Текст книги "Роман с письмами (СИ)"

Автор книги: Ведари

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Женщина невольно стиснула пальцами священную книгу. В ней, между форзацами, герцогиня спрятала письмо неизвестного, которое чудом успела забрать у раннего гонца без свидетелей – или она надеялась, что без свидетелей.

– Я сегодня видела герцога Окделла во сне, – в поисках оправдания она не успела придумать ничего лучше. Зато в голову пришла длинная гневная тирада в адрес N, по вине которого она должна придумывать оправдания. – Мне следует помолиться о муже.

– Давайте я прочту молитву – услужливо предложил отец Маттео, протягивая руки к книге.

– Нет, я должна сделать это сама!

К счастью, старый священник привык выполнять волю герцогини и не стал настаивать.

– Тогда я жду вас в часовне после завтрака.

Мирабелле осталось кивнуть и возблагодарить Создателя за то, что в ее возрасте не так уж легко покраснеть, даже если врать напропалую.

После молитвы герцогиня заперлась в кабинете с твердым намерением просить неизвестного больше ей не писать. Она вывела несколько строгих фраз, требовавших обрыва общения, но они показались неубедительными, и Мирабелла добавила недлинное рассуждение о морали. Потом ей вдруг вспомнилось, что последнее письмо еще не прочитано и даже не спрятано. Как оказалось, в очередном послании Человек Чести жаловался на притеснения со стороны олларовских навозников и превозносил ее, Мирабеллы, стойкость и верность делу Талигойи. Поразмыслив, женщина решила, что, если уж она взялась писать цветочнице Томазине, то длина послания не играет роли, так что можно ободрить неизвестного Человека Чести в борьбе с Олларами и удовлетворить его любопытство – безусловно, обоснованное – насчет обычаев Надора… Два листа были исписаны, исчерканы, смяты и почти выброшены, но тут же спрятаны в ящик – подальше от любопытных глаз. Мирабелла начала заново и, исписав три листа, наконец успокоилась. На следующей неделе герцогиня со всеми предосторожностями вручила конверт нарочному из столицы и смогла, не терзаясь муками совести, прочесть письмо от неизвестного – она была уверена, что последнее. Он писал о красоте летних цветов в Кэбителле и своей любви к розам.

Эта история с письмами странно сказалась на ее привычках: Мирабелла почему-то полюбила ранние прогулки, и теперь все чаще стала выходить до утренней молитвы и некоторое время бродить в саду, разглядывая цветы. Вероятно, в этом тоже была рука Создателя. Не прошло и недели, как она перехватила во дворе гонца с очередным конвертом без подписи. На сей раз герцогиня разгневалась не на шутку – нарочный летел от замка Окделлов, как ошпаренный. Но письмо все же перешло к адресату.

Весь день она старалась быть спокойной, прилежно молилась и строго разговаривала со слугами… а ночью почему-то не смогла уснуть. «А не оставила ли я зажженными свечи в кабинете?», – посетила герцогиню тревожная мысль. Хотя до этого она была уверена, что огонь гасила. Однако проворочавшись полчаса на своем аскетически твердом ложе, Мирабелла накинула шлафрок, засветила одну свечку и отправилась проверять кабинет. Коридоры расступились загадочной, нереальной паутиной, в правдивости которой убеждали только дующие из всех щелей сквозняки. Конечно, единственным огнем в комнатах оказалась ее собственная свеча. Зато в сонном, залитом лунным сиянием кабинете призывно белело нераспечатанное письмо.

«Любезная эреа! – прочла она в дрожащем, смешанном свете, развернув листы. – Я не знаю слов благодарности, которые выразили бы все мое счастье! Неужели я и правда держу столь прелестное письмо, написанное Вашей очаровательной рукой? Вы вся стоите перед моими глазами, склоненная над бумагой, словно статуя мудрости, исполненная красоты и величия…».

Мирабелла подняла глаза от письма и наткнулась взглядом на собственное мутное отражение в темном оконном стекле. Туго стянутые волосы – еще темные, без нитки седины, строгое, словно скованное в маску лицо. Никто не называл ее красивой. Никогда. По кабинету раскатился дробный, какой-то металлический смех. Вдова Эгмонта Окделла уже забыла, когда смеялась в последний раз. Пусть даже так – над упорством несбыточных надежд.

Она снова измерила коридор быстрыми шагами, без жалости разбудила дворецкого и потребовала ключи от главной башни. Тот, давно привыкнув исполнять волю герцогини, покорно их отдал. Мирабелла застыла перед портретом мужа, зашептала молитву – то ли ему, то ли святому Алану… Эгмонт смотрел мимо. Должно быть, думал о своей Айрис. Утром женщина села писать ответ неизвестному Человеку Чести. Ощущая себя совершенно безумной, она отдала конверт нарочному. И даже себе не смогла признаться, что с этой минуты отчаянно ждет ответа.

Пробежала неделя, началась другая…. Гонцы, прежде бесившие женщину, как сквозь землю провалились. На исходе десятого дня она со всей отчетливостью поняла, что ответа не будет. В тот вечер Мирабелла была задумчива, почти не говорила и, надо признаться, почти не слышала, что говорят ей. Когда ужин закончился, и домочадцы стали расходиться, она так и осталась сидеть в кресле.

– Матушка, вы здоровы? – спросила Дейдри, робко вжимая голову в плечи, и тут же потупилась, испугавшись гнева герцогини.

– Да, дитя мое, – ответила она твердо, но без строгости. И добавила почти ласково: – Ступай. Пусть Создатель защитит тебя.

Вернувшись в комнату, женщина принялась поджигать письма над пламенем свечи и бросать их в камин. Бумага быстро обращалась в пепел, наполняя комнату дымом – тяга, конечно, была скверная. И, должно быть, от дыма, у Мирабеллы заслезились глаза.

Ирме Гофт-ур-Приддхен. От Эстебана Колиньяра.

Любезная эреа!

Не удивляйтесь, что на этот раз письмо от меня, а почерк не мой. Вам пишет под мою диктовку мой друг Северин Заль, который был моим секундантом на дуэли. Ему можно доверять.

Я выполнил то, о чем Вы изволили просить. Письмо для N уже в руках адресата. Боюсь, некоторое время я не смогу переписывать послания для известных вам лиц.

К сожалению, рана также лишает меня возможности посетить Вас сегодня вечером. Прошу, не сердитесь! Я сам не в силах выразить, насколько огорчен тем, что мы не увидимся!

Вот и все, что я могу сообщить. Простите, что так коротко.

Ваш одинокий, но неунывающий маркиз Сабве.

Приписка от Северина.

Эреа, не волнуйтесь: Эстебана напоили маковой настойкой, и он спит. Рана в руку болезненная, как сказал лекарь, но жизни моего (и, полагаю, вашего) друга она не угрожает.

О дуэли ничего не могу сообщить, так как дал слово Эстебану.

Всего наилучшего.

Северин Заль.

========== 4. Изо льда ==========

Ирма устроилась на золотистом ковре в библиотеке. Лето в Олларии оказалось слишком жарким на ее вкус, так что временами, когда никто не видел, она охотно сидела рядом с креслом, а не в нем – так было прохладнее. Сегодня смотреть оказалось некому, кроме верной горничной: дворецкий и экономка помалкивали, слуги трудились, муж уехал в имение к своей… Лилиане? Розамунде? Раньше Ирма из интереса запоминала имена его любовниц, но теперь все реже обращала на них внимание. Валентин пропал куда-то с генералом Рокслеем, а что касается Эстебана… Девушка тяжело вздохнула и вернулась к письмам, которыми успела обложиться со всех сторон. Составляя эпистолы к Мирабелле, она старалась использовать настоящие послания Килеана, а разбирать их оказалось далеко не так забавно и приятно, как это виделось сначала. Правда, ее «сообщник» всегда исправлял ситуацию – за болтовней, взаимными подколами и шутливыми примечаниями тексты составлялись весело и легко. Но юноши рядом нет, и еще долго не будет, а ей как раз совершенно необходимо вдохновение: Мирабелла написала второе, неожиданно живое, хотя и немного сумбурное письмо, и если ответ не очарует ее восторженным тоном, то герцогиня может разгневаться и совсем оборвать переписку.

Девушка выхватила взглядом несколько строчек одного из листов, но бумага тут же отправилась обратно на пол, сопровождаемая негромким тоскливым стоном. Ирма подтянула колени к груди, обняла их и застыла в этой полудетской позе грусти и расстройства. Нет, сейчас она ничего не напишет.

Кое-кто говорит, что из тихих душ смотрят кошачьи глаза – баронесса всегда считала это чистой правдой. И теперь все кошки, собравшиеся в ее душе, яростно скребли свое пристанище когтями, так что хозяйку пронзали острые иглы беспокойства. Вчерашняя записка сообщала, что Эстебан ранен несерьезно. Возможно, в этот раз – да. Но кто поручится, что он не погибнет на дуэли через месяц, через пару недель?

Злобно зашипев сквозь зубы, Ирма собрала письма с пола и бросила их в отдельный ящик, словно в надежде спрятать все, связанное с ее тревогой. Эстебан – вертопрах и повеса, которому она не станет доверять, пока у нее сохранится хоть капля рассудка! И этот дамский угодник, к тому же, упорно бросает на нее взгляды, совсем не подобающие дружбе! Так каких кошек она не в силах найти себе места от мысли, что однажды может лишиться этого мальчишки?!

Под креслом обнаружился забытый листок – черновик послания к Мирабелле, почти весь исчерканный. Ирма нехотя дотянулась до него, скатала в шар и запустила через всю комнату в широкую пасть корзины для бумаг. Попала. Это пустяковое достижение ее неожиданно взбодрило. Девушка тряхнула головой (короткая прядка, которую она всегда оставляла «выбившейся», привычно защекотала ухо и шею) и перебралась за стол. Раз уж она оказалась настолько глупа, что привязалась к этому мальчишке, нужно вести себя соответственно, а не изводить себя… и его, если он хоть что-то испытывает к сообщнице кроме вульгарного влечения. Она раскрутила чернильницу и довольно быстро заплясала пером по бумаге – благо, опыт по этой части Ирма успела завести огромный.

Маркиз!

Я надеюсь, что лекари позволяют вам получать корреспонденцию! Я страшно огорчена произошедшим, но понимаю, что вы не могли поступить иначе, если этого требовали законы чести. Выздоравливайте скорее!

Должно быть, лечиться очень скучно, но это почти неизбежная часть дуэли – по крайней мере, пока вы не сравнитесь в мастерстве фехтования с Первым Маршалом. Я могла бы посетить вас, если, конечно, это доставит вам удовольствие.

Спасибо за ваше беспокойство о письме, однако оно не в коем случае не стоит вашего здоровья!

Пожалуйста, берегите себя.

С искренним беспокойством, ваш добрый друг Ирма Гофт-ур-Приддхен.

Ирма вдумчиво перечитала записку. Все в порядке, подобное послание не сможет служить уликой, если Эстебан вздумает ее скомпрометировать. Свернув листок и всучив верной Марте для отправки с каким-нибудь желающим подзаработать лоботрясом (не из домашних слуг, ясное дело), девушка почти совсем успокоилась и взялась за гитару – «подарок» мужа. На деле инструмент был откупом, который причитался Ирме в случае, если барон желал подарить очередную дорогую побрякушку любовнице и обойтись без ссоры с законной супругой. Последняя не-то-Лилиана-не-то-Нарцисса подарки любила, так что и Ирма по этому поводу неплохо поживилась.

Она сыграла несколько мелодий для тренировки, но очередное сочетание нот знакомо позвало девушку, сбило на совсем другой мотив… Ирма подчинилась воле музыки, с замиранием чувствуя, как рождаются в ее воображении новые вариации, добавляются к нотам слова, еще недавно скомканные, свернутые в тоскливый стон слова о холоде ее жизни и о мальчишке, похожем на огонек…

Унд меня творил на основе льда,

Но при свете солнца и лед блестит.

Ты подобен солнцу во всем, когда

Звездами салюта летишь в зенит!

Что-то отогрелось в ней под влиянием Эстебана, словно разбил скорлупу птенец, готовый стать гордой птицей… но сможет ли он расправить крылья? Или снова закоченеет в доме барона Гофт?

Если ты решишься огонь вдохнуть,

Если ты не только шутить готов,

Может, ты откроешь мне новый путь,

Что выводит сердце из вечных льдов?

Пальцы все бежали по струнам, изливая ее тревоги молчаливым книгам, и Ирме казалось, будто она сама, только прежняя, спокойная и холодная, стоит между стеллажей, печально качая головой. А мелодия все нарастала.

Раньше я спокойною быть могла,

Зная: ты не сможешь меня согреть –

Ты, однажды вспыхнув, сгоришь дотла,

Я опять останусь одна во мгле…

А теперь пущусь по путям кривым,

Если ты захочешь позвать вперед:

Все иные страхи во мне мертвы,

Кроме страха вновь обратиться в лед!

Слова уже вертелись на языке, но стук в дверь заставил девушку их проглотить. Стихи растворились, сошли на нет, а мелодия пустилась дальше и вскоре одиноко замолкла финальной нотой.

– Да! – недовольно подала голос Ирма. В дверях возникла Марта, оценила кислую физиономию госпожи и сказала:

– Простите, эреа! Только тут записку принесли от маркиза.

– Давай!

Эстебан писал невероятно корявым “леворуким” почерком, что ему уже лучше, и он будет просто счастлив увидеть Ирму, если она согласится потерпеть общество занудного лекаря.

Через час девушка бросила последний взгляд в зеркало. То отразило привлекательную особу в изумрудном платье. Как она успела заметить, маркизу нравится, когда ее одежда выдержана в зеленых тонах. Какие бы чувства она ни питала к этому мальчишке, сегодня его хотелось порадовать.

Баронесса почти беззаботно улыбнулась больному Эстебану – впрочем, не столь уж и страдающему: хотя он и лежал в постели, но одет был вполне аккуратно и грыз яблоко, явно взятое из вазы с фруктами на столе. При виде Ирмы юноша отложил фрукт и радостно улыбнулся:

– Эреа, вы прекрасны! Я был в ужасе, когда представлял, что не увижу вас до полного выздоровления!

– Мне тоже стало скучно без вас, – она улыбнулась в ответ. – Как ваше самочувствие? Вы хорошо выглядите.

– Я практически здоров! Надо только убедить в этом лекаря… – он бросил вороватый взгляд на дверь.

– Кстати, где он? Вы обещали мне его занудство!

– Мне удалось его на время отпустить. Чтобы не мешал любоваться на вас.

– Вижу, вы и впрямь скоро поправитесь, раз продолжаете отпускать комплименты. Это хорошо. Знаете, если все получится, то скоро нам придется писать в два раза больше! Я сегодня забрала у Томазины новое письмо из Надора. Шесть страниц!

– Ого! – Эстебан весело округлил глаза, выражая, видимо, свое восхищение эпистолярным размахом герцогини Окделл. «Сообщники» весело засмеялись и вернулись к болтовне. Вскоре Ирма почувствовала, что уже не в силах сердиться на себя за привязанность к этому юноше. Разве можно не привязаться к тому, с кем так легко и хорошо?

– Пожалуй, мне пора… – вздохнула она наконец. – Вам нужно отдыхать.

– Но ведь вы придете еще? Придете? – Эстебан приподнялся, опираясь на подушки, хотя вид у него был утомленный, и даже лицо побледнело.

– Может быть, – она лукаво улыбнулась. – Но лучше вы скорее выздоравливайте и приходите ко мне.

– Я поправлюсь очень быстро! А если бы вы поцеловали меня – в щеку! Вполне невинный поцелуй! – это помогло бы мне выздороветь быстрее.

– О, вижу, от удара шпагой ваше нахальство не пострадало! – Ирма оглянулась на дверь. За ней было тихо. – Ну хорошо, мой мальчик… в виде исключения.

Она быстро коснулась щеки Эстебана губами, на миг ощутив почти девическую нежность теплой кожи. В голове неожиданно и совершенно явственно возникли те самые пропавшие строчки ее последней песни:

Мне давно известны твои мечты,

Их шальное пламя и торский хмель –

Все, конечно, будет, как хочешь ты,

Только я прошу – умирать не смей!

Девушка отступила, унося эти слова, но Эстебан поймал ее ладонь здоровой рукой. Темные глаза лихорадочно и страшно посмотрели снизу вверх.

– Я не мальчик, эреа.

– Вы моложе меня, – Ирма улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла снисходительной, как у старшего товарища. На губах была ложь, но девушка уже знала, что обман продлится недолго. Эстебан хочет быть ее мужчиной, а не другом – и она больше не сможет противиться. Она готова договариваться со слугами, с Леворуким, со своей совестью, которая, надо признать, будет посговорчивее слуг. Но она еще не потеряла разум, чтобы признаваться в этом на чужой территории.

– Это такая мелочь…

– Отпустите меня, Эстебан. И приходите в гости, когда поправитесь. Я буду ждать.

Эру N. От Мирабеллы Окделл. (отрывок)

Почтенный эр!

Мне показалось, что я достаточно ясно выразила свое нежелание состоять с Вами в переписке! Вы должны понимать, что письма от мужчины способны нанести ущерб чистоте моего имени. Получая их, я должна таиться порой от самых близких и даже подчиненных мне. Вы не можете представить, насколько это унизительно! Тем не менее, я готова простить Вам это вмешательство в мою жизнь. Однако я требую, чтобы Вы назвали свое настоящее имя и, по возможности, впредь писали без обращения к услугам цветочницы.

Кроме того, Ваши слова приводят меня в смущение. Вы посвящаете вдохновенные строки моей красоте, о которой, полагаю, не имеете возможности судить. Боюсь, я не могу быть достойна не только подобного восхищения, но и Вашего внимания….

========== 5. Счастье для эра Людвига ==========

Тихое пламя свечей наполнило кабинет теплым, мягким светом. В последнее время на Людвига здесь снисходило особое умиротворение. Он перебирал письма, словно монах четки, перечитывал их и улетал мыслями куда-то вдаль. Но сегодня графу было тоскливо. Пошла уже вторая неделя, как он не находил в ящике для корреспонденции ни одного послания от N.

Мужчина раскрутил чернильницу, склонился над листом бумаги.

Милая эреа!

Почему же вы замолчали? Неужели я чем-то обидел вас? Прошу, не оставляйте меня без ваших писем! Это общение, я не преувеличу, стало светом в моей жизни, открыло…

Людвиг отложил перо и скомкал листок. Нет, нельзя так унижаться! Эта особа первой написала ему, все равно что призналась в любви – а теперь изводит молчанием?! Даже Марианна была менее вероломна! Килеан представил, что вновь приходит в дом баронессы Капуль-Гизайль. Звезда Олларии кривит губы в вынужденной улыбке, красавчик Валме брезгливо ухмыляется, полагая, что граф не видит. Стало еще тоскливее. Идти к глупой, алчной Марианне теперь, когда нашлась женщина, которая его действительно ценит… ценила…

От грустных мыслей его отвлек шум в коридоре.

– Эреа, я вас умоляю! – успокоительно просил голос дворецкого. – Граф не принимает!

– Пропустите меня, немедленно! – требовала женщина. Килеан прислушался. Дамы с таким властным голосом в его доме не было.

– Позвольте, я хотя бы доложу! – сдался старик и постучал в дверь. Пришлось открыть.

– К вам гостья, эр Людвиг, – негромко сообщил дворецкий. Вид у него был пришибленный. А в коридоре за его спиной остановилась одна из четырех герцогинь Талига.

– Проходите, эреа! – немедленно сориентировался Килеан. – Присаживайтесь. Хотите вина? Простите, я не ожидал вашего визита…

– Господин цивильный комендант! – решительно заговорила женщина. – Куда вы дели моего сына?!

– Э-э… – он слегка растерялся. – Эстебан в своей комнате.

– Его там нет! – на герцогиню было страшно смотреть. Вот уж не подумал бы граф, что эта невысокая, серенькая женщина может обнаруживать такое сходство со своим родовым зверем. – Я пришла навестить своего мальчика, но его комната пуста, лекарь спит, а на столе запечатанное письмо для вас!

– Скакуна эра Эстебана на конюшне нет, – добавил дворецкий негромко.

– Какое безобразие! – согласился Людвиг. – Но вы, эреа, сами выбрали этого лекаря. Что касается письма…

Он деликатно принял из рук герцогини конверт, взглянул на имя адресата, записанное немного неровным, но все же таким знакомым почерком… пальцы графа задрожали.

– Простите, эреа… – начал он медленно, растягивая гласные. – Это письмо не от Эстебана. Он, должно быть, просто нашел его в ящике и унес в свою комнату.

«И, возможно, прочитал…», – сообразил Людвиг, не зная, что ему делать. Сердце требовало незамедлительно открыть послание N, а разум – найти мальчишку, запустившего глаз в переписку с Неизвестной. Несколько секунд лихорадочных раздумий позволили ему найти выход:

– Я сейчас же пошлю слуг к господам Заль, Мей, Манро. Вероятно, Эстебан сбежал к кому-то из друзей, – «делиться открытием о личной жизни своего эра» – добавил он мысленно. – Присядьте, успокойтесь. А может, вам вернуться домой? Мальчик мог отправиться повидать родных…

– Ах, нет, я должна быть здесь! – чувствительно воскликнула женщина, разом теряя всю стойкость. – Когда его найдут, я должна узнать как можно скорее! Ведь он ранен!

Слуги покорно забегали, собираясь отправиться в разные части города. Сам же Людвиг, спрятав письмо во внутренний карман, пошел будить лекаря. Нанятый Колиньярами дорогущий коновал что-то бормотал во сне и просыпаться не желал, пока дворецкий не окатил его холодной водой. После чего захлопал мутными глазами и испуганно залопотал, не переставая, впрочем, зевать до ушей. Оказалось, что больной вел себя относительно примерно: читал какие-то письма (Людвиг заскрипел зубами), тревожно сверлил взглядом потолок и кусал губы, но предпринимать что-либо активное не пытался. А потом почему-то стал очень мил, поговорил с мэтром, предложил ему шадди со сливками и булочки. Затем лекарь как-то нечаянно уснул, и еще у него пропала склянка с густым маковым молоком. Узнав, что кроме снотворного у него пропал и пациент, а с конюшни исчез конь пациента, мэтр всполошился, всплеснул руками и принялся истерично голосить о недопустимости для Эстебана такого риска как верховая езда. Чем добавил еще ложку суеты во всеобщую беготню. Тем временем вернулись первые гонцы: у двоих из друзей Эстебана не оказалось. Людвиг вздохнул, отдал лекаря на растерзание Урсуле Колиньяр, а сам сдался на милость Создателя и удалился в кабинет читать письмо.

Почтенный эр Людвиг!

Простите мое молчание! Ведь я уже писала, что не все в моем окружении способны понять, как чиста наша переписка и как много она значит для меня. Я должна таиться порой от самых близких и даже подчиненных мне. Вы не можете представить, как это унизительно! И все же я пошла на это ради счастья общаться с Вами. Увы, на некоторое время непреодолимые обстоятельства лишили меня возможности писать Вам.

Однако, возможно, что это и к лучшему. Эр Людвиг, Ваши слова приводят меня в смущение. Вы посвящаете вдохновенные строки моей красоте, о которой, полагаю, не имеете возможности судить. Должно быть, Вы сочли меня юной красавицей? Увы, сударь, мы – лишь то, что мы есть. Боюсь, я не могу быть достойна не только подобного восхищения, но и Вашего внимания. Однако благодарю за Ваши письма, которые с некоторого времени стали лучшим в моей жизни…

– Эр Людвиг! – голос слуги вырвал его из состояния, необычайно близкого к счастью. – Эр Людвиг, от эра Эстебана прислали!

– Где он?! – граф немедленно вскочил с места. Разум вернулся к нему, рассмотрел вариант, в котором Эстебан прочел именно это, полное чувств письмо, и заставил Людвига мысленно содрогнуться.

– Его привезут завтра утром. Он поехал в гости к некой эреа – не сообщает, к кому, – и там ему сделалось дурно.

Килеан вздохнул. Оруженосец опять таскался к какой-то особе не самого тяжелого поведения, может даже, к самой Марианне. Вот неймется юнцу!

– Молодая кровь, – пробормотал граф неожиданно снисходительно и направился успокаивать герцогиню Колиньяр. Та, конечно, жаждала немедля ехать к сыну. Не сказать, что некоторое количество родительской строгости Эстебану бы повредило, но элементарная мужская солидарность (и забота о чести дамы) повелевала женщину остановить. С трудом уговорив эреа вернуться домой, он скоротал вечер за прочтением письма и написанием очень решительного ответа.

Утром оруженосец был вновь водворен в свою комнату. Прежде чем в скромную обитель Килеана успела вторгнуться матушка Колиньяр, Людвиг решил побеседовать с юношей самым серьезным образом. Лекарь, для пущей убедительности, был временно выставлен вон.

– Эстебан! – заговорил граф, расположившись на стуле у кровати и помахивая вчерашним письмом. – Вы знаете, что это такое?

Маркиз Сабве сперва побледнел, как полотно, затем залился краской, аки невинная девица, и наконец пробормотал:

– Письмо, монсеньор. Для Вас.

– Очень хорошо! – сказал Людвиг с неподдельной сердитостью. Меняющая цвет физиономия как нельзя лучше доказывала вину оруженосца. – И что же оно делало у вас в комнате?

Тут мальчишке следовало начать отнекиваться, уверяя, что письмо ему случайно принес слуга. Но Эстебан – давно же такого не бывало! – растерялся, а у графа не хватило терпения дождаться его оправданий.

– Вы его читали?! – он вскочил, едва не уронив стул. – Вижу, что читали. Так вот, Эстебан, та, кто это писала – женщина столь достойная, что вы и представить себе не способны! И если вы хоть где-нибудь, хоть кому-нибудь…

Людвигу не хватало воздуха, не хватало и слов. Он мог пригрозить оруженосцу невыносимой жизнью на службе, дурной аттестацией, дуэлью – и не мог все это выразить достаточно кратко.

– Монсеньор, – пробормотал Эстебан неожиданно виновато, – простите меня, пожалуйста!

Килеан поперхнулся набранным было воздухом.

– Вы это серьезно, юноша?

– Эр Людвиг, я вел себя непозволительным образом! Больше такого не повторится!

Пришлось заглянуть в честные глаза оруженосца и решить, что прочтение письма истинно достойной эреа произвело на Эстебана неизгладимое впечатление и заставило шагнуть на путь истинный.

В комнату без стука ворвалась герцогиня Колиньяр, и Килеан счел за благо ретироваться в самом срочном и самом вежливом порядке.

Эреа N. От Людвига, графа Килеан-ур-Ломбах. (отрывок)

Милая, прелестная эреа!

Ваше письмо наполнило меня ни с чем несравнимым счастьем! Я не хочу потерять Вас и более не в силах мириться с неизвестностью! Я требую, прошу, умоляю, чтобы Вы назвали свое имя! Я жажду встречи с Вами и готов оградить Вас от любых насмешек и косых взглядов. Вы можете сколько угодно клеветать на свою внешность, но я знаю, что Вы одна понимаете и цените меня, как никто!

Эреа, я не герцог, но у меня достаточно предков и золота, чтобы составить чье-либо счастье. Я надеюсь, что Вы об этом подумаете, хотя мой намек и может показаться преждевременным. Однако я уверен в своих словах и прошу Вас отнестись к ним серьезно…

========== 6. Сломать лед ==========

Кресло в комнате оруженосца уютно поскрипывало. Свернувшийся в нем Эстебан клевал носом и делал вид, что читает книгу. Лекарь, устроившийся в углу с каким-то талмудом, кажется, полагал, что пациент образцово выздоравливает. Пациент полагал, что лекарь – кошачий сын, а сам он мучается почем зря.

Хотелось спать, но маркиз Сабве справедливо полагал, что результат его визита к подушке будет не лучше, чем ночью. Всю ночь ему снилась Ирма. Тут бы следовало ухмыльнуться и добавить, что ночной визит эреа как нельзя кстати. Но мешали три загвоздки. Во-первых, родственница Приддов снилась одетой. Во-вторых, одета она была в зеленое и черное, то есть, в родовые цвета Колиньяров. В-третьих, Эстебану это страсть как нравилось. Юноша не мог сказать, что жаждет увидеть эту девушку обнаженной – он просто хотел смотреть, как Ирма смеется, поет, встряхивает головой, заставляя прыгать кудрявый локон…

Размышления оказались прерваны стуком в дверь.

– Эр Эстебан, – старомодно обратился к нему слуга, заглянувший в комнату после разрешения, – вам письмо, вот.

Маркиз Сабве поднялся (благо, это ему уже позволяли) и забрал письмо. Сердце сжалось при виде знакомого почерка на конверте.

Дорогой маркиз!

Надеюсь, Ваше здоровье все так же уверенно улучшается. Полагаю, благодаря стараниям родных, в доме Монсеньора ничто не нарушает Ваш покой, кроме занудства лекаря и тяжелых вздохов самого Килеана. Будьте к нему снисходительны – он лишился источника радостей в виде известной вам переписки. Я думаю, что могу слегка исправить это. После довольно-таки долгих попыток мне удалось изменить почерк так, как это было необходимо – можете удостовериться на вложенном конверте, а если захотите – то и на письме в нем.

Чем Вы занимаетесь? Еще не довели своего лекаря до необходимости пригласить коллегу по нервным болезням? Если хотите, я могу прислать Вам интересную книгу.

Мне пора вернуться к делам. Позже я напишу Вам подробнее и даже смогу рассказать какую-нибудь занятную легенду.

Ваш добрый друг Ирма.

Эстебан почувствовал сильное желание пригласить специалиста по нервным болезням к себе самому. Ему хотелось осыпать поцелуями письмо из любимых рук – и разорвать в клочья эту холодную дружескую записку! Разве он не дал ей понять достаточно ясно, что не успокоится на роли друга?!

Письмо для Килеана – и правда недурно подделанное – осталось на столе, рядом с лекарскими склянками. Юноша потянулся за ним, но взял кое-что другое. Затем заговорил с Мэтром. Молодой Колиньяр умел быть очаровательным, когда это необходимо.

Стоило лекарю уснуть, как он сорвался с места, не обращая внимания на то, что резкие движения вызывают острую боль в руке. Все вокруг смешалось в какой-то дикий хаос. Письмо от Ирмы – во внутреннем кармане колета. Письмо для Килеана надо было бросить в ящик для корреспонденции, но Эстебан никак не мог вспомнить, где его оставил. А улицы бросаются навстречу, отдаются болью в руке и вызванивают за спиной звонким цокотом копыт его коня Гоганна…

Он влетел во двор, как будто удирал от Леворукого, всех его кошек и перспективы мыть миски всех этих кошек в каком-нибудь месте, здорово напоминающем Закат. Слуга схватил поводья, и маркиз Сабве не обратил внимания, удается ли тому справиться с дурно воспитанным конем. Он бежал по лестнице, ступеней на которой казалось слишком много, больше, чем всегда, и каждая норовила броситься в лицо. Комнаты расплывались в глазах. Кто-то доложил о нем – он ворвался в библиотеку, так и не поняв, с кем из слуг говорил.

– Эстебан! – всплеснула руками девушка в платье холодного синего тона. В руке у нее было перо, с которого сорвалась от резкого движения чернильная капля. – Что с вами? На вас лица нет!

– Ирма… – Создатель, почему же так трудно говорить? Да еще рука разболелась… Комната поплыла перед глазами, словно он смотрел сквозь дурное стекло или тонкий слой льда. И Эстебан грянулся об этот лед из последних сил. – Ирма, я не мог… не увидеть вас… простите…

Томазине, цветочнице с Сиреневой улицы.

Мой дорогой друг!

К сему конверту прилагаю два письма, которые следует, согласно подписанным адресатам, переправить с посыльным – на улицу в дворянском квартале Олларии и с нарочным – в Надор. Если впредь вы будете получать послания от тех же лиц – будьте добры переправлять их теми же способами по соответствующим адресам (в Надор и в Олларию). Связанные с этим траты и заботы возмещаю соответствующей прибавкой к вашему вознаграждению, которое и высылаю незамедлительно. Полагаю, у вас нет повода жаловаться на мою щедрость.