Текст книги "Игры без чести"
Автор книги: Ада Самарка
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
И вот Павел спал, Люба плакала, Алина плакала, а на обед была оставшаяся со вчера и разогретая картошка-пюре. Пюре, если вы не в курсе, когда остынет, снова превращается в одну большую, размазанную по кастрюле картофелину, и ее нужно разминать, подливая водичку или молоко, если есть. Молока, конечно, не было. Впрочем, дело не в молоке. И не в Павле. Даже не пытаясь собрать остатки своих сил, размазанных по обстоятельствам, как присохшая холодная картошка, Люба все-таки начала новую жизнь – флегматично, хмурым осенним днем, подпирая плечом склеенную скотчем трубку радиотелефона, шкрябая вилкой по кастрюле, она позвонила в офис Вячеслава (как он подписался на уголке рекламного проспекта конкурирующей фирмы «Арт-Дизайн-Плюс»).
В отличие от Валерии, она совершенно не церемонилась, не меняла голоса, а просто спросила, есть ли у него какая-нибудь надомная работа, или на неполный день, или, может, он что-то посоветует. Павел, ехидно улыбаясь, продолжал лежать на диване, укутав ноги краем старенького клетчатого пледа.
29
Первые три дня Валерия порхала. Удивительно, каким хитрым изломом обращается иногда адюльтер – ведь все мысли, все трепетное внимание шло Гене. Мысль о Славе рождалась часто, почти ежеминутно, но это было нечто, лишенное образа и характерных черт – просто сгусток энергии, большой желтый шар с рыжим ореолом: много простого тепла, много безымянной нежности. Слава был чужим человеком, безликим проводником, которому удалось настроить ее связь с мужем на новый лад. Занимаясь любовью с Геной, она думала о себе в той чужой квартире, в гостиной, где не была ни разу до того и где, не выпив ни грамма, опьяненная, отдалась впервые в жизни как самка, как женщина без чести и достоинства, с единственной целью – доставить себе удовольствие. Прикосновения мужа сделались садняще-сладкими, думать о нем было так странно, так волнующе, как не было даже в начале встреч.
Изменилось то, как она видит мир, и даже в зеркале она стала другой. Это было смешно и дико приятно.
На следующий день на прогулке два человека с ходу заметили, что Валерия «как-то поменялась». Миру будто усилили яркость, добавили контрастности. Она была вроде та же, но что-то вспыхнуло, заиграло. Все уставшее, женское, печальное, одутловатое, тоскливое, равнодушное, смирившееся – все шло на растопку золотистого шара, все сгорало там.
Она плохо спала в эти дни. Но все равно высыпалась, возник интерес ко всему – убирать, готовить, играть с сыном, болтать со свекровью. Иногда, в совершенно неожиданные моменты, ее вдруг пыталась застигнуть врасплох страшная мысль: «Я же ИЗМЕНИЛА мужу… кто же я теперь?» – и, замерев с веником в руках, переворачивая блинчики, оттирая серый налет на умывальнике, поливая диффенбахию или глядя сквозь тюль на застекленную лоджию с сохнущими пододеяльниками, она чувствовала, как сердце в ответ сжимается, а потом распускается, словно извергая сноп разноцветных искр, и одна, задев колокольчик где-то сзади шеи, потом трезвонит на всю голову: «хорошо… хорошо… хорошо…» – и белая кисейная дымка, сквозь которую ничего не думается, только рыжий шар, горячий, родной, проступает как бледное солнце в тумане.
Шар тем временем разрастался. Валерия понимала, что три дня спать по четыре часа очень плохо, и организм, весь раззадоренный, рано или поздно сдаст. Ее тянуло на улицу, распирало, дико хотелось как-то озвучить то, что бушевало внутри, сильнее всех хотелось видеть, конечно, Маринку. Они встретились, как обычно, у магазинчика-«стекляшки» через пару дворов от – ее дома. Валерии было хорошо, она болтала без остановки, и, хотя тело уже тихонько напоминало об усталости – в руки и ноги словно напихали скомканной бумаги, – ее несло все дальше и дальше – горячими полунамеками, играя сама с собой, бултыхаясь и подскакивая на волнах лжи, она удивительными иносказаниями, запутанной нитью вела два диалога – с ничего не понимающей Маринкой и с собой, словно каждым закодированным, вслух произнесенным словом материализуя по крупице тот роковой вечер.
В полдень на четвертый день, когда Антошка спал в коляске после прогулки, Валерия, ощутив наконец липкую, мутную усталость, раскинулась на диване, тяжелой рукой стала переключать каналы. Ей очень нравились научно-популярные передачи по «Дискавери». Когда показывали про космос и белых карликов – разрастающихся до колоссальных размеров, а потом лопающихся, – вдруг зарыдала. Она была один на один с этим белым карликом внутри своего космоса, он терял тепло и готовился разорваться. А еще шар подтекал, как воды при начале родов. Нужно было что-то делать…
Поплакав, она все-таки собрала в себе, по всему телу, остатки тех первых лучезарных чувств, ощутила приступ пряной, удушливой любви к сыну, будила его бесконечно нежно, обцеловывала от круглых розовых пальчиков на ногах, до мягкой, чуть влажной шейки с темным пухом коротких волосенок. Было неспокойно и тяжело.
Гена, привыкший за это короткое время к приятным изменениям в сексуальных предпочтениях жены, обнаружил неладное только утром – она не хотела просыпаться. И его тоже не хотела.
Хотя настоящий сон так и не пришел, Валерия лежала, вжавшись в скомканную подушку, с сердцем, полным горькой соли. Глаза болели. Нужно позвонить ему снова. Просто позвонить, просто разобраться.
Едва дождавшись, когда все уйдут, она взялась за телефон. Слава узнал ее, конечно, но за время короткой беседы желание встретиться витало где-то неподалеку, как и подобает при беседе с далеким знакомым. Не было ни четких дат, ни каких-либо прогнозов. Бросив трубку, Валерия долго плакала. Мысли роились сперва беспорядочной черной тучей, потом с болезненным жужжанием неохотно складывались в очертание какой-то комбинации.
30
Славка испытывал странные смешанные чувства. Это было что-то действительно новое – сладкое, терпкое до горечи, но скоротечное: нужно было как-то выходить из этой истории. Вадик находился на двухнедельном тренинге в Париже, вернее под Парижем, и был весь в приятных занятиях, на звонки отвечал редко, в онлайне вообще не появлялся.
Если бы Валерия только знала, что ему тоже больно! Только этого было бы вполне достаточно, чтобы оставить его в покое, чтобы успокоить ее сердце и пресечь на корню дальнейшее развитие этой истории. Если бы она увидела его, отменяющего свидание с давней подругой, отказывающегося от ужина, переключающего каналы на беззвучно работающем телевизоре, морщась от водки, которую почти не пил раньше! Чужая боль, первая пролитая кровь – вот до каких пор ведется этот поединок. Пусть признает, пусть покажет, что проиграл, – она никогда в жизни не променяла бы его, бессмысленного, чужого, нелепого на родного, надежного медвежонка Гену, на их счастливую семью. Но так устроена жизнь, что драться нужно до первой крови, и пока, невидимая ему, кровоточит лишь ее рана, и успокоится боль лишь тогда, когда будет нанесен ответный удар.
Валерия была сильной и уверенной в себе. Светлый теплый шар в душе по-прежнему грел, но места его соприкосновения с телом словно обгорели и гноились, ей было больно, но удавалось питать этой болью какие-то стратегические решения, призванные приблизить победу.
Маринке она уже очень скоро все рассказала – сама себе удивляясь, ведь этот поступок был постыдным, таким нельзя хвастаться, но Валерии была важна в первую очередь честность с собой, ей не нужно было ни под кого подстраиваться, чтобы играть роль, приятную обществу. Для себя (и для Маринки) она твердо решила, что выбирает Гену, но нужно же было как-то перекрыть повисшую в воздухе некрасивую недосказанность в отношениях. Маринка была, конечно, удивлена, но без истерики.
И было еще одно пугающее обстоятельство, думать о котором Валерия старалась как можно реже: любое произнесенное слово, касающееся ее поступка, любое упоминание об этой истории, пусть в самом легком иносказательном ключе – приносило моментальное успокоение, отпускало боль ровно на столько, сколько потрачено было времени на обсуждение этой темы.
Они встретились в кафе недалеко от ее дома. Это было крайне странное свидание для обоих. Валерия была с коляской, малыш не спал, но и не капризничал. Славка был каким-то отрешенным, скучным. Коляска плохо помещалась между столиками и, хотя народу было немного, вызывала определенное стеснение. Нельзя сказать, что Валерии было сейчас хорошо и легко, но боль отступила совсем, и тихо скребся где-то страх, что, когда они выйдут отсюда и каждый поедет в свою сторону, на нее снова накинутся все эти приторно-горькие терзания, с утроенной силой, и сможет ли она выдержать? Тут, с ним, она была как под защитным колпаком, и говорить ни о чем было не нужно, все это вообще сейчас таилось за пределами слов, хватало одного осознания, что он материализовался и находится рядом. И был он, в общем, к счастью, никаким уж и не красавцем, и совершенно чужим на вид, и его бледные тонкие губы слега пересохли, и на носу и щеках, кажется, виднелись отвратительные розовые сосудистые звездочки, и эти его длинные волосы… И была ли тогда это любовь? Да нет, господи, то-то и оно, что сам он, этот странный мужчина, не представлял для нее почти никакого интереса! Не ее тип. Думать о Гене, даже сидя с ним, сейчас, было особенно приятно, так как Генка, волосатый кареглазый медвежонок – родной, бесконечно нежный, ее мася, а этот будит какие-то липкие, незнакомые, странные чувства.
Они сидели в кафе недолго, выпили по стакану апельсинового фреша, потом поехали к нему. Когда Валерия держала на руках ребенка, глядя, как Слава складывает коляску, то чувствовала себя словно во сне или в плену какого-то дурмана, причем не находила в себе никаких сил противостоять ему – а лишь дивное, умиротворенное спокойствие. Пару раз лишь оглянулась в поисках знакомых мамаш с колясками. У него дома было хорошо. Холодное солнце образовало на светлом полу изломанные золотые прямоугольники. Антоша заснул еще в машине и, когда его положили на широкую низкую кровать в японском стиле, лишь вздохнул и поморщился, сжав и потом расслабленно отпустив кулачки. Посмотрев на него, они молча пошли в гостиную, Валерия подошла к окну, Слава стоял у нее за спиной, и ей показалось, что у нее выросли крылья. Он тихонько положил руки ей на плечи и поцеловал в затылок. Ее волосы пахли домом, чем-то теплым и немного шампунем с ландышами. Она зажмурилась, шумно вздохнула и, сжав его руки, повернулась к нему, пьянея от чужого запаха, улетая куда-то.
Потом Слава возвращался с Позняков, один. На Южном мосту была авария, собралась большая пробка. К вечеру погода опять испортилась, дул сильный ветер. Нахлынула какая-то кислая усталость. Он совершенно не испытывал к Валерии ничего, ровным счетом никакого вожделения, никакой страсти – заурядная, слегка оплывшая женщина, пока еще молодая, глупая, не злая. Удивительно, насколько бессмысленным и нелепым казалось все происшедшее, с ребенком, агукающим на его кровати, пока она, рассеянно ухмыляясь, надевает через голову свитер, демонстрируя темные пунктиры под мышками. Но именно в этой нелепости был какой-то роковой для него компонент, и прекращать игру было неинтересно.
Этим же вечером Валерия позвонила Маринке, ставшей вдруг лучшей подругой, и дрожащим голосом попросила срочно встретиться. Маринка пришла одна, оставив спящую дочку с няней. От этого нарушения сложившихся гулятельных порядков становилось жутко вдвойне.
– Мне так плохо… Мариш… как же мне плохо…
И они снова пошли в кафе, в то же, и коляска стояла так же неудобно, и людей прибавилось, заслонили выход из-за барной стойки. Валерия не хотела идти в кафе, но Маринка мерзла. А поговорить нужно было… она бы умерла, если бы не поговорила… В этом кафе она была второй раз за день, второй раз в жизни, раньше ей и в голову бы не пришло тащиться сюда с ребенком. И она сразу рассказала все. Хорошо, что Антоша заснул. Она даже съела предложенное пирожное, хотя немного тошнило, все внутри было будто замотано в мокрый холодный узел. Рассказывая, она понимала, что совершает ужасную ошибку, но в то же время ей было очень приятно. Она бы говорила о нем бесконечно. Мир перевернулся. Расплетая по ниточкам этот клубок, она поняла, что думает о Славе совсем не так, как казалось на первый взгляд. Она говорила, часто переходя на взволнованный шепот, что у него в ванной нет второй зубной щетки, что, вероятнее всего, он живет один… и параллельно вдруг их с Геной счастливый, уравновешенный семейный мир скукожился, сделался таким сереньким, таким невыносимо скучным… Она теряла его, и скорее всего, именно от этого так болела душа. Валерия не хотела говорить об этом, но слова сами напористо, ладно, вставлялись в губы, щелкали под языком – ей скучно с Генкой, ей плохо с его родителями…
Но на следующий день, пользуясь уже как бы заведенной традицией говорить исключительно об этом, Валерия сделала вывод, что все-таки у нее очень хорошая и крепкая семья, что она выбирает Гену и что любит его очень, и невыносимо долго рассказывала Маринке, какой он хороший.
31
Из всех кандидатур, кому можно было бы разболтать эту сенсационную новость, Маринка оказалась одним из худших вариантов. Женская суть – это все-таки материнское, сочувствующее начало, и все, что нужно было Валерии, – это в замешательстве разделить бремя тяжеленной задачи еще с кем-то, как падают на колени перед матерью, чтобы она гладила по волосам, и в ее «все образуется, деточка» крылись бы ответы на все болезненные вопросы. Ведь решение было принято само собой, по умолчанию – семью она не оставит, и нужен ей был даже не совет, а утешение. Большинство площадочных мамочек были простыми, недалекими женщинами, и в них этого сельского, земельно-душевного, сочувствующего было много, они бы и поплакали вместе, и растрепали бы всем, конечно, но пущенная по кругу корзина сплетен была бы устлана сочувствием. Но Маринка – этот белобрысый, нуждающийся в самоутверждении сорванец, – хоть и производила впечатление «прогрессивной тетки, которая не станет осуждать», она ведь уже строила планы!
Маринка была из тех, кто приходит и завоевывает. Сразу и навсегда. Она была лучше всех во всем – не говоря уже о достатке, – она читала умные книги и смотрела «настоящее кино», презирала погрязших в семейных буднях теток с их сериалами, хотя вынуждена была вращаться в этом примитивном колясочно-мамашечном социуме и даже научилась особо там не выпендриваться. Соперниц ведь не было. Не было и скандалов, где можно было бы блеснуть красноречием и эрудицией. Кто-то тоже рожал в присутствии мужа, многие клали детей спать вместе с собой – то есть ее революционные взгляды на воспитание, роды и вскармливание как-то рассеивались между сонными участницами дискуссий, не вызывая никаких ярких комментариев и не позволяя никого оставить в дураках.
А теперь у Маринки будто все зудело внутри, ей было снова жалко и себя, и разрушавшуюся карьеру, и упущенное время, а Валерию она, кажется, уже ненавидела. Обожала и ненавидела, как пишут про влюбленных мальчиков. Маринка была какой-то угловатой, остренькой – начиняя от мальчишеской фигурки с узким тазом, короткими худыми ногами, костлявыми лопатками и заканчивая белыми перьями челки, торчащими в разные стороны. Лицом она напоминала какого-то хитрого лесного зверька, ее очень любили дети – она делала носом «хмых-хмых» и говорила мультяшными квакающими голосами, и вообще, была всегда веселой, с задоринкой. С мужем она тоже говорила мультяшным голосом, кривлялась, с ней невозможно было ругаться. Он – привлекательный, хорошо устроившийся в жизни дядька в расцвете лет – чувствовал себя рядом с ней нашкодившим великаном, и когда она звонила ему в офис и после интригующей паузы сопела в трубку: «Садовников… придешь домой, я тебя за жопу укушу!» – он краснел, и в груди разливалось тепло, а в переносице щипало от нежности. Она любила слать ему эсэмэски со словом «писька», и когда рано утром, перед работой, он прижимался к ней, спящей всегда без одежды, мягкой, влажной от испарины рукой шарил по юркому ладному тельцу, нащупав заветное место, напрягался, сдерживая вздох умиления и страсти, она могла вдруг развернуться, начать колотить его, причем больно, изо всех сил и шипеть: «Пошел вон, засранец! Убери свои щупальца!» – и тогда приходилось брать ее силой. А потом она делала вид, что плачет, и становилось уже совсем непонятно, всерьез она это или так, приходилось вечером возвращаться с подарком.
История со Славкой была как переходящий вымпел. Маринка, владеющая собой куда лучше подруги, тоже не могла молчать и рассказала эту историю сперва маме, с огромным удовольствием потратив целых сорок пять минут на обсасывание всех деталей с заключительными выводами: «А ведь такая крепкая семья была, вот ведь как бывает!» – «И поедет она в итоге с ребенком в свой простожопинск», потом и мужу.
– Садовников, я тебе такое расскажу, только не смейся! – Она села на него сверху, прямо в гостиной, и стала развязывать галстук. Старшая дочь смотрела телевизор. Когда-то у них уже была беседа, робко инициированная мужем, про выражение страстей при детях, но Маринка сказала как отрезала, что это хорошо, когда папа и мама любят друг друга, и плохо стыдиться своей любви.
Садовникову история про Валерию была неинтересна, но он вежливо выслушал, кивая и украдкой щупая жену за попку. Чуть позже, отдаваясь ему не совсем традиционным способом, Маринка с задором и удовольствием прокручивала в мыслях рассказы Валерии, представляла себе этого Славу как длинноносого и немного обрюзгшего клона стриптизера Тарзана, и был он не на черном, а на белом джипе, весь такой скользкий, гламурный и вкусный. И в тот момент, когда он, материализовавшись на экране внутреннего зрения до максимальной плотности точечек памяти, подбросив ключи от машины, посмотрел ей прямо в глаза, Маринка, извиваясь, ощутила как ее тело, уставшее после родов, привыкшее к одним рукам, с притупившимися от времени чувственными рецепторами, вспыхнуло вдруг особым жаром, как бывало еще при разгульном студенчестве, – родившись в голове, за изображением соблазнителя Тарзана, комета ударила в низ живота, предоргазменными искорками весело просалютовала в пальцы рук и ног, и потом, догорая приятным алым светом, тихо упала прямо в сердце.
Валерия уже старалась не говорить о нем. Было в ней что-то монументальное, толстокожее. Как бабы, потеряв мужика в войну, потом жили как-то дальше, находили силы и все такое. Ей было больно, и боль эта, постепенно перегнивая, тихо бродила внутри, даже сизым зловонным дымком не просачиваясь на поверхность сквозь общее флегматично-рассеянное настроение. Маринка поддерживала ее со значительной немногословностью посвященного человека, аккуратно узнавала, что там и как. Валерия была не из тех, кто легко удивляется и потом долго страдает. Была в ней та самая бабья сельская философская простота, и если бы не Маринкин напор, она в жизни до такого не додумалась бы.
Славка с тех пор так и не позвонил.
Они с Геной уже несколько раз занимались любовью, и все было именно так, как и обычно. Главное – не хуже.
А Маринка все лезла в эту рану, и когда разговор вроде шел о сырниках и полуфабрикатах, и говорить о них было интересно и приятно, она вдруг ставила какой-то вопрос, и не уцепиться за него было невозможно. То есть не говорить и не думать в принципе – да, она могла, но когда он, Славка, материализовавшись с чужих губ, уже наполнял грудь позвякивающим золотистым теплом – все, устоять было невозможно. Маринка стрекотала рядом, документируя в вечности, как печатная машинка – что он поимел ее, что он удрал как трус, но, главное, самое страшное для женщины, – что он ее БРОСИЛ.
И Валерия, хотя совсем уже этого и не хотела и в душе уже смирилась со всем, все-таки стала звонить ему, и так как действовала уже не от души, не от сердца, а как того требуют правила и как надо по жизни, – требования звучали фальшиво и грубо, и Славка, сам ни черта не определившийся в этой истории, от ее холодной учительской чеканки хотел куда-то провалиться и встречи все переносил, бросая обреченные взгляды на календарь, где жирной точкой было отмечено Вадиково возвращение.
Она звонила всегда в самое неподходящее время. И ее вопрос, сведенный до деловитого лаконичного абсурда, бил наотмашь: «Я просто хочу узнать о наших отношениях». Она говорила это таким строгим, осуждающим тоном, что Славка весь скукоживался, и был тысячу раз не прав, виноват по самое не хочу, но отстань же ты, женщина… Каждый такой звонок словно бил Валерию огромным мягким и тяжелым обухом. Иногда ей казалось, что звонит она только ради Маринки, агрессивно блестящей глазами из-под взъерошенной челки. Ведь справиться с гладкой, мутно-кисельной обидой она могла бы, по большому счету, и сама.
В субботу Маринкин муж поехал на встречу с партнерами за город. Валерия слышала об этих встречах и раньше и, грешным делом, успела перетереть с мамашами с площадки все гипотетические нюансы подобных встреч и то, как ни одна из них не пустила бы свою половинку на подобное мероприятие. Хотя в уме все тихонько признались, что, будь у них такая машина, как у Маринки, и столько денег, сколько дает ей муж, – может быть, и подумали бы. Но в коллективном осуждении нужно было сохранять единство взглядов, что, в свою очередь, по истечении дискуссии дарило участницам процесса удовлетворенное чувство сплоченности, поддержки, собственной значимости и праведности в глазах других, окрашивало щеки возбужденным румянцем, селило в душе ощущение самореализации и наполненности жизни. Генка, как обычно, отсыпался, Антошку она оставила со свекровью. Машин было немного, и они на Маринкиной красной «Хонде» в два счета доехали до Бессарабки. Просто посмотреть. Машину поставить было все равно негде, и поездка носила какой-то сложный, самоутвердительный характер, в духе современных феминистских психотренингов. Валерия чувствовала себя героиней модного фильма – в салоне было тихо, она сидела с прямой спиной, со спокойным лицом и усмехалась где-то глубоко внутри себя, а за мокрым окном медленно проплывала та самая подворотня, серая и пустая, с опущенным шлагбаумом. А выше, за одним из светлых зашторенных окон, возможно, находился он, возможно, даже один. Но она тут, внизу, и совершенно не собирается как-либо оповещать его о своем присутствии.
Следующий раз она ждала Маринкиного свободного времени и машины уже более нервно, отсчитывая часы. Он по-прежнему не звонил и не появлялся. А Валерия полюбила подолгу смотреть на свое отражение в зеркале и размышлять: «Почему так произошло? Что нужно было ему от меня? Зачем мне послали такое испытание?» И ее наполняли противоречивые чувства, они бурлящим весенним потоком струились гладко и ладно, будто деревянным гребнем расчесывали густые здоровые волосы. Саднило лишь одно – у истории не было точки. Как человек педантичный, в высшей мере организованный, Валерия не могла нормально жить, имея незакрытое, зависшее в воздухе дело.
Они без труда нашли его офис, и в последний момент Валерия почувствовала, что сейчас ее от волнения стошнит. И Маринка пошла вместо нее. Валерия осталась сидеть в машине на стихийной стоянке у длинного индустриального здания в часе езды от дома, на руках сонно причмокивал сын, и все это было каким-то диким, нелепым. Было страшно, что вдруг кто-то из близких догадается о том, что она здесь, заметит огромную рваную брешь в ее мире, откуда горячим потоком душистого вольного ветра выдуваются, кружась сорванными васильками и маргаритками, ее семейные ценности.
