Текст книги "Наблюдающий ветер, или Жизнь художника Абеля"

Автор книги: Агнета Плейель

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Картина складывалась чрезвычайно запутанная и безрадостная. Гнев глухонемого не просто парализовал волю Абеля, он лишал бытие всякого смысла. Абель больше не был таким свободным, как прежде, он потерял способность радоваться и чувствовал себя жалким, беспомощным человечком, скорчившимся под бременем жизненных тягот.

Теперь он хотел бы, чтобы Бога не существовало.

Между тем была весна, и юноша стоял в зарослях крапивы на берегу Клары. И мысли, которых он так старательно избегал, настигли его снова.

В то время Абель уже учился в школе искусств.

Он впитывал в себя многоцветье мира, позволяя краскам играть, как им заблагорассудится. «Триумф» ждал спуска на воду. Не хватало только, чтобы откуда-нибудь из-за стапелей вынырнул Оскар, со своей издевательской ухмылкой и трубочкой в руке. Первым делом Абель спросил бы брата о смысле жизни. Сейчас Абелю казалось, что ответ имел бы для него решающее значение. Только бы представилась возможность задать ему этот вопрос. Оскар, по своему обыкновению, где-то пропадал.

Вот и сегодня Абель никак не мог его дождаться. Темнело. Абель уже промывал кисть. Его мучили сомнения, и на душе было отвратительно. Абель думал, что не создан для искусства, потому что художник должен идти своим путем, невзирая ни на какие препятствия. Чего ждать от человека, который не может справиться с самим собой? Вот глухонемой, к примеру, сумел победить собственную природу и стал писать, несмотря на увечье.

Он сумел обратить свой недостаток в преимущество. А его сын отвратителен сам себе и презирает себя даже за эти мысли, явно свидетельствующие о душевном заболевании. Он жалкий сумасшедший.

Больше всего на свете Абель хотел бы быть таким, как его брат.

Тем летом они не часто виделись. Где же пропадал Оскар?

Весной с Оскаром произошло нечто в высшей степени странное: он поступил в военно-морское училище.

Этот поступок совершенно не согласовывался с его планами. Оскар хотел проворачивать дела, богатеть и быть свободным. То, что произошло, можно назвать отклонением от курса. Не знаю, что стало причиной, – не то фальшивый вексель, не то поддельная подпись на какой-то бумаге. Долгое время Оскар приносил домой деньги, и Анна принимала их от него без лишних вопросов. Оказавшись в неприятной ситуации, он был вынужден открыться матери. Та поначалу возмутилась, словно ей нанесли удар исподтишка. А потом вместе с Сультом отправилась в Сёдер, и они вскарабкались в гору, к Старине, как и раньше, когда нужно было спросить совета. Старина не колебался ни минуты: Оскар должен поступить в военно-морское училище. Там из него сделают человека.

На эту тему было много споров и разговоров на повышенных тонах. Оскар не соглашался ни в какую. Но ничего не помогало – и он отправился в казармы. Даже Анна выступила против него, забыв о ссуженных ей суммах. Она попрекала сына безответственностью, называла скрягой. Дед ударил кулаком по столу: Оскару придется подчиниться, иначе он не выпутается из всей этой истории, в которой, кстати сказать, выглядел скорее невинной жертвой, чем мошенником.

Он сделал так, как хотел дед. Ко всему прочему в дальнейшем он рассчитывал на финансовую поддержку Старины.

А что же Сульт? Молча вздыхал и отворачивался. Деньги, аферы, векселя были ему настолько отвратительны, что он предпочел бы вовсе о них не знать. Сульт казался обиженным, Оскар глубоко его оскорбил. Но в военно-морское училище все-таки поступил, не в последнюю очередь благодаря связям Старины.

Сейчас Оскар находился в увольнении и вместе с приятелями день-деньской слонялся по городу.

Они носили легкие летние костюмы. Кое-кто попыхивал сигарой. На деревьях уже лопнули почки. В прибрежных водах между островами мелькали белые паруса. Лязгали якорные цепи. По улицам разливался запах свежей зелени и лошадиного помета. Солнце припекало. Город всплыл на своих водах и благоухал, словно омытое первым дождем вешнее деревце.

По обочинам улиц уже зеленели липы и клены. В южных пригородах запахло бузиной. В охотничьих угодьях Юргордена распустились почки на дубах и буках. Молодым людям нравились эти места. Они подолгу сидели на скамейке под раскидистым дубом и говорили о будущем. Ветер шелестел в свежей листве, и на мальчишеских лицах играли нежные тени.

Каждый вполне отчетливо представлял свою дорогу. По крайней мере так им казалось. Одни видели себя адвокатами, другие инженерами. Третьи планировали идти по стопам отцов и продолжать семейное дело. Никто из них не удивился, когда Оскар решил стать морским офицером. Он ведь с рождения связан с морем, и его дед был моряком. Оскар сидел в одной рубашке с закатанными рукавами, заведя мускулистые руки за спинку скамейки.

На губах под едва заметными белокурыми усиками, как всегда, играла усмешка. Оскар говорил небрежно, словно не придавал значения словам, устремив взгляд к тянущейся за островами линии горизонта.

В компании он был самым рослым и сильным. Случись, как бывало, драка, он положил бы на лопатки любого из друзей. Кроме того, Оскар выглядел самым мужественным, словно взрослел быстрее других. Ткань узких брюк натянулась на его мощных икрах. Приятели смотрели на Оскара с восхищением.

Он умел поднять дух и вдохновить на подвиг, и повсюду его окружала атмосфера авантюризма; однако рядом с ним мальчишкам порой бывало неуютно. Поведение Оскара отличалось крайней непредсказуемостью, словно он шел по жизни, не чувствуя под ногами почвы.

Наконец разговор перешел в другое русло. Кто-то предложил позавтракать на свежем воздухе возле моста Юргордсбрун.

В этот момент Оскар вспомнил об одном важном деле и неожиданно попрощался.

Он перешел мост и по набережной направился в сторону города.

Вопрос был даже не в том, что теперь ему не хватало на кружку пива, – в конце концов, все эти разговоры давно стали ему поперек горла. Однако заключенное нынешней зимой соглашение с родителями окончательно выявило непреложный факт: поприще дельца, к которому он имел очевидную природную склонность, предполагало наличие стартового капитала, которым его семья не располагала.

Кроме того, родные, особенно Анна, думали, что деньги развивают в нем порочные наклонности. Оскар усмехнулся. Деньги действительно формировали у него тип характера, которого Анна боялась и от которого предпочитала держаться подальше.

И здесь они снова тысячу раз правы! Оскар поднял голову, подставляя солнцу искаженное злой гримасой лицо, и утер рукавом лоб. Его старушке есть чего опасаться, деньги пробуждают в нем алчность. Потому что тот, кто ничего не имеет, хочет иметь хоть что-нибудь, а кто имеет – добивается большего.

Его будущее? Оно известно. Железная дисциплина, команды, муштра и унижения. Но он будет пробиваться к свету. Пустит в ход то, что у него есть, – кулаки и зубы. Ему не нужна офицерская карьера, но он будет действовать исходя из обстоятельств. Потому что он – Оскар почувствовал под ногтями зуд, словно царапал стену и там застряла штукатурка, – пленник. По телу пробежала волна нервного возбуждения. Он снова усмехнулся и повернул лицо к солнцу.

Внезапно он разрыдался, здоровый лоб! Да, он запутался, как рыба в сетях, и нужно было вырываться, но не такой же ценой! Оскар свернул в темный переулок, который соединял улицу Ярла Биргера с площадью Норрмальмсторг. Он чувствовал себя несмываемым черным пятном на лице залитого весенним солнцем города.

Внезапно юноша уперся руками во что-то мягкое и понял, что столкнулся с женщиной.

Слезы моментально высохли, и на лице появилось другое выражение: наигранного удивления, веселья и сарказма. Он схватил руками чью-то мягкую грудь и быстро повернул даму к свету. Она оказалась маленьким белокурым созданием. Нежные кудряшки окружали румяное лицо светящимся ореолом. Маленькие груди торчали поверх туго затянутого корсета, под которым обозначились на удивление пышные бедра. Оскар засмеялся. Как здорово, что такое маленькое тело может вместить так много!

Девушка казалась совсем юной. Серо-голубые глаза блестели. Полные губы растянулись, и она засмеялась.

Он умел смешить девчонок. Казалось, в его присутствии они делали это помимо собственной воли. Просто в глазах Оскара было нечто такое, что пробуждало безудержное веселье. Этакий обиженный белобрысый великан – ну что ей еще оставалось делать? Оскар понимал это и не стесняясь пользовался своим даром. Он смотрел на девчонку, и по ее телу словно пробегала волна, снизу вверх, выплескиваясь наружу звонким хохотом.

Но эта белокурая малышка как будто показалась Оскару знакомой. Чтобы развеять последние сомнения, он нагнулся и приложил рот к ее губам. Пощечины не последовало. Девушка продолжала смеяться. Оскар отпустил ее, и она, шурша юбкой, исчезла в темном переулке.

Оскар продолжал путь в приподнятом настроении. Он любил девчонок.

Дальше девушка шла быстрым шагом, опустив голову. Она сразу узнала его, он был сыном художника-мариниста. Это о нем шептались ее подруги, хотя и знали его привычку чуть что давать волю рукам. Они краснели под его взглядом, но втайне мечтали только о нем. Девушка почувствовала боль в сосках. И чем дальше она шла, тем сильнее ощущала, как тяжелеет ее грудь.

Она уже видела его. Это он мелькал в конторе, погруженной в сумерки бутылочного цвета.

А она была невестой его компаньона Отто, и ее звали Сара.

Какое отношение Сара имеет к нашей истории? Многие из тех, кто имеет к ней самое непосредственное отношение, не удостоятся в моих воспоминаниях ни единой строчки. Но о ней, мне кажется, я должна написать.

Она была конопатой.

Утверждая это, я не имею в виду крохотные коричневые точки, украшающие переносицу едва ли не каждой девушки со светлой кожей и рыжеватыми волосами. Веснушки на теле Сары походили на рассыпанные по ночному небу звезды. Они группировались в созвездия, туманности и галактики, образовывали множество млечных путей и солнечных систем. Тело Сары представляло собой карту звездного неба, которую можно было подолгу рассматривать в неверном свете газовой лампы с наполовину прикрученным фитилем. Но об этом позже.

Однажды Оскар получил от Отто неожиданное приглашение. Они не виделись с тех пор, как прошлым летом расстались в конторе торгового дома. Теперь Отто исполнялся двадцать один год, и он хотел собрать старых приятелей. Там, в доме Отто, Оскар и познакомился с Сарой.

К тому времени он успел забыть встречу в темном переулке, но вновь столкнулся с Сарой нос к носу. Она была невестой. Оскар понял истинную причину торжества. Когда Отто поднял бокал, произнося приветственный тост, на его пальце блеснуло кольцо.

За столом, при следующем тосте, Оскар поймал ее взгляд, и она не опустила серо-голубых глаз, лучившихся от смеха. Вокруг сидело множество людей, но Оскар и Сара видели только друг друга. В течение вечера они еще не раз успели столкнуться.

Отто представил Оскару свою невесту: Сара, они уже встречались летом в конторе. И Сара смеялась, заливаясь краской.

Если Отто был водяной дух – он передвигался медленно, словно раздвигая толщу воды, и блестел темными глазами, – то Сара напоминала стаю птиц, что, вспуганная, взлетает, шумно хлопая крыльями. Все в ней пульсировало и искрилось жизнью. Она была как ручеек, водопад – и не переставая заливалась звенящим смехом.

В тот вечер она налетела на него в дверях. Сара не глядя упала в его объятия, а Оскар поднял ее и отставил в сторону. «К чему такая спешка?» – поинтересовался он.

С этой невинной шутки все и началось.

В следующий раз они уже сидели рядом в оконной нише. Из Сары потоком хлынули слова. Они искрились радостью, играли, переливались; Оскар хохотал до упада, и Сара смеялась тоже, и обоим казалось, что они знают друг друга целую вечность. Прежде чем вечер успел закончиться, они договорились о встрече. Это была идея Оскара. Он сказал, что хочет поподробнее расспросить Сару о помолвке. У него якобы тоже есть на примете девушка.

Это была не более чем игра, но Саре она нравилась. Все получилось, как они договорились, Сара пришла. Они еще не раз встречались летом и осенью, и все это время Сара оставалась невестой Отто.

Они предпочитали безлюдные места, как правило, на открытом воздухе. Сидели на скамейке на берегу Клары и смотрели на буксиры и баржи, слушали паровозные гудки. Или устраивались где-нибудь на штабелях досок или поленницах возле Синкена, где пахло деревом и смолой.

Солнце играло в глазах Сары, как на поверхности горного озера. Вся она так и искрилась жизнью и постоянно пребывала в движении, как полная мальков рыболовная сеть. Девушка постоянно что-нибудь говорила, при этом отчаянно жестикулируя, как будто руки двигались помимо ее воли. Слова лились из нее потоком, в котором иногда, как бы ненароком, вдруг всплывала какая-нибудь история, словно старая вещь, вынесенная на поверхность водой из затопленного подвала. Однако посредине рассказа Сара вдруг могла направить речь в совершенно другое русло. Ее мысли путались, обрывались, клубились, и Оскар не мог удержаться от смеха.

Она была единственной дочерью известного купца и невестой Отто, однако встречалась с Оскаром, играла и веселилась с ним.

Иногда Сара останавливалась, чтобы перевести дух. И тогда Оскар не мог удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Он осторожно трогал ее грудь через ткань плаща. Дождаться такого момента было совсем не просто, ведь Сара почти не замолкала.

Она таяла в его объятиях и двигала бедрами так, что у Оскала замирало сердце. Когда Сара говорила, в ее глазах то вспыхивали, то гасли огоньки, как два маяка, а ловкие пальцы то и дело касались золотистой шапки волос. Оскар любовался ею и млел от счастья, а потом снова просил о встрече.

Почему бы и нет?

Так повторялось из раза в раз. Иногда, прощаясь, Оскар медлил, словно хотел что-то сказать или чего-то ждал от Сары.

Но Сара была помолвлена с Отто и не могла допустить и мысли что-либо изменить в этом плане.

Так проходили недели, месяцы.

Наконец однажды ночью Оскару случилось изучить карту звездного неба на теле Сары. Дело было в доме на Кюнгсбругатан, в свете газовой лампы с наполовину прикрученным фитилем. Анна, Сульт и Абель с вечера отправились на Юстерё[24]24
  Юстерё (шведск. Ljusterц) – остров в Стокгольмских шхерах.


[Закрыть].

Все произошло случайно; это была не более чем невинная игра. Оскар стоял на коленях возле кровати, на которой спала девушка, рядом с зажженной лампой, и перед его глазами мерцали мириады звезд, клубились туманности, сливались и расходились галактики. Сара лежала на спине, закинув на лоб согнутую в локте руку. Занимавшееся за окном утро окрашивало ее волосы в медный цвет.

Все вышло само собой, и в то же время казалось неизбежным. Оскар сел за секретер, задул лампу и оглядел бывшую детскую. Над кроватью Абеля висела акварель: белый парус на фоне темно-синего моря. Интересно, что хотел изобразить Сульт, день или ночь?

Ответить было невозможно, над островками и скалами мерцал неровный голубоватый свет. Оскару пришло в голову, что ситуация, в которой он оказался, столь же неразрешима и неопределенна, потому что Сара помолвлена с Отто.

Так оно и останется в дальнейшем, и это приключение забудется. Все очевидно и в то же время непостижимо. Оскар подумал, что сегодня вечером должен был сидеть на веслах рядом с Абелем и тянуть сети… В этот момент Сара проснулась и села в кровати.

Никогда еще за время их знакомства она не молчала так долго. Ее тело выглядело непривычно тяжелым и белым, и звезды гасли на нем одна за другой, потому что солнце уже взошло. Сара заплакала.

Прощаясь с ней в то утро – Сара оказалась в городе совершенно случайно и была одна, – Оскар почти не сомневался, что эта их встреча последняя. Был конец августа, за окном кричали чайки, и улица лежала, подернутая легким туманом.

Некоторое время спустя Оскар обручился с девушкой по имени Мария.

В тот год, третий после покупки «Триумфа», братья вышли в открытое море только в конце августа. К тому времени они уже неплохо знали здешние шхеры – Фредларна, Насса, Гилльёга[25]25
  Группы островов в Стокгольмских шхерах.


[Закрыть]. Несколько раз пересекали море до самого Чёкара, а теперь двигались от Юстерё в северо-восточном направлении. Абель вот уже несколько часов сидел на веслах. Оскар, с обнаженным торсом и надвинутой на лоб шляпой, перевесился через борт. Со всех сторон летели брызги. Линия горизонта почти не просматривалась, и лодка стрелой рассекала сплошное серо-голубое пространство.

Шел третий или четвертый день их плавания. Оскар смотрел на воду, жуя ус, на волнах дрожала его тень. Время от времени он поднимал глаза, вглядывался вдаль, щурясь на солнце, и улыбался, встретив взгляд брата. Он и не подозревал, что это его последнее лето в Швеции. А Абель вот уже в который раз за время плавания думал о том, как он любит Оскара.

Вода за бортом мерцала и кружилась. Иногда ее пересекали темные полосы, будто поднимающиеся из глубин. Ветер – вот уже который день неизменно южный – наполнял паруса, и «Триумф» буквально летел к клубившимся у самой поверхности белым кучевым облакам. Братья были одни. Время от времени где-нибудь у горизонта зависал коричневый парус рыболовецкого катера, но тут же исчезал, словно рассеявшийся мираж.

Братья оставили позади последний из крупных островов. Теперь перед ними расстилалось одно бесконечное море. Оно светилось и наполняло воздух чуть слышным свистом, будто пело. Сидя на веслах в деревянной лодке, Абель чувствовал себя как за штурвалом космического корабля. Пространство вокруг словно улыбалось, от него веяло величием и покоем. И эта тишина не имела ничего общего с той, что таилась в душе глухонемого.

В конце концов, все картины на свете – беспорядочные пятна на белой стене, а люди случайны, как разлетающиеся из-под весла капли. Все остальное – отчаянные попытки глухонемого защититься от бессмыслицы. Так думал Абель, налегая на весла.

Оскар махнул рукой, делая знак остановиться. Ему надо было зажечь трубку. Он ласково щурился из-под надвинутых на самые глаза полей шляпы. Широкие плечи покрывал красный загар. Абель улыбнулся. Оскар не боялся никакой правды, даже той, что переворачивает мир с ног на голову, и именно за это Абель его любил.

На самом деле во всем этом действительно нет никакого смысла.

Последняя мысль поначалу испугала Абеля, однако уже в следующую секунду он нашел ее утешительной. Не об этом ли пело ему само море? Только здесь, в беспорядочном хоре голосов природы, в непрекращающейся игре необходимости и случайности, в неуловимых переливах цвета, и может приоткрыться игольное ушко истины. А значит, он должен и будет писать – и к черту сомнения и апатию!

Несколько часов подряд вокруг не было ничего, кроме воды и солнца, а потом с наветренной стороны возникли маленькие скалистые островки, а море пошло зеленоватыми полосами. Затем у ватерлинии волны вспенились и закружились в водоворотах. Оскар снова махнул рукой, указывая вниз – там могли быть рифы. Откуда ни возьмись появились чайки, оглашая пространство голодными криками. Братья вернулись к земле – и тут же выпали из вечности. Только тогда Абель почувствовал, как болят его руки и спина, – он греб почти с самого утра.

Предстояла еще одна ночь в шхерах. На островах не нашлось даже навеса для лодки. «Триумф» поставили на якорь, до берега добирались вплавь. На отмелях кричали птицы, пахло водорослями и солью. Оскар плескался, время от времени вскрикивая – его обветренная кожа зудела от соленой воды.

– И что, если действительно Бога нет? – Абель подгребал жар к их жалкому костерку.

Солнце уже село, но от нагревшихся за день скал исходило тепло. Братья набросили на плечи одеяла. Оскар курил. Он выслушал брата не перебивая, хотя Абель говорил долго.

Что, если мы действительно решаем все сами? Что, если жизнь можно вылепить собственными руками, как фигурку из глины, а при желании – сломать ради любви к истине?

Абель высказал брату все свои сомнения, не только касающиеся мироустройства в целом, но и себя лично. Сейчас он учился в школе искусств, изучал декоративную живопись, однако собственная жизнь представлялась ему скрытой непроницаемой пеленой. Но что, если эта бессмыслица и заключает в себе единственный смысл? В этом случае не остается ничего другого, как только пустить все на самотек.

Об одном только умолчал Абель: о странном соглашении, которое заключил с глухонемым, потому что слов, чтобы объяснить его, просто не существовало. Оскар жевал трубку и смотрел на воду. На месте моря расстилалась непроглядная темно-синяя ночь. Они сидели в крайней точке времени. «Триумфа» не было видно.

– А что, если он все-таки есть? – спросил Оскар тихо и без иронии. – Какое это имеет значение? Возможно, он просто в отъезде или спит, а мы ему только снимся. По-всякому может быть. Но нам-то что с того? Все остальное по крайней мере существует. Есть море, запахи, цветы. Так зачем ломать понапрасну голову? Творец заварил кашу – и в кусты. Так что ж с того? Главное, он оставил нам творение. Если он тебе нужен, ты можешь его выдумать, а если нет – считай, что его никогда не было. Все зависит только от тебя.

Оскар говорил серьезно и доброжелательно, но как-то рассеянно. Казалось, мысли его витали где-то на стороне.

«Самое главное, что существует Оскар», – думал Абель, заворачиваясь в одеяло и укладываясь рядом с братом. Оскар оставался его единственным защитником – от небытия, от глухонемого, от самого себя.

Такими я представляю этих мальчиков, заночевавших в шхерах. Повернув оптический прицел времени другой стороной, я вижу и себя рядом с ними. Оба они моложе меня – мои сыновья, братья.

Ночью мне снилось, что я не могу дышать. Что-то мешает воздуху поступать в легкие. Потом вокруг появились люди в белом, которые пытались разъяснить мне суть моего положения с научной точки зрения.

Тыча в красочные плакаты с изображениями внутренних органов, они растолковывали мне, от чего я страдаю. Но мне было не до лекций. Не помню, на чем я лежала, на кровати или носилках, но я извивалась угрем, пытаясь заглотить хотя бы немного воздуха. Ничего не получалось. Я задыхалась, и это было ужасно.

Утром, когда я пила кофе, вслушиваясь в звуки пробуждающегося Монмартра, сон все еще не шел у меня из головы. Все попытки его истолковать нисколько не проясняли сути дела и только усугубляли мое смятение, тем не менее прекратить их было выше моих сил.

Объяснения вообще никогда не покрывают явления. Остается нечто, что я называю «шумом». Но одну вещь я осознала для себя четко: сны всегда говорят правду. Наше подсознание так и не научилось лгать.

На улице так холодно, что метро не следовало бы закрывать на ночь. Сколько бездомных замерзло насмерть за последние сутки?

Быть может, мой сегодняшний сон хорошо характеризует положение, в котором оказалась наша цивилизация: медленное удушье. Те, кто имеет власть, тычут пальцами в кричащие плакаты с изображениями разных частей государственного организма, а интеллектуалы наперебой предлагают каждый свое объяснение.

Между тем мы погибаем. Я думала об этом за чашкой утреннего кофе. Потом решила направить мысли в другое русло, однако пережитое во сне чувство оказалось слишком сильным, чтобы его можно было так просто забыть. Разумеется, надо меньше курить. Я задыхаюсь по собственной вине, я сама разрушаю свое здоровье.

Меня всегда привлекали деструктивные натуры, особенно покушающиеся на установленный общественный порядок. Трубы, от которых пали стены иерихонские! Меня интересуют сами анархисты и в меньшей степени – вдохновляющие их теории. Что касается террористов, по большей части – это религиозные фанатики. Я пытаюсь анализировать их ошибки. Они думают, что свобода – плод на ветке, который можно запросто сорвать, стоит только протянуть руку. Такие личности удовлетворяются только самыми решительными действиями, их появление на общественной сцене всегда подобно камнепаду. Все они сумасшедшие, однако в отличие от обитателей закрытых психиатрических лечебниц переносят свои фантазии в реальный мир и воплощают на практике.

Все они в высшей степени рациональны, однако их поступки имеют явный метафизический посыл: насильственным путем разорвать сковывающую нашу свободу цепь причинно-следственных связей. Такие попытки не могут не таить в себе опасности для общества. Однако среди подобных безумцев встречаются и эго-террористы, которые направляют атаки исключительно на собственное «я». Ведь источник несвободы заключен в первую очередь в нас самих, а значит, имеет смысл сосредоточиться на разрушении внутренней тюрьмы.

Таких я узнаю сразу.

Одно время меня неотступно преследовал странный образ, непонятно откуда взявшийся и доставивший мне немало мучений: я представляла себе некое неподвижное космическое тело, словно гвоздями приколоченное к небосводу. Потом откуда ни возьмись появлялся кулак, который начинал колотить в него изо всей силы. Тело не меняло своего положения, однако на некоторое время его удавалось таким образом раскачать. В эти секунды я чувствовала заметное облегчение, мне становилось легче дышать. Одновременно приходило понимание, что это небесное тело – я сама, и кулак тоже принадлежит мне. Я должна сама сдвинуть себя с мертвой точки. Выбить себя из себя.

Это переживание было очень сильным и заставило меня совершить одну глупость.

Я точно помню, что небесное тело не шло у меня из головы, когда я поддалась на уговоры одного подозрительного вида мужчины, привязавшегося ко мне на улице. Я была совсем юной девушкой, а этому типу явно перевалило за тридцать. Я привела его к себе домой, он достал из сумки бутылку вина, и мы выпили.

Поняв, что я студентка, он пустился описывать свои похождения. Он особо старался обратить мое внимание на то, как наказывал женщин, которые, по его словам, «слишком много о себе думали». Однажды, вспоминал мой гость, они с приятелем подобрали на улице двух девушек, посадили их в машину и вывезли из города. Изнасиловав, они отняли у несчастных одежду и голыми оставили в лесу. Девушки плакали и просили их вернуть им хоть что-нибудь, чем можно было бы прикрыться. «Так мы сделали из них шлюх», – хвастал мужчина.

Надеялась ли я совершить в себе переворот при помощи столь сильного переживания? Возможно. События той ночи, за их давностью, я помню только в самых общих чертах. Рассказываю о них, чтобы дать представление о силе преследующего меня образа.

Итак, я оказалась наедине с пьяным мужчиной, гораздо сильнее меня, который задался целью поставить меня на место. Сама я не стремилась ни к чему другому, только к этому, однако он был настроен совершить надо мной насилие, и моя покорность его разочаровала. В результате все прошло тоскливо и без сюрпризов – чисто механический акт. Я даже не дала повода себя ударить.

Когда все было кончено, я намекнула, что ему пора. На улице стояла глубокая ночь, а мое внутреннее космическое тело не сдвинулось ни на йоту. Я хотела остаться одна. В тот момент ситуация сразу изменилась: наконец-то я сказала «нет», как долго он ждал этого момента! Он решительно отказался уходить.

Взвесив все «за» и «против», я продолжала настаивать. В мои намерения не входило подвигнуть мужчину на насилие, просто я действительно страшно от всего этого устала. Он повалил меня на кровать, а когда я попыталась встать, ударом кулака отбросил меня обратно. Потом он заметил на моем столе большие ножницы и схватил их, направив острие одного из лезвий в мое горло. Его лицо не выражало ничего, кроме ледяного спокойствия. Я вырывалась. Он приставил острие к моей сонной артерии.

Тут я с удивлением обнаружила, что он действительно может это сделать, – он способен меня убить. Я увидела ситуацию как бы со стороны. Она показалась мне смешной, какой-то несолидной, притом что я действительно испугалась не на шутку. В результате я подчинилась и разрешила ему остаться. На этот раз такой поворот дела его удовлетворил. Он выглядел уставшим не менее моего, однако довольным. Покидая комнату, он повернулся и с неожиданной горячностью сообщил, что в один из ближайших вечеров будет поджидать меня в воротах с ножом в руке. «Я сделаю из тебя шлюху», – предупредил он.

Я кивнула. Он ушел. Своей угрозы он так и не выполнил. Спустя некоторое время я столкнулась с ним в очереди за жареными сосисками. Он стоял передо мной. Получив свою сосиску, он обернулся. Только тогда я его заметила. Он напомнил мне про нож и свое обещание. Я кивнула. Это было наше взаимное соглашение, каким бы абсурдным оно ни казалось. Потом он позвонил и сказал, что заразил меня гонореей. Он солгал. Как видно, таким образом он пытался возобновить наши отношения.

Даже не знаю, с чего вдруг вспомнилось это происшествие, случившееся со мной полжизни тому назад. Я столкнулась с этим человеком еще один раз, много лет спустя. Он выглядел веселым и пригласил меня на кружку пива. Я согласилась, вероятно, из любопытства. Мне хотелось знать, кто он.

Полагаю, он был мелким жуликом. В пивной к нам подошла женщина, которую он представил как свою сестру. Они обменялись несколькими странными фразами. Когда женщина ушла, мужчина объяснил мне, что они готовят убийство – торговца мебелью, если мне не изменяет память. Не в последнюю очередь из соображений мести, однако главная причина – деньги. Я растерялась.

Поначалу я подумала, что это неправда. Хотя зачем ему, собственно, было меня обманывать? То же касалось и угрозы сделать из меня шлюху. Я не люблю вспоминать этот эпизод. Что касается моей внутренней тюрьмы, то в этом смысле ничего не изменилось. Небесное тело не сдвинулось с места. Однако самое неприятное – стыд. Как я только могла? И еще: как это мелко!

Он был в состоянии убить меня, по крайней мере покалечить или ранить, в этом я почти не сомневаюсь. Однако больше всего на свете я боялась действительно во всем этом участвовать; это чувство было сильнее страха быть убитой или покалеченной, который действительно присутствовал. В результате я позволила действовать вместо себя бумажной кукле. Как следствие, получилось псевдодействие, совершенно бессмысленное. И чему я научилась в результате? Ничему, разве получила кое-какое представление о механике насилия и убийства.

Я струсила. Я осталась в стороне и даже не разозлилась. Я сделала из всего спектакль, в котором и сама играла роль, между тем как воображаемое небесное тело оставалось моей единственной реальностью. Вот что самое страшное.

Незадолго после нашей последней встречи произошло еще одно в высшей степени странное событие.

Был ограблен и убит владелец велосипедной мастерской, находившейся неподалеку от моего дома. Я знала убитого, он чинил и мой велосипед. Я прочитала заметку в газете, и моя фантазия заработала. Я разволновалась, как будто дело касалось непосредственно меня. Впервые в жизни я представила себе лицо убийцы в момент совершения преступления – словно увидела его в глазок.