN 978-5-00108-220-0
Весенним утром в Новоспасском доме Ивана Николаевича Глинки рождается мальчик. В окружении неусыпной бабушкиной заботы маленький Миша подрастает, уплетая гостинцы да расхаживая в стёганой шубке зимой и летом.
Однажды на семейном ужине Миша берёт в руки флейту у крепостных музыкантов, следом – скрипку. С этой поры все мысли мальчика и перед сном, и на уроках рисования – о волшебной музыке.
Спустя годы имя этого скромного мальчика будет известно всему миру.
Елена Кочеткова проиллюстрировала эпизоды из детства Михаила Глинки.
УДК 821.161.1-93
ББК 84(2Рос=Рус)6
© Ал. Алтаев, Арт. Феличе, текст, 2018
ISBN 978-5-00108-220-0
© Е.С. Кочеткова, иллюстрации, 2018
Мы любим бумажные книги
© ЗАО «Издательский Дом Мещерякова», 2018
I
Ночь близилась к концу. В зале большого Новоспасского дома, в Смоленской губернии, на жёстком кресле красного дерева уже много часов сидел неподвижно Иван Николаевич Глинка и поминутно нетерпеливо взглядывал на часы в длинном футляре. Сквозь спущенные кисейные занавеси виднелось бледное весеннее небо с потухающими звёздами.
Близилось утро 20 мая; время было горячее для сельского хозяина – «навозы», а тут приходилось не спать всю ночь.
Вот с шипеньем медленно бьют часы; кричит петух; хрустит песок под ногами садовника в саду... Вдруг Иван Николаевич испуганно вскакивает и бежит к матери.
Фёкла Александровна, в чепце и утреннем стёганом капоте, говорит нараспев, ласково, и лицо у неё торжественно-радостное:
– Ступай, Ванюшка, к Женечке... Поздравляю тебя: Господь, по милосердию Своему, тебе сынка послал.
Иван Николаевич чувствует, как к груди его приливает сладкая нежность; на цыпочках, осторожно входит он в комнату жены. У неё лицо юное, особенно в кружевах ночного чепчика, среди белых подушек. Фёкла Александровна берёт с постели какой-то комочек в пелёнках и протягивает сыну.
– На, любуйся, весь в тебя.
Иван Николаевич смотрит на красненькое созданьице, надрывающееся от крика, конфузливо улыбается и не знает, что сказать.
– Ну, поглядел и будет! Ступай себе, Ванюшка, да дверьми не хлопай: простудишь дитя.
Заботливость Фёклы Александровны к внуку в минуту его рождения определила всё её дальнейшее к нему отношение.
– Молода ты ещё, – говорила она в тот же день невестке, – где тебе с детьми возиться? Миша, – она уже решила, что мальчика назовут Михаилом, – к тому же и здоровья некрепкого.
– Как некрепкого, маменька, почему некрепкого?
– Субтильный он; сама будешь плакать, как не убережёшь.
– Да я, маменька...
– О Ване не хлопочи: мужчины не большие охотники до детского крика, да Ваня и не выходил ещё до сей поры из моей воли. Ступай, Карповна, снеси пелёнки; колыбель малютки у меня уж, почитай, с месяц. Да хорошо ль у меня стоплены печи?
– Хорошо, матушка барыня, я сама глядела... – отвечала наперсница барыни, пожилая горничная Татьяна Карповна.
И Фёкла Александровна унесла ребёнка к себе в верхний этаж.
Евгения Андреевна с грустью посмотрела вслед уходящей свекрови, но ослушаться не смела, как никто в доме не смел ослушаться Фёклы Александровны, начиная с её мужа, доброго и расслабленного старичка, Николая Алексеевича.
Комната с низкими потолками в верхнем этаже должна была отныне служить спальней маленькому Мише. В ней душно и темно от спущенных штор, «чтоб у дитяти глазки не болели», и очень жарко: несмотря на летнюю пору, громадная изразцовая печь жарко натоплена.
Приводят к Мише и здоровую краснощёкую бабу – кормилицу.
– Осторожнее бери, дитя ведь барское! – шепчет Карповна.
– Не оброни! – коротко окликает кормилицу барыня.
У бедной бабы холодеет сердце. И сколько раз потом она слышит эти крики.
Миша растёт в бабушкином парнике, как пареная репка, рыхлая и слабая.
– Простудился, Карповна, Михаил Иванович – глазки покраснели. Говорила я – нельзя было окно открывать...
– Да я, матушка-барыня...
– Всю жизнь я – барыня, а ты всю жизнь – холопка, а потому сама должна слушаться и за другими строго блюсти; Михайло Иваныч здоровья нежного, субтильного, долго ли до греха?
И поднимается крик:
– Дунька! Что смотришь? Ты окно открывала?
А у бедной подняньки Дуни подгибаются ноги от одного зычного голоса Фёклы Александровны.
– Разрази меня бог...
– Врёшь! Свежим воздухом пахнет!
После долгих расспросов оказывается, что в комнату заходила молодая барыня. Фёкла Александровна идёт вниз и налетает на невестку, занятую вышиванием, как буря:
– Ты что это, бесстыдница, уморить сына хочешь? Одного на тот свет отправила недосмотром...
Она говорила о первом своём внуке Алёше, золотушном, болезненном ребёнке, не прожившем и года.
– Что я сделала, маменька?
– А кто окно раскрывал?
– Да ведь, маменька, на дворе – жара, а у вас – баня...
– У тебя язык что бритва! Для тебя – баня, а для ребёнка – в самый раз. У меня своих порядков заводить не думай.
Она уходила с мыслью о том, что все в доме вышли из-под её власти, кроме мужа, безответного старика, довольствовавшегося только длинным чубуком да игрой в штосс с сыном во время досуга. Через полтора года после рождения Миши он тихо скончался, заснув с вечера и не проснувшись поутру.
На следующий год после появления на свет Миши у Фёклы Александровны родилась внучка Поленька. Бабушка не волновалась и не радовалась.
– Эту ты можешь оставить и у себя, – сказала старуха невестке, – походи за нею, как я за Мишей.
Миша стал ходить; стёганые одеяльца сменились стёгаными пуховыми шубками.
– Нынче ночью ветер так и гудел в трубе, – говорила бабушка. – Наденьте Михаилу Ивановичу шубку на пуху, ту, что потолще, или лучше – кунью.
И на Мишу надевают тёплую шубку, и в ней он ходит по комнате, хотя ему невыносимо жарко от натопленной печки.
Смотрит Миша в окно и мечтательно спрашивает:
– Няня, что такое снег?
Он снега не знает; его водят гулять только в самые жаркие дни летом.
– Снег – бяшка, – отвечает няня Карповна, – как тронешь его, так и простудишься, зачихаешь, захре-плешь...
А сама с ужасом шепчет:
– Ахти мне, бедной! Ты почто это, светик, к окошечку грудкой припал? Ишь, и ручки застыли!
И уводит она Мишу от окна.
Приходит бабушка и уже волнуется:
– Что это, Карповна, с Михаилом Ивановичем? Кушает мало... Чего хочешь, деточка?
– Не знаю... – тянет Миша.
– Сливочек не хочешь ли с сахарком, густых, от Бурёшки? Крендельков сдобных, булочек слоёных? Пирожков с вареньем? Живо всё тащи, Авдотья!
Ребёнок кушает-кушает, а потом снова погружается в обычную ленивую дремоту: слушает, как трещит сверчок за печкой, как где-то внизу смеётся его поднянька, весёлая Дуня, слушает, как где-то неподалёку лепечет сестрёнка Поленька, и ловит во всём мелодию: и в лепете Поленьки, и в смехе Дуни, и в стрекотанье сверчка.
Порою он вяло спросит:
– Бабушка, почему не принесёшь ко мне поиграть сестричку?
Карповна угодливо забегает вперёд:
– И, голубчик наш! Нешто вам с нами плохо? Дуня, беги, скажи сказку!
Дуня бежит на зов. Она хорошо запомнила, как ей раз досталось, когда она принесла снизу маленькую Поленьку к Мише; как тогда сердилась, кричала и топала ногами старая барыня. Верно, ей не хотелось, чтобы Миша кого-нибудь любил, кроме неё.
Дуня садится на пол, у ног Миши, и начинает одну из сказок, сказывать которые она была такая мастерица:
«Жил мужик да жила баба, пришла ей умереть пора – унесла смерть бабу со двора. Остался мужик сиротой, хозяин небольшой... остались пустые закрома, а вместо сундуков – пустая сума...»
И засыпает Миша под сказку.
Тяжело спится в жарко натопленной комнате, в пуховых перинах да ещё с полным желудком. Проснётся мальчик, заскрипит его кроватка, а с широкой кровати бабушки уже поднимается её голова в белом чепце:
– Карповна! Дунька! Спите, негодные! Как смеете вы спать, когда дитя не спит? Что ты, Мишенька? Уж не болен ли, спаси господи?
– Не знаю, бабушка...
– Видно, проголодался, голубчик... Неси, Карповна, скорее чай.
И в полутьме комнаты, озарённой лампадой, хлопочут, мечутся сонные фигуры нянек; из маленькой печурки вытаскивается чайник, ещё сохранивший тепло,
наливается из него чай в большую золочёную чашку с медальоном, накладывается туда много сахару, подливается много сливок, и всё это несётся в кроватку к Мише. Карповна поит его чаем, а Дуня угощает опять разными сдобными печеньями. Миша послушно ест вкусные сдобные булочки.
И всё-таки ему не спится, теперь тем более. Бабушка в отчаянии.
– Сглазил кто-нибудь, – шепчет ей на ухо Карповна. – Завтра спрыснуть бы с уголька.
– Ступай, Дунька, – говорит бабушка, – спой Михаилу Ивановичу песенку: авось убаюкаешь...
И как в былое старое время, когда он был ещё маленьким и его качали в колыбели, Дуня поёт ему, подавляя зевоту:
А я котику-коту За работу заплачу,
Шубку новую куплю И сапожки подарю...
– Меховые? – шепчет Миша, которому бабушка велит носить меховые сапожки.
– Меховые, барчук.
У кота-воркота Была мачеха лиха...
– Слава те Христос, спит! – шепчет старая барыня.
А Дуня, качаясь, с закрытыми глазами, сонным голосом продолжает:
Она била кота,
Приговаривала...
– Ступай спать, дура! – трясёт её за плечо Карповна.
II
Так и растёт пареная репка – Миша: среди сказок няни Авдотьи да среди сладких булочек няни Карповны и скучных разговоров взрослых, растёт мечтательный, неподвижный, болезненный, между женщинами, боясь до смерти мужчин, из которых знает одного отца, а дедушку совсем не помнит.
Впрочем, знал Миша ещё священника Новоспасской церкви, отца Иоанна, добродушного старичка, приходившего частенько к бабушке побеседовать на душеспасительные темы.
Когда приходил отец Иоанн, у всех женщин наверху делались умилённые лица; бабушка угощала его разными вкусными вещами: грибочками солёными и маринованными, икоркой, пряничками, смоквами, а так как он часто навещал бабушку во время болезни, угощение ставили на стол в её спальне.
Бывало, лежит бабушка на своей широкой постели, а отец Иоанн толкует ей про житьё святых да про свои путешествия ко святым местам.
– Глядите, батюшка, как младенец вас слушает... – умиляется бабушка.
Отец Иоанн видит, что Миша гладит своей ручонкой переплёт «Жития святых», принесённого священником. Он открыл крышку и смотрит на чёрненькие буквы. Какие смешные!
– Много ль годочков дитяти? Что-то позабыл, Фёкла Александровна.
– Четыре годочка минет в канун Константина и Елены, – отвечала бабушка. – А умён не по летам, тих тоже: всё молчит, глядит да думает. Мухи не обидит, моё сокровище; а посмотрите, кажись, и грамоту понимает?
– Учиться хочешь? – спрашивает священник.
– Хочу, – медленно тянет Миша.
И священник показывает ему буквы. Мальчик запоминает чёрные значки и после нескольких посещений отца Иоанна, показывая пальцем на оставленную книгу, выводит слова:
– Не-ка-я де-ви-ца...
Все озадачены. Бабушка всплёскивает руками:
– Карповна, слышишь?
– Слышу, матушка-барыня, слышу...
– Господи, до чего ребёнок-то разумен – ровно ангел! – вскрикивает Дуня и на ухо Карповне шепчет:
– Правда, сказывают, такие дети не живучи? У Бога, вишь ты, они надобны?
– Молчи, барыня услышит...
Миша скоро выучивается читать довольно сносно и, водя пальчиком по строкам «Жития святых», читает певучим голосом и о святой Екатерине, царской дочери, что приняла мучения, и о святом учителе преподобном Феодосии Печерском. Его слушают только женщины; сердца их наполняются восторгом; Мишу хвалят наперебой.
Так идут дни за днями, и уже наступила пятая весна жизни мальчика.
Но заботы окружающих и любовь не делали крепче, здоровее ребёнка; лицо его было бледно и одутловато; желудок варил плохо; на лице часто появлялись лишаи и золотушная сыпь.
Порой наверх заходил отец Миши, но редко.
Иван Николаевич, капитан в отставке, безвыездно жил в деревне и с утра до ночи был завален делами сельского хозяйства; ему некогда было возиться с детьми. В минуты свиданий с мальчиком он говорил матери:
– Дозвольте мне доложить вам, маменька: может, Миша мог бы ходить с Поленькой хоть часок в саду в песке играть? У него бы и щёки румянее стали. Поленька...
– Ну и води на здоровье свою Поленьку! У Поленьки твоей здоровья хоть отбавляй, а Мишенька – телосложения нежного. Давеча его вывели в сад – и день-то был тёплый, а как подул ветерок, глазки от ветра у него покраснели, а наутро на личике – круги, сыпь...
И она показывала на злополучные «круги» – лишаи на лице Миши.
И росла, и вяла в тепле злополучная пареная репка.
Ранним утром Миша лежал ничком и рисовал мелом на полу Новоспасскую церковь. Совсем было бы похоже, да пятилетний мальчик забыл, с какой стороны у церкви большое дерево, и это беспокоило его. Рисует, пыхтит и опять стирает.
– Бабушка, с какой стороны дерево у нашей церкви?
– А рисуй себе с обеих, дружочек, пусть оба для церкви Господней послужат...
Миша рисует с обеих сторон по дереву, как велит бабушка, а Дуня, проходя мимо, задевает рисунок юбкой и стирает его. Миша горько плачет.
– Что наделала, глупая! Теперь не унять! – говорит Карповна.
А бабушка уж тут как тут. Мальчик прячет в её юбках заплаканное личико.
– Обидели тебя? У, эта дура Дунька, обидела! Да не плачь, дорогой, лучше одевайся: сейчас настоящую церковь увидишь. Вот дитя: и читает, и рисует только одно божественное! А тебя, Дунька, я в другой раз хорошенько поучу...
А Миша, слыша окрик бабушки, бросается к ней с воплем:
– Бабушка... миленькая... не надо... не учи Дуню!
– Ах, глупенький! Тебе из-за хамки и голову трудить не след...
– Нет, бабушка, не учи...
Но Миша уже расстроен. Он плачет горько, жалобно, и бабушка не знает, как его унять.
– Дуняша, – говорит она вдруг мягко, – принеси ты Михаилу Ивановичу зайчика: на кухне, сказывали, поварята вчера поймали.
Дуняша стрелой мчится и приносит маленького серенького зверька:
– На, ягодка наливная, забавляйся!
Обида забыта.
– Бабушка, смотри, как он поводит ушками! А какой хвостик!
– Куцый хвостик. Одевайся, голубчик.
И Мишу одевают. Слёзы высыхают на его глазах моментально от одной мысли, что он услышит свой любимый колокольный звон, услышит стройное пение, увидит блеск позолоты на иконостасе, увидит толпу.
И вот первый удар колокола долго гудит бархатным звуком...
Мише нравится мигание свечек в высоких подсвечниках, и знакомый голос священника, и вздохи, и коленопреклонение, и запах ладана, смешанный с запахом воска, и вкус мягкой просвирки, что выносят бабушке на оловянном блюде после обедни, и его праздничный костюмчик, в котором он ходит только в церковь.
Миша молится, читает заученные молитвы и считает Боженьку добрым, таким, как всё, что его окружает.
Но он уже устал от толпы; в душе – другое: хочется посидеть тихо, послушать и помечтать.
Дома ему бросаются в глаза два таза для варенья и бабушкина палочка – посошок, и пока бабушка разоблачается из праздничного «граденаблевого» платья в халат, он бьёт посошком по тазам.
«Бим-бом-бом!» – гулко звучит большой медный таз.
«Динь-ди-динь-ди-динь!» – подхватывает тонкий голос маленького.
– Бабушка, колокола! – радостно говорит Миша.
– Колокола, милый! – умиляется бабушка.
– Тазик-то, касатик, отдай; для варенья приготовили, – просит Карповна.
– Не хочу... бяшка... не тронь... – тянет Миша, готовый расплакаться, полный восторженного желания подражать как можно лучше колокольному звону.
– Не тронь, глупая! – говорит и бабушка.
– Да как же, сударыня, ягод начищено видимо-невидимо, а варить не в чем.
– Наиграется – сваришь, а испортится – выбросишь.
И Мише позволено бить в тазы сколько душе угодно, и бьёт он усердно, всё лучше и лучше подражая колокольному звону.
Ему так нравится звонить; не надо шевелиться; сидишь на одном месте, закроешь глаза и слушаешь.
И потом, едва мальчик зальётся плачем, ему несут медные тазы:
– Звони, батюшка, на здоровье, звонарик Христов!
Миша звонит и успокаивается от звона. А бабушка
не может вдоволь наслушаться. Бывало, тазы заняты вареньем на плите; расплачется мальчик, нечем его унять, кричит бабушка:
– Ряженых сюда, да скорее!
И живо сгоняют наверх дворню; кого из мальчишек вымажут сажей «арапом», кого разлохматят, кого оденут в рогожу, на кого натянут балахон – рукавами в ноги, а над головой завяжут его верёвкой; скачет такой «курыш», не видя под балахоном света, налетает на «арапа», на «медведя» – мальчишку в тулупе вверх шерстью, на соломенное чучело, а няня Карповна подыгрывает губами на гребёнке, закрытой бумагой.
III
Вдруг всему этому беспечальному житью настал конец. Зимой бабушка занемогла и уже не покидала кровати. Миша послушно влезал на эту гору пуховиков, сидел около любимой старушки, уплетал за обе щёки гостинец, читал божественное, слушал сказки или колотил в медные тазы. И хоть порой у бабушки болела голова, она терпеливо слушала долгие удары, гул медных голосов и хвалила звуки.
Но вот в одно утро приехал в Новоспасское доктор и привёз больной какой-то пластырь. Миша приоткрыл дверь, потянул носом воздух и убежал.
– Тебя бабушка зовёт, светик! – сказала Карповна.
– Не пойду; там скверно пахнет.
– Нехорошо, дитятко, грех; бабушке худо; бабушку Боженька возьмёт.
– Не хочу пластырь нюхать, не хочу!
Карповна пошла доложить старой барыне; та только рукой махнула:
– Как снимут пластырь, поправлюсь – придёт мой голубчик! А ты гляди за ним в оба...
Но ей уже не суждено было увидеть внука: пластырь сняли с неё через несколько дней, когда она закрыла глаза навеки.
Евгения Андреевна увела Мишу к себе вниз. Миша исподлобья смотрел на игравшую на ковре резвую Поленьку. Ему всё здесь было чуждо, страшно. Когда пришла Карповна, он бросился ей в колени.
– Я к бабушке хочу...
– Бабушка у Боженьки...
– Я к Боженьке хочу.
– Ах, касатик, душу всю вывернет! – заплакала Карповна.
Были панихиды и похороны с тягучим пением и свечами; Мише пришлось переехать в новую детскую, неподалёку от спальни матери.
Евгения Андреевна стала внимательно присматриваться к сыну. В то время как Поленька шалила, бегала, часто надоедала шумом, криком и резвостью, Миша мог по целым часам сидеть, сложа руки и даже закрыв глаза, а если ему давали два медных таза и палку, он колотил в них и, казалось, вполне был счастлив. И личико у него бледное, а глаза окружены золотушной краснотой.
– Вот что, няня, – говорит Евгения Андреевна, – сходи с ребёнком погулять; нынче погода хорошая.
На дворе март; тепло; растаяли лужи, и воробьи весело чирикают, небо ясное, голубое, и детская вся залита солнцем. Поленька давно в саду со своей няней, ходит по песчаным дорожкам, греется на солнышке.
– При старой барыне, бывало...
Евгения Андреевна строго взглядывает на няньку:
– То при старой было, а то при мне.
Вздыхая, долго ищет Карповна шубки Миши, долго кутает его в пуховые платки и наконец с покорным и несчастным видом выводит в сад.
Миша, весь мокрый от испарины, вдруг кашлянул.
Карповна в ужасе уводит его домой.
Ночью Миша бредит о воробьях, о солнце, о том, как звенят сосульки, как гудят ручьи...
– Господи, сохрани и помилуй! – шепчет Карповна, осеняя ребёнка крестным знамением, и бежит к двери спальни Евгении Андреевны.
– Барыня, голубушка, – шепчет она побелевшими от страха губами, – захворал Михаил Иванович... Не надобно было его водить по весеннюю стужу: на весенней стуже ходят двенадцать сестёр-трясовиц-лихорадок; как затрясут – и дух вон. А Михайло Иванович, старая барыня говорили, сложения нежного, кровь в нём барственная, чувствительная... Не жилец он на этом свете: больно мудрый да тихий; Господь таких любит.
А Евгении Андреевне теперь и самой страшно за Мишу, и она говорит упавшим голосом:
– Что нам делать, Карповна? Что, бывало, маменька покойница делала?
– Липова цвета аль малины, сударыня, заварить, а то мяты аль герани душистой. Да позвать бы старуху-знахарку Терентьевну, она, вишь, хорошо трясовиц заговаривает...
На другой день снова в комнате печь жарко натоплена, и чистым воздухом Мише долго не дышать.
Сидит он у окошка, смотрит на лужок, подёрнутый налётом молодой травки, слышит гомон дворовых ребятишек. Ему понравилось на воздухе; вот бы опять посидеть на солнышке и послушать, как журчат ручьи и щебечут птицы. Но няня всё равно не пустит... И Миша покорно подавляет вздох.
– На что смотришь, голубчик? – спрашивает мать.
– Что они делают? – спрашивает, в свою очередь, мальчик.
– Дворовые ребятишки? Играют, милый.
– Как играют?..
Он никогда ни с кем в жизни не играл и не знает, что такое подвижная игра.
– Маменька, я бы с ними поиграл; как это они?
– Что ты, светик? Нешто дворянские дети с холопами играют? – смеётся Карповна.
Миша замолкает. Верно, так надо!
– Друг мой, – сказал раз отец Миши жене, – а ведь мальчика так оставлять нельзя: взять бы к нему няню поумнее.
– Где её возьмёшь, Ваня? Соседи француженок из Москвы да из Петербурга выписывали – что хлопот было!
– А мы пока возьмём русскую. На днях мне говорили, что вдова землемера Мешкова место искала. Она с девочкой, только девочка тихая, пальцем воды не замутит, немного постарше Миши, худому не научит.
И в тот же день послали за вдовой землемера.
Ирина Фёдоровна Мешкова приехала с дочерью, приехала в старомодном широком платье, как носили ещё во времена Екатерины II, в «карнете» – чепце екатерининских времён, смешная, но с таким добрым простым лицом, что Мишу сразу к ней потянуло, и скоро он стал искать спасения от всяких страхов в её широких капустообразных юбках.
Возле Ирины Фёдоровны жалась худенькая девочка с кротким личиком.
– Сиротка, – говорили о ней слуги и вздыхали.
Слово «сиротка» сразу определило отношение Миши
к девочке. Он молча протянул ей кусок домашней коврижки с миндалём. Впоследствии она охотно слушала звон Миши в медные тазы и просила мать рассказывать сказки.
Скоро можно было видеть троих детей, игравших на полу в какие-то постройки из чурбашек, дружно, весело и спокойно.
А Миша продолжал рисовать девочкам на полу церкви, сады, рисовал и белые гипсовые статуи, которыми Иван Николаевич украшал свой парк.
IV
А я нашёл и француженку! – сказал раз Иван Николаевич, – зовут её Роза Ивановна, и недорогая...
– Как же, мой друг, Ирина Фёдоровна? Миша к ней так привык...
– Ну, матушка, и французским языком нельзя пренебрегать. Какой же сын будет дворянин, если не сумеет свободно болтать по-французски? И Ирина пусть себе живёт в Новоспасском: авось не объест нас со своей Катенькой.
Через несколько дней подкатила наёмная тройка и привезла француженку, живую и говорливую. Она сейчас же стала болтать с детьми, играла с ними, учила французским стишкам и песенкам. Но Мишу не покидала мечтательность, и он мог проводить целые часы на полу, лёжа на животе и рисуя мелом.
Рисует Миша, но его лошадь совсем не похожа на лошадь, хотя и у неё четыре палочки-ноги и торчащие уши.
– И пусть мальчик едет с кнутом, – диктует себе Миша.
– Нет, друг любезный, лучше ты не веди кнутик свой за порог, – раздаётся знакомый голос, и в комнату входит Иван Николаевич. – Весь пол перемазан.
А мальчик поднимает крик:
– Ай, ай, папенька... стёр...
– Ну, настоящая оранжерейная мимоза! – недовольно говорит Иван Николаевич. – Ой да ай – не тронь меня! Если хочешь рисовать, рисуй с толком, – надо учиться рисованию как следует.
На другой день, едва Миша взялся за мел, перед ним выросла длинная фигура архитектора, строившего новый дом и беседки.
– Я принёс тебе бумаги, – сказал архитектор. – На ней лучше не сотрётся, чем на полу.
Миша послушно уселся за стол и взялся за карандаш. Но рука учителя остановила полёт его фантазии.
– Что ты начал рисовать?
– А ёлки, лес. У нас лес большой. Я видел.
– Немного ты видел, отчего плохо и нарисуешь. Лучше нарисуй то, что я тебе скажу.
И архитектор положил перед мальчиком листы с оригиналами, на которых были изображены части человеческого тела. Мише стало скучно... Но он начал добросовестно рисовать; ему было стыдно сделать плохо работу.
Скучны были эти уроки; только иногда на клочке бумаги выводил Миша карандашом свои прежние наивные картинки. Учитель был им доволен.
Сидит Миша за столом и усердно рисует человеческие уши. Зевает он от скуки, потягивается.
– Добрый день и Бог в помощь, – раздаётся сзади.
– А, дядя!
Карандаш брошен; мальчик забирается на колени к дяде.
– Что же ты не рисуешь?
– Поспею. А вы расскажите.
– Да что рассказывать? Шёл бы ты лучше побегать. Поленька с Катей играют в зале в мячик.
– И пусть играют, а вы расскажите.
– Про что рассказывать, милый?
– Да про диких людей. Какие они, дикие люди?
– Разные, милый. Ходят голые или в звериных шкурах.
– И людей они... едят?
– Иные едят и людей.
И рассказывает добрый старичок о том, что прочёл в книгах, которых у него несколько шкафов: про тёплые страны, про огнедышащие горы, про страшных змей, весёлых обезьян и попугаев.
– Шёл бы ты, милый, побегать, а то всё сидишь сиднем.
– Я не хочу. А это всё правда, что вы рассказываете?
– Сущая правда. Да погоди – ты ведь у нас грамотей, я тебе привезу книги: ну, может, и одолеешь, разумник.
Миша жадно стал читать книги, вспоминая от слова до слова всё, что ему рассказывал старичок, и, завидев дядю в дребезжащих старых дрожках – «калибрах», – он превозмогал неподвижность и бежал встречать дорогого гостя, крича на ходу:
– А книжку привезли?
И дядя протягивал ему желанную обещанную книжку: «О странствиях вообще», издание времён Екатерины II.
Миша забирался в укромный уголок, под обеденный стол, где бы ему никто не помешал до обеда, и принимался за чтение. Книга была написана напыщенным языком, и детской голове трудно было её осилить, но Миша, хоть и приходилось по нескольку раз перечитывать некоторые страницы, с упоением читал о путешествии знаменитого Васко да Гама, и приключения этого человека кружили ему голову.
Когда Ирина Фёдоровна хотела украдкой спрятать от него «вредную книгу», заставлявшую его прятаться под столами, Миша поднял крик.
– Ну, бросьте – тронули мимозу, – добродушно сказал Иван Николаевич, а старичок-родственник прибавил:
– Бросьте: вреда книга не принесёт, а Мише лучше читать, чем бить баклуши.
Он привёз Мише и другие тома того же собрания путешествий. И, выводя контуры ушей, носа, Миша думал о Цейлоне, Суматре, Яве, о кофейных плантациях, о кокосовых пальмах и пышных цветах, о беспредельном океане...
Он рисовал и думал:
«Вот здесь маленький мыс, где приставал корабль Колумба, а вот залив, где нашли первые следы краснокожих...»
И он восторженно рассказывал о прочитанном девочкам.
В яркий солнечный день, выходя в сад, Миша ложился на лужайке под тень большого лопуха или папоротника и думал, что лежит в громадном тропическом лесу, где бананы свешиваются над ним, где обезьяны бросают в него шелухой ананасов. Сейчас зашевелятся ветви, но не тигр бросится на Мишу, а нежные блестящие колибри слетят сверху и закружатся на солнце резвым хороводом... А павильон на островке пруда кажется ему дворцом могущественного раджи.
– Мишель, где ты, дитя моё? – звала Роза Ивановна.
Миша отозвался, не сразу отрываясь от лучезарного сна...
V
Кончалось лето 1812 года. В эту пору только и говорили о французах, которые шли громить Россию. Рассказывали о могучей силе французского императора Наполеона и о страшной численности неприятеля. В Успеньев день приехавшие в гости в Новоспасское соседи принесли страшную весть, что французы идут на Смоленск. Новоспасское, расположенное близ притока реки Десны, было вовсе не так уже безопасно.
– А что, не придётся ли и нам выбираться из родного гнезда? – говорил Иван Николаевич жене. – Тогда прощай все мои затеи...
Кругом рос страх к Бонапарту; многие помещики выбирались из своих вотчин.
На Розу Ивановну дворня немного косилась за то, что она была француженка, хотя она так обрусела, что не знала, есть ли у неё во Франции родные, и с ужасом думала о том, что её вдруг могут выгнать за пределы России.
Встречались по дороге телеги, сопровождаемые русскими солдатами; на них везли раненых; привезли их и в Новоспасское.
Губернский город Смоленск был взят французами; город пылал; жители спасались бегством. Горела Вязьма; говорили, что русские повсюду сжигают свои усадьбы, чтобы они не доставались врагу; рассказывали о битве под Лубиным, о Бородинском бое, а 2 сентября без единого выстрела французам была отдана Москва.
Все в Новоспасском плакали о Москве, будто хоронили что-то живое.
– Ну, что же, надо и нам выбираться, – решил наконец Иван Николаевич.
И стали приготовляться громадные возы с разным скарбом, возки с «важами» – широкими укладками, которые привязывались наверх, тяжёлые дормезы с лошадьми ярусом, карета – сущий дом, запряжённая шестериком сильных лошадей.
Детей охватила сутолока сборов; они метались от дома к возам, всё боясь забыть уложить свои любимые игрушки.
Миша незаметно сунул под сиденье кареты палку и два медных таза.
Дети стояли на заре на террасе, перед клумбой с георгинами и астрами, совсем одетые, вздрагивали от утреннего холода и прощались с милым садом, залитым золотом и пурпуром сентябрьской раскраски. Им было жалко этих трепещущих в осенней истоме старых клёнов, что сомкнулись навесом над аллеей, таких нарядных в осеннем уборе.
VI
Был август; кончилась уборка хлеба. У подъезда Новоспасского дома остановилась карета старшего брата Евгении Андреевны Афанасия Андреевича Глинки, и из неё вышел Афанасий Андреевич, одетый с иголочки, и нарядная, шуршащая шелками, в широком салопе жена его Елизавета Петровна. За ними на телегах следовал крепостной оркестр.
Садилось солнце; к террасе подошли жницы с громадным снопом, украшенным цветами. Низко кланяясь, поднесли они этот сноп господам и, чтобы забавить гостей, затянули песню:
