Текст книги "Убежище"

Автор книги: Адам-Трой Кастро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

В каком-то смысле, я тоже. У меня никогда не было шанса встретить тех Осцина и Скай. Полюбила бы я того парня или ту девушку? Понравились бы они мне вообще? Огорчили бы меня их планы слияния в новую личность, превосходящую их обоих? Стала бы я скорбеть?

В будущем, которое мы теперь планируем, в котором нет места отдельной композитной личности по имени Осцин-и-Скай-Порриньяр и отдельной индивидуальной личности по имени Андреа Корт, а появится новая композитная личность, пока еще нам неизвестная, – станет ли эта новая личность тосковать о временах, когда она была тремя людьми, которых когда-то любили другие? Долго ли придется ждать, прежде чем эта связанная триада начнет искать кого-то нового, еще одну душу, чтобы заполнить пустоту, которая станет лишь расти по мере того, насколько больше душ ее будет составлять?

Была ли Бенгид права?

– Андреа? – Они подняли головы, чтобы взглянуть на меня. На каждом лице было одинаковое выражение тревоги, смешанной с сонливостью. – У тебя все в порядке?

Я коснулась пальцем глаза:

– Просто смотрела, как вы спите.

– Сейчас наверняка еще рано вставать.

– Рано. У нас есть несколько часов.

– Тогда раздевайся и залезай наконец в постельку. У тебя завтра напряженный день.

Я отреагировала не сразу. Слишком уж у меня все смешалось внутри, порождая неуверенность в чувствах. Но промедление вызвало бы вопросы, на которые я сейчас не была готова отвечать. Поэтому я стянула строгий черный костюм, сложила его, положила на полку возле двери и заползла на четвереньках в пространство между ними. Когда я удобно улеглась, став центральной скобкой в наборе из трех, лежавший сзади Осцин чуть прижался ко мне, а Скай слегка подалась назад, и их тела сформировали объятие, ощутимое с обеих сторон. Осцин поцеловал меня в ухо, и они синхронно прошептали:

– Все будет хорошо.

Я уже упоминала, что, когда они говорят вместе, то разделяют тона и фонемы, создавая стереоэффект, из-за которого кажется, будто их голос звучит из неопределенной пустоты между ними.

А когда они настолько близко ко мне, как сейчас, та неопределенная пустота, которую заполняет их голос, оказывается внутри меня.

Прошлыми ночами мне это нравилось.

На следующее утро нас разбудил не только будильник, но и вызов на совещание по поводу каких-то таинственных новых обстоятельств, прозвучавший зловеще.

Торопливо одевшись, мы все же явились в зал суда последними. Мы с Бенгид сыграли главные роли в небольшой мелодраме, отказавшись встретиться взглядами. Легкая оттепель в наших многолетних отношениях сменилась открытой раной, чего никто из нас не хотел признавать перед лицом полудюжины юристов-функционеров, составлявших ее команду, и уж точно перед Осцином и Скай.

Порриньяры ощутили неладное. Будучи моими помощниками, они знали, что я не обязана немедленно делиться с ними профессиональной информацией, но скрыть от них личную тайну было невозможно.

– Похоже, мы приблизились к финалу, – сообщила Бенгид. – Со мной говорил кое-кто из очень больших верхов. Не могу сказать, насколько больших, но они считают себя достаточно важными персонами, чтобы закрыть следствие по уголовному преступлению ради продолжения чьего-то карманного проекта.

На мой взгляд, румяный ассистент, задавший следующий вопрос, выглядел настолько юным, что его можно было спутать с зиготой:

– И они закроют?

– Вполне возможно, – подтвердила Бенгид.

– Но это же нелепость!

– Спорить не стану, но за ними стоят некие крупные фигуры. Эти люди хотят, чтобы Гарримана и Дияменов освободили под их надзор – ради продолжения работы, прерванной убийством аль-Афига. Полагаю, если такое произойдет, то это будет приравнено к фактической амнистии. Конечно, заявление возмутительное, но они подкрепили его таким потоком трепотни о национальных интересах, что меня затошнило. На нашей стороне лишь несколько старомодных господ, считающих, что убийство – это преступление, и понимающих, что в данном случае логично потратить еще несколько дней для формулирования должного обвинительного заключения, которое не сведет факты до уровня юридической пародии. Не могу утверждать, что высокие персоны приказали мне замять убийство аль-Афига, но они вполне определенно заявили, что если я не сформулирую обвинение таким образом, чтобы оно учитывало особую природу наших обвиняемых, то все мои действия будут подвергнуты нелицеприятному разбору, а убийца – убийцы, если хотите, – будет, скорее всего, освобожден под их гарантию.

– Получается, что они действительно могут выкрутиться, – изумилась зигота.

Взгляду Бенгид позавидовала бы мифическая горгона.

– Да, Маркус, нам грозит такой исход. И не исключено, что наш преступник рассчитывал на подобный вариант.

– Что будем делать?

– Если мы не сможем создать непоколебимый прецедент, учитывающий все проблемы идентичности и при этом не оставляющий сомнений, что мы обвиняем этих троих – или одного, считайте, как хотите, – в справедливой пропорции, однозначно указывающей, что каждая из компонентных личностей получила именно ту долю обвинения, какую заслуживает, то все, что мы сделаем, развеется облачком дыма в результате действий тех, кто заинтересован в сокрытии преступления.

Еще одна из команды Бенгид, на этот раз молодая рыжая женщина, подняла дрожащую руку:

– Сколько времени у нас есть?

– До конца дня, чтобы заявить о наших намерениях, и до конца завтрашнего дня, чтобы представить обвинения.

Слова Бенгид породили взрыв смятения и гнева. Кто-то сказал, что Новый Лондон переписывает конституцию. Ему ответили, что он наивен, если верит в конституцию. Десяток других голосов лишь выразили протест, что «они» не могут так поступить, – слабое возражение в подобной ситуации, поскольку «они» явно могли это сделать.

Бенгид велела всем замолчать, подняв руку:

– Я знаю, что от этого дурно попахивает. Но если никто не придумает ответ в ближайшие восемь часов, нам придется сдать сырое дело и лишь смотреть издалека, как оно развалится при первом же сильном ветре из Нового Лондона. Мне нужно озарение. Идите и думайте.

Ее сотрудники разошлись, негромко переговариваясь. Однажды я работала с прокурором такого же высокого ранга, как Бенгид, и точно знала их мысли: они мрачно проклинают день, когда ввязались в эту историю. Чем бы они потом ни занимались, унизительное поражение в деле, которое со временем будет рассматриваться как простое расследование, останется несмываемым пятном на профессиональной биографии. И если не погубит карьеру, то как минимум замедлит восхождение по служебной лестнице.

Бенгид как главный обвинитель теряла много больше. Она словно постарела лет на десять.

– Они могли такое спланировать? – спросила она, не глядя мне в глаза.

– Не исключено, – ответили Порриньяры. – Улучшенные способности к расчетам означают улучшенный обсчет переменных величин. Попробуйте как-нибудь обыграть меня в шахматы.

Бенгид криво усмехнулась:

– Я так и не научилась этой игре.

Мне надоело ждать, пока она посмотрит на меня:

– Настало время сказать правду, Лайра.

– О какой правде ты говоришь?

– Это произошло не сегодня и не грянуло громом с ясного неба, и ты запросила меня не для того, чтобы прояснить какое-то мелкое юридическое противоречие. Правда в том, что на тебя с самого начала давили, требуя отказаться от этого дела. А меня ты вызвала потому, что другие варианты не сработали и иного выбора у тебя не осталось. И теперь суть не в том, чтобы найти наилучшее юридическое решение, а в том, чтобы не проиграть. Я права?

Бенгид нервно дернулась:

– Знаешь, оба варианта нельзя считать совершенно несовместимыми. – Потом она взглянула на меня снизу вверх, полуприкрыв ресницы в усталом согласии. – Но ты права. У тебя здесь нет официального статуса, Андреа. Если у тебя нет идей, то совершенно незачем глотать эту ядовитую пилюлю. Ты можешь улететь прямо сейчас, если хочешь.

– Иди к черту, – огрызнулась я. – Чтобы просто наказать тебя за такую подставу, я собираюсь еще раз допросить обвиняемого и решить твою мелкую дурацкую проблему за рекордное время у тебя на глазах.

Лайра уставилась на меня. Моргнула. Перевела взгляд на Порриньяров, на меня… и отчаяние на ее лице просто растаяло, как черное грозовое облако, пронзенное солнечным лучом. Уголки ее губ дрогнули:

– Это будет… очень жестокий поступок, Андреа.

– А чего еще вы ожидали, прокурор Бенгид? – спросила Скай Порриньяр. – Она всегда была мстительной сукой.

И я вновь заняла свое место в комнате для допросов. Снова молча смотрела, как приводят Гарримана и Дияменов, как они садятся на привычные уже места по другую сторону стола: Гарриман доминирует в центре, а две женщины съежившимися призраками – по бокам. Усевшись, Гарриман опять любезно улыбнулся:

– Здравствуйте, советник. Если такие встречи войдут у нас в привычку, то я очень хотел бы, чтобы вы привели и ваших будущих связанных родственников. Мне было бы приятно с ними познакомиться.

– Не волнуйтесь, – посоветовала я. – Они наблюдают за процессом.

Он взглянул на непрозрачную стену у меня за спиной:

– В самом деле? Тогда им лучше сидеть здесь, с нами. Такие дешевые театральные эффекты вам ничего не дадут.

Я усмехнулась:

– А мне лично, мистер Гарриман?

Он покачал головой. То было печальное и серьезное терпение взрослого, безуспешно толкующего несмышленому ребенку один и тот же урок.

– Я действительно не знаю, как мне выразиться яснее. Я уже неоднократно признавался в этом преступлении. Если хотите, я сейчас признаюсь в нем еще раз. Я ненавидел аль-Афига. Я желал его смерти. Я планировал убить его. Я ждал, пока он скажет нечто настолько мерзкое, что нельзя простить, и я не смогу ощутить раскаяние за то, что буду лупить по черепу аль-Афига до тех пор, пока все выше его шеи не превратится в густую хрустящую кашу. Я горжусь, что сделал это, и повторил бы это еще раз. Я готов понести любое наказание, которому вы решите меня подвергнуть.

– И это как раз то, что я нахожу в этой ситуации наиболее интересным, – заметила я. – Все сводится к обвинениям, которые мы можем предъявить вам троим, сохраняя при этом чистую совесть.

Диямены чуть приблизились к Гарриману, словно желая прильнуть хрупкими тельцами к его туше. Лица у них были застывшими, как при кататонии, и создавалось ощущение, будто они стали его отростками или дополнительными конечностями. Я задумалась, какими они были до связи с Гарриманом и какой была каждая из них, пока они не связались друг с другом и стали в новой жизни бесполыми существами. Я едва не задумалась о том, какие они сейчас, пока здравый смысл не победил, и я напомнила себе: ты это уже знаешь. Ты все это время с ними разговариваешь.

Я откинулась на спинку кресла:

– Я хочу пройтись по делу еще раз.

Он вздохнул:

– О чем вы хотите узнать?

– О начале. Кто и когда впервые заговорил об убийстве аль-Афига?

Удивили ли их мои слова? Мне показалось или Гарриман чуть выпрямился и посмотрел на меня новым взглядом? И Диямены тоже?

– Хорошо. Это я признаю. Это очень рано стало… темой для разговоров. И под «рано» я подразумеваю первый месяц.

– Пожалуйста, подробнее.

Когда рабочая смена заканчивалась, а вместе с ней и ежедневная пытка, Гарриман и Диямены обычно уединялись в укромном месте и говорили о том, как они ненавидят эту сволочь. Иногда он просто выпускал пар, мрачно фантазируя, как было бы приятно задушить мерзавца, отравить или бросить в шлюз и накачать туда столько воздуха, чтобы медленно сжать его до размеров мясного брикета.

– Поначалу это были только мрачные шутки, – поведал Гарриман. – Я уверен, и вам доводилось вести подобные разговоры, когда вы были вынуждены работать с кем-то, кто вас настолько сильно раздражал.

– Никогда, – ответила я вполне вежливо. – Но вдохновляла на такое неоднократно.

– В самом деле?

– Некоторые совершенно чуждые цивилизации. Вы о них и понятия не имеете.

Это озадачило троицу. Они не знали, верить мне или нет. Я могла бы привести конкретные примеры, но тут подсудимый пожал плечами и продолжил:

– Иногда, в плохие дни, разъяренный Гарриман носился по станции, вопя, что убьет эту сволочь, и Дияменам оставалось лишь его успокаивать. Нередко после этого он рыдал и находился почти на грани самоубийства. Понимаете, он никогда не был сильной личностью – прирожденная жертва тех, кто сильнее его, он почти не имел естественной защиты против хищников наподобие аль-Афига, и смесь беспомощности с яростью грозила его уничтожить. И некоторое время спустя… когда он говорил Дияменам, что собирается убить аль-Афига, это уже не было шуткой.

– А как реагировали Диямены на его слова?

– Они больше тревожились о Гарримане, чем об аль-Афиге. Само собой, с ними негодяй обращался не лучше, но им было легче отгораживаться от него психологическим барьером. И сочувствие к Гарриману не умаляло их гуманитарную миссию – попытаться решить сложную проблему. Поэтому Зи неоднократно оставалась с бушующим Гарриманом, а Ми отправлялась выговаривать аль-Афигу за его поведение. Они много раз увещевали аль-Афига не оскорблять Гарримана, пока не произошло трагедии. И всякий раз этот сукин сын лишь смеялся им в лицо – как будто они просили его перестать дышать.

Я придвинулась ближе.

– Расскажите еще раз о том дне, когда Гарриман расправился со своей жертвой.

– Я уже рассказывал всего несколько минут назад.

– Опишите пусковое событие.

– Это случилось в один из тех ужасных дней, когда Гарриман и аль-Афиг не могли трудиться в разных лабораториях, а были вынуждены находиться рядом. Их работа наткнулась на небольшое препятствие, и аль-Афиг весь день поливал Гарримана грязью, обвиняя его в некомпетентности и во всяких грехах. Наконец он перешел к оскорблениям настолько мерзким, что они скорее марали его, произносящего их, чем Гарримана, который их выслушивал. Я не в силах заставить мои губы повторить это.

– Точные слова мне не нужны. Они в любом случае сводятся к какой-нибудь версии «я тебя ненавижу».

– Очень близко к истине.

– Но, в любом случае, вы могли его просто высмеять. Могли напомнить себе, что к гадким высказываниям его побуждает нездоровая психика и никакие его слова нельзя принимать всерьез.

– Мог, – согласился подследственный. – Но не хотел. Я уже давно решил, что покончу с этим, убив негодяя, и находил в этом факте мрачное утешение. Я знал, что когда-нибудь паскуда будет работать с другими невезучими людьми, которых он может погубить так же, как, по его утверждениям, уже погубил многих. И мне осталось лишь дождаться, пока он произнесет оскорбление, которое станет последней каплей и разбудит во мне такой гнев, что я переступлю черту между намерением и действием.

– А Диямены?

– Они в то время занимались техобслуживанием вне станции. Во время убийства их рядом не было, но они вернулись вскоре после него, выслушали признание Гарримана и посадили его под официальный арест. Могу показать записи, подтверждающие мои слова.

– В этом нет необходимости.

Я обернулась и посмотрела на непрозрачную с этой стороны стену. Мне хотелось увидеть сквозь нее комнату, откуда за нами наблюдают Бенгид и Порриньяры. Бенгид, наверное, увидела триумф в моей позе, но не поняла его. Порриньяры поймут, и это их, наверное, ужаснет. Им не очень-то нравится тот извращенный трепет, с каким я измеряю зло.

Снова повернувшись к Гарриману, я сказала:

– Подведем итог. Это не было преступлением, совершенным в состоянии аффекта. Вы какое-то время готовились к убийству и лишь ждали, когда вас охватит достаточно сильный гнев.

– Все правильно. И остается правдой все время, пока я это говорю.

– Тогда скажите это снова. Скажите, что приняли осознанное решение убить аль-Афига.

– Я принял осознанное решение убить его.

– Вы были готовы убить его.

– Я был готов убить его, – повторил Гарриман и после короткой паузы добавил: – И я его убил.

– Вы нанесли ему более ста ударов.

– Я был охвачен гневом. Это чувство поглотило меня, уничтожило во мне всякую здравую мысль. Я настолько его ненавидел, что во мне не осталось ничего – ни рациональности, ни совести, ни милосердия, только потребность колотить по этому ненавистному лицу снова и снова. Кажется, у меня мелькнула мысль, что если я вычеркну его из Вселенной, то освобожусь не только от всего, что он мог сказать мне в будущем, но и от всего, что он мне уже сказал. Я не просто хотел его убить. Я хотел его стереть, уничтожить.

– А потом? Как вы себя чувствовали потом?

– Когда именно?

– Скажем, когда вошли Диямены.

У меня не было повода не поверить в искренность его слов.

– То есть когда они увидели Гарримана над трупом чудовища, забитого им насмерть?

– Да, тогда.

– Мне стало еще хуже. Как будто я вырвал свою душу. Я понял, что это конец. Мне хотелось умереть.

– Последний вопрос. Ваше решение о связывании – чье оно?

Он посмотрел на молчаливые фигуры по бокам, словно купаясь в своей любви к ним. Имитация способности любить их по отдельности, а не как олицетворения его личности, была столь безупречной, что я ощутила неизбежную душевную боль. Я могла лишь надеяться, что она не отразится на моем лице.

– Диямены, – произнес он, словно отец, гордящийся талантливыми дочерьми, – предложили объединить все, чем они были, с опустошенным мужчиной, находящимся на грани полного срыва. На протяжении месяцев, пока длились процедуры, это было единственным, что обещало ему надежду и не давало уничтожить себя. И в конце последней мыслью существа с единственным разумом было изумление перед тем, что во Вселенной нашлась хотя бы одна личность, способная на такое сочувствие.

Мои глаза вспыхнули. Я кивнула, прижала ладони к столу и встала, чтобы следующие несколько секунд смотреть на него сверху вниз. Он лишь моргнул в ответ. Я смогла уловить тот момент, когда до них дошло, что я победила. Иллюзорная пассивность Дияменов тоже исчезла, сменившись глубоким и полным презрением.

Меня охватила мрачная ярость:

– Признание вас не спасет.

И тут впервые Диямены ответили сами, а Гарриман промолчал. В отличие от голоса Порриньяров, в котором сливались оба пола, их голос оказался пустым и бесполым, более подходящим для виртуальной личности, нежели для реальной:

– Подозреваю, что я больше недостойна спасения.

Допрос продолжался недолго – по меркам женщины, которой доводилось допрашивать подозреваемых по десять или более часов. Но я почувствовала себя хуже, чем если бы меня ткнули ножом в живот – как будто некий разгневанный бог только что вырвал мне сердце. Пошатываясь, я добрела до ближайшей полки, где стоял кувшин с водой, и выпила три полных чашки, таких холодных, что каждая словно забила мне клин в череп.

Бенгид и Порриньяры ждали, пока я закончу, но по-разному. Порриньяры поняли все, что я здесь проделала. Они поняли в этом преступлении то же, что и я. Возможно, они даже осознали его худшие последствия. Но для ушей Бенгид допрос Гарримана прозвучал так же, как и все ее предыдущие допросы, не выявив больше того, что она уже знала.

Я не стала поворачиваться, чтобы объяснить ей что-то. Я стояла лицом к стене, ощущая, как вода в моем желудке превращается в кислоту, когда я прошептала слова, услышанные от Порриньяров во время расследования при нашей первой встрече. Слова, не подразумевавшие ничего, кроме дружелюбия, но означающие гораздо больше, когда речь шла о них двоих. «Нести бремя, слишком тяжелое для одного».

Секунда тянулась за секундой, пока Бенгид не произнесла:

– Я этого не вижу.

– Не видишь, – подтвердила я, не оборачиваясь, – и вряд ли могла бы увидеть. Но ведь ты никогда не жила со связанными людьми и не задумывалась о том, чтобы стать таковой. Этот феномен не часть твоей повседневной жизни, а лишь странная, пугающая и чуждая процедура, о которой ты не хочешь даже думать и уже тем более понять.

– И что?

– А то, что ты позволила Гарриману выдать признание, которое поведало тебе все, при этом ничего не раскрывая. И тебе ни разу не пришло в голову, что чистая правда, высказанная здесь, может скрывать другую правду, которая лежит на виду.

Я обернулась. Бенгид сидела с широко раскрытыми глазами, ничего не понимая. Она догадывалась, что я обнаружила нечто ужасное, но не могла понять, что именно.

– Ты плачешь?

Верно, а я и не заметила. Я вытерла горячие слезы, превратив их в два одинаковых мазка на щеках, и сказала:

– Ничего удивительного.

– Бога ради, Андреа, да что с тобой?

Я глубоко вздохнула, снова вытерла лицо и ответила:

– По сути? В разнице между тем, что они не могли скрыть и знали это, и тем, что надеялись скрыть.

Она покачала головой:

– Ничего не…

– Да знаю я, что не понимаешь, – огрызнулась я. Мой голос дрогнул, еле заметно намекая на сдерживаемую истерику. – И не поймешь, пока я не продемонстрирую.

Я повернулась к Порриньярам – они стояли у дальней стены комнаты, глядя на меня с одинаковыми выражениями настороженности и беспокойства. Да, они понимали: что-то пошло не так. Они лишь не знали, насколько не так.

Я снова вздохнула.

– Извините, что превращаю вас в актеров, но мне надо показать Лайре, как это работает. Скай, опустись на секунду на пол, а потом встань. Осцин, выйди в коридор и сразу вернись. Когда окажетесь вместе, возьмитесь за руки. А потом я задам вам несколько вопросов.

Они кивнули и под взглядом совершенно озадаченной Бенгид выполнили мои просьбы буквально. Скай опустилась на колени, Осцин вышел из комнаты, Скай встала, Осцин вернулся.

К тому моменту, когда они взялись за руки и снова повернулись ко мне, Бенгид, наверное, решила, что я окончательно сошла с ума. Но тут я отвернулась от них – зная, что они позади меня, но утешаясь тем, что могу не смотреть им в глаза.

– Осцин, кто опустился на колени?

– Скай, – ответил только Осцин у меня за спиной.

– Скай, кто выходил в коридор?

– Осцин, – ответила Скай.

– И еще пара вопросов. Осцин, кто выходил в коридор?

– Осцин, – ответил он.

– Скай, кто опускался на колени?

– Скай, – ответила она.

– И последний вопрос: когда вы все сделали, кто взялся за руки?

– Я, – ответили они знакомым общим голосом.

Я попыталась улыбнуться Бенгид, но улыбка, наверное, выглядела как гримаса.

Она так ничего и не поняла:

– И что это должно было доказать, черт побери?

– Ты сама не раз в этом путалась, так ведь, Лайра? Черт, да только на нашем первом совещании ты сделала это несколько раз.

– Так помоги мне, Андреа. Если не начнешь объяснять прямо сейчас…

– А ты будешь слушать?

Она скрестила руки на груди и стала ждать.

Я закрыла глаза, сосредоточилась на том, чтобы держать себя в руках несколько ближайших минут, и дала себе разрешение отпустить тормоза, если потребуется, как только эти несколько минут пройдут. Я всегда могу быть роботом, находя прибежище в фактах. Я так уже делала.

Когда я заговорила, мой голос старчески задрожал, но обретал силу с каждой высказанной идеей:

– Послушай, это очень просто. За короткое время существования среди нас синхросвязанные люди обрели репутацию одной из самых раздражающих тем для обсуждения в человеческой цивилизации. И не потому, что они наиболее раздражающие представители человеческой цивилизации…

– Хотя мы можем такими быть, – вставили Порриньяры.

– …просто всё, что к ним относится, не вписывается в синтаксис, исходно предназначенный для указания на индивидуальных людей, занимающих отдельные тела. Говоря о связанных парах или беседуя со связанными парами, ты не можешь не наткнуться на проблему с местоимениями, двусмысленные формы множественного числа и еще на десяток других причин для своеобразных семантических узлов, из-за которых ты несколько раз запиналась посреди фразы во время нашего первого совещания.

Поэтому связанные люди и те, кто живет рядом с ними, вынуждены использовать большинство имеющихся под рукой лингвистических инструментов. Например, Осцин и Скай реально не являются отдельными людьми, но сохраняют индивидуальные имена. Зачем? Потому что, хотя их индивидуальные тела – это отдельные личности не более, чем твои правая и левая руки отдельные существа, они сохраняют способность к индивидуальным поступкам и могут описывать эти поступки индивидуально. Для них не имеет значения, какое из тел говорит. Первое лицо, единственное число – «я» – всегда означает нечто, что они сделали вместе, а их личные имена всегда означают действие, которое совершил только один.

Даже при этом двусмысленность иногда пробивается, но тут уж ничего не поделаешь. И нельзя утверждать, что эта двусмысленность зародилась вместе со связанными людьми. Подумай, сколько раз ты использовала местоимения «мы» и «они», а потом тратила время, возвращаясь к началу фразы, чтобы объяснить, кого именно ты подразумевала. Но если человек умен, это может стать преимуществом. Внутри этих двусмысленностей хватает простора для уловок, а это возможность кого-то запутать и скрыть, что он на самом деле имеет в виду.

Поэтому сведи это воедино с ключевыми аномалиями, отмечающими поведение твоих арестантов, их отказ говорить любым голосом, кроме голоса Гарримана, и станет ясно, что это делалось с целью уменьшить твои шансы заметить нечто очень важное.

Вспомни все, что говорил здесь Гарриман, и, полагаю, все, что Гарриман сообщил тебе во время допросов, и я уверена, ты обнаружишь: иногда он говорил о себе от первого лица, а иногда от третьего.

Бенгид моргнула:

– Мне казалось, что он переключается с одного на другое, когда ему вздумается.

– Никогда, Лайра. Никогда, если он рассчитывал, что, упустив это важнейшее обстоятельство, ты в конечном счете признаешь его невиновным. Проанализируй все, что он рассказал мне об убийстве, и заметишь нечто очень интересное. Всякий раз, описывая физический акт убийства, он упоминал «Гарримана». А когда рассказывал о решении совершить преступление, он говорил «я».

Если ты и заметила это, то, наверное, была слишком занята, плывя против течения сквозь особую семантику физического состояния, настолько для тебя странного, что оно не имело особого смысла.

Но на это и рассчитывала связанная троица. Они хотели тебя запутать, решив, что могут заставить твое естественное непонимание сыграть в их пользу, предоставив хотя бы части их коллектива шанс на свободу и, возможно, разрушив обвинение, выдвинутое против остальных.

И вся хитрость заключалась в местоимениях.

Проанализируй их признание правильно – ведь запись под рукой и, несомненно, дублирует все, что они тебе когда-либо говорили, – и ты увидишь, что именно они от тебя скрывали.

Гарриман-одиночка не принимал решения убить аль-Афига.

Гарриман-тело лишь взял в руки оружие.

Истина в том, что они все решили убить аль-Афига.

Ведь в момент преступления они уже были единой личностью.

Бенгид моргнула. И еще раз. Мысленно проанализировала все факты, установленные во время допросов Гарримана. Затем вернулась к началу и проанализировала все свои выводы – то, во что Гарриман лишь позволил ей поверить.

Это ее ошеломило. Потом наполнило надеждой.

А затем она подошла к одному из стульев и села.

Хотела бы я знать, понимает ли она, насколько я ее в тот момент ненавидела.

Я быстро взглянула на Порриньяров. Они уже видели меня такой – охваченной столь сильным восторгом от найденного решения проблемы, что тот словно сжигал меня изнутри. И они знали: подобное состояние может быть как триумфом, так и пыткой, в зависимости от того, насколько близко к сердцу я принимала проблему.

Но только ли это они видели? Страдали ли они от этого так, как страдала я?

Мне не хотелось об этом думать.

Вместо этого я уселась рядом с Бенгид, чтобы закончить. Не повышая голоса, но надеясь, что он заставит ее страдать:

– А теперь поговорим о том, почему они так долго не сообщали о преступлении. По сути, это лишь еще одно хитроумное использование двусмысленности. Если бы они связались с начальством сразу, например, через несколько часов или дней после убийства, и сообщили всем, что они связанные личности, отсюда, естественно, последовал бы вывод, что все они в равной степени виновны в убийстве.

Но храня преступление в секрете так долго, они получали шанс подкрепить выдумку, будто связались уже потом, чтобы защитить Гарримана от травмирующих последствий убийства, которое он совершил самостоятельно.

Так уж получилось, что они говорили абсолютную правду, когда Гарриман заявил: Диямены предложили ему союз, чтобы помочь слабому и опустошенному человеку, находящемуся на грани полного эмоционального срыва. Но эта правда предназначалась для сокрытия другой правды. Потому что, когда он закончил описание чувств вины и стыда, охвативших его после убийства, я должна была выстроить прямую хронологическую последовательность: они-де выполнили связывание, чтобы защитить его от эмоциональной травмы. Но прокрути запись того, что они реально мне сказали, и ты увидишь: в тот момент они отвечали на другой вопрос, намеренно подменяя тему. Они наверняка и тебя таким же способом сбивали с толку: им было очень важно, чтобы ты ошибалась.

В действительности же срыв, от которого они спасли Гарримана, еще только приближался и разразился через несколько месяцев в результате поведения аль-Афига.

Мы знаем, что в тот момент ситуация уже накалилась. Гарриман был человеком слабым, почти смиренным. Его уже вывели из одного проекта из-за эмоционального истощения, и теперь во внерабочие часы в нем все больше нарастали ярость и истерия, провоцируемые аль-Афигом. И Диямены ничем не могли помочь – ни успокоить его, ни положить конец эмоциональному насилию, которое его уничтожало.

Возможно, они тоже были в отчаянии, но в конце концов предложили ему разделить это бремя.

Эту фразу я ощутила на вкус почти как яд. Но я почти договорила. Прикусила губу и продолжила. Теперь уже немного осталось:

– Не знаю, долго ли пришлось его уговаривать, но раз он уже был на грани причинения вреда или себе, или аль-Афигу, вполне возможно, что и недолго. Он даже мог воспринять это предложение как дар небес. В итоге он согласился, и они совершили все нужные процедуры.

Кстати, именно поэтому рассказы Гарримана обо всех их переживаниях еще на стадии отдельных личностей относятся к событиям самых первых дней: поскольку аль-Афиг издевался над ним ежедневно, у Гарримана ушло немного времени, чтобы сломаться, а для Дияменов – понять, что другой альтернативы нет.

Я вздохнула и попробовала высказать следующую мысль как научную теорию:

– А теперь о самом печальном: с их стороны это, скорее всего, была попытка избежать насилия. Вероятно, Диямены подумали, что новая личность, которой они станут, окажется достаточно сильной, чтобы удержать в себе ярость Гарримана. Но они ошиблись. – Мой голос дрогнул. – Гарриман-одиночка выплескивал весь гнев в припадках ярости. Он мог и вовсе не поддаваться страстному желанию к насильственным действиям. Возможно, новая личность, состоящая из Гарримана и Дияменов, стала более уравновешенной на эмоциональном уровне, но она таила в себе и накопившееся возмущение Дияменов, а после слияния возросла и их личная инициатива. По отношению к аль-Афигу такая комбинация могла обернуться только катастрофой.