Текст книги "Измор"

Автор книги: Соль Кэмпбелл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
АНАТОМИЯ И ВНУТРЕНЯЯ ВОЛЯ ИЗМОРА

Всякий процесс есть энергетический феномен, а энергия может порождаться лишь напряжённым единством противоположностей.

Юнг. «О психологии бессознательного»

I. Введение в кошмар

Исходя из названия, у читателя может сложиться мнение, что объектом этой темы будет слово. Но нет. Здесь мы должны затронуть проблему распущенности нашего языка, постепенно убеждаясь, что передозировка словом запускает цепь культурного самоистощения человека и приводит к неизгладимым последствиям.

Говоря о массовом переизбытке слов и информации в целом, мы должны поставить себя перед тезисом, что все естество человека есть и отражено в его мировоззрении, а его, быть может, патологическое или какое-либо причинно-следственное отсутствие вызывает культурное самоистощение.

В самом деле, именно наличие у человека мировоззрения от пункта до пункта выстраивает полноценный портрет индивидуума – его зрелость суждений, воспитание, начитанность, гуманность, этику и наоборот. Но для точного утверждения этого тезиса нам следует верно определить, что есть мировоззрение. Мировоззрение – это система взглядов, оценок и образных представлений о мире и месте в нем человека, общее отношение человека к окружающей действительности и самому себе. Отсюда следует, что категоричная значимость мировоззрения существенна; оно воочию выражает личность, как субъект мыслящий и морально развитый.

Здесь, однако, необходимо акцентировать внимание на том, что культура, ее история и, конечно, ценности человека передается из поколения в поколение благодаря развитости нашего языка. Из ранее написанного этюда мы знаем, что язык уникален именно тем, что он способен аккумулировать знания, добытые не одним поколением. Именно так мы понимаем и еще раз указываем на незыблемость языка и сочетаемых в нем знаний. Важно вникнуть в этимологию слова «язык», ведь его доминирующая особенность в тех настройках, подуровнях и уровнях, что он содержит. А потому его историческая важность фундаментальна, и роль мировоззрения лишь одна из его особенностей.

Исходя из этого положения, можно с решительность ответить, что мировоззрение, действительно отражает человека. Однако вопрос о том, каким образом, это вопрос окружения и времени.

Итак, учитывая вышенаписанное мы установили нерушимую связь человека и его мироощущения. Теперь нам предстоит учесть и оценить, что следует после и какой кошмар верно ждать из-за его неполноты. Для полноценной оценки второй половины тезиса, нам требуется обратиться к современному положению дел, что будет много целесообразно.

Канон культурного самоистощения ясно вырисовывается через упадок нравственности в наше время. Одновременно с этим наблюдается спад всякой нравственности в обществе, а также относительно деградации словоупотребление, которое стало напоминать скорее говор сапожника и заурядного неудачника. С каждым годом мною обнаруживается настоящий кошмар говорения, коим люди не просто пренебрегают, а используют его на постоянной основе. Конечно, следует более скрупулезно обозначить сие понятие, но попросту говоря, кошмар говорения – это массовая деструкция человеческой речи. Данный нововведенный термин, к тому же, качественно олицетворяет ту беспорядочность, что ныне царит с появлением постмодерна. Потому он немного-немало парирует между авторским мнением и каноном культурного самоистощения.

Всем нам прекрасно известно, что если человек «играет» в подражателя и только имитирует то, чем не является, он априори выглядит скорее нелепо и потерянно, что сразу бросается в глаза. Как правило, это выступает основным укором в сторону его индивидуальности. То же самое можно наблюдать в нашей речи, когда мы или кто-либо другой начинает имитировать диалог, будь то ради прелюдий или чего-то еще. В этот самый момент речь обращается в болтовню и именно тогда она приобретает вектор, или направленность. Болтовня направляется на что-то злободневное, где зачастую мелькают блеклые темы в обсуждениях, вроде очередных жалоб на обязанность, усталость, собственную несобранность, на людей или себя. Или если диалог не загружен ни самоосуждением ни зазираньем на чью-то репутацию, то вероятнее всего он будет отрицательно валентен, как говорят химики. То есть ваш сотоварищ будет иметь о вас негативное представление, как о личности очень скучной, никого не хулящей и зазря не мозолящий язык.

Предельно упрощая, можно сказать, что как бы мне не хотелось видеть в людях альтруизм, но зачастую общество поворачивается против себя же и занимается бичеванием, находя новоиспеченные недостатки друг в друге.

Именно поэтому, говоря об остервенелом потоке пустословия, мы можем заключить, что увеличение или уменьшение главенствующих проблем в мире, в обществе никак не влияет на то сколько, о чем и в каких объемах, какими словами люди продолжат обезьянничать и ругаться, одновременно жалуясь. Это составляет главный кошмар говорения – бесконтрольный поток звуков, мыслей и слов, как эталон любой фантасмагории или какофонии, что временно лишают индивидуума понимать, где он находится. И увы, какой бы уровень тревоги не давали ситуации, люди продолжат рвать глотки, чавкать мясом ближнего и снова и снова убиваться пакостью. На фоне всего этого кошмара какой-либо намек на здравомыслие и лаконичность исчезает, как последние тени в гаснущем фонаре.

О цельности современного человека можно выразиться так: думаем о первом, говорим второе, делаем третье, а в итоге получается четвертое, о котором мы думаем, что оно первое. Настоящий же замысел отражается в бесхребетной болтовне, которая стремится утолить информационный голод. Вот только неразбериха заключается в том, что этот голод рвется изнутри наружу, жаждущий обыкновенного внимания, по сути – желания, быть услышанным. И с этой точки зрения, нам кажется, что это вполне естественно, ведь человек существо социальное, а значит, что сама охота высказаться – естественна. Однако эта прихоть в признании, чаще всего зиждется на эгоцентризме, а потому исключает хоть какое-то содержание и вместо думающего собеседника, мы получаем фалалея, – простака, чей смысл жизни: быть массовкой, думать как массовка, которая лишь умеет беседовать и разводить панику. А как мы знаем, дурной пример заразителен. Вот и получается, что вместо революции сознания, нашу жизнь берет под надзор собственный язык, распущенный и бесконтрольный, который мы не в силах ни остановить, ни перевоспитать, даже при условии прорастания маломальского мотива. Потому на выходе мы получаем весьма дурную славу человечества, погрязшее не в саморазвитии, а в удовлетворении, которое считает, что вынуждено тесниться в бездонной бочке Данаида. На чье греховное жизнеописание не хватит сотни тысяч Ватиканских библиотек, но будет обсуждаться нами снова и снова в иных формах словоизвержения: кинематограф, где вспарывают анатомию лжи и кощунства человека, эссе и очерки, где также строкой за строкой раскладывают по косточкам каждый порок. Упрощенно говоря, мы всегда отыщем способы перефразировать и сказать одно и то же.

Рассуждения таким образом, последнее представляется нами как результат деградации субкультур из-за окружающих человека условий. Нам известно, что влияние общества на личность неисчислимо важно, поэтому в случае современного оскудения речи, стоит понимать, что само выражение «культурное самоистощение» сообщает об упадке этики в теперешних диалогах.

Соответственно, отсюда делается вывод, какие именно причины вызывают патологические и причинно-следственное истощение собственного менталитета, а именно:

Первая: отсутствие прививания воспитания и моральной этики, как должное с детства, как патологии.

Вторая: самопроизвольное угасание закономерностей, уважения ближнего, нравсвенного кодекса и, безусловно, значения слов.

Самый общий вывод состоит в следующем: пока в обществе бытует блудливое обращение со словом, мы так и продолжим «переедать» друг друга, то есть культурно самоистощаться, что сущий кошмар.

О цельности современного человека можно выразиться так: думаем о первом, говорим второе, делаем третье, а в итоге получается четвертое, о котором мы думаем, что оно первое. Настоящий же замысел отражается в бесхребетной болтовне, которая стремится утолить информационный голод. Вот только неразбериха заключается в том, что этот голод рвется изнутри наружу, жаждущий обыкновенного внимания, по сути – желания, быть услышанным. И с этой точки зрения, нам кажется, что это вполне естественно, ведь человек существо социальное, а значит, что сама охота высказаться естественна. Однако эта прихоть в признании, чаще всего зиждется на эгоцентризме, а потому исключает хоть какое-то содержание и вместо думающего собеседника, мы получаем фалалея, простака, чей смысл жизни: быть массовкой, думать как массовка, которая лишь умеет беседовать и разводить панику. А как мы знаем, дурной пример заразителен. Вот и получается, что вместо революции сознания, нашу жизнь берет под надзор собственный язык, распущенный и бесконтрольный, который мы не в силах ни остановить, ни перевоспитать, даже при условии прорастания маломальского мотива. Потому на выходе мы получаем весьма дурную славу человечества, погрязшее не в саморазвитии, а в удовлетворении, которое считает, что вынуждено тесниться в бездонной бочке Данаида. На чье греховное жизнеописание не хватит хоть тысячи Ватиканских библиотек, но будет обсуждаться нами снова и снова в иных формах словоизвержения: кинематограф, где вспарывают анатомию лжи и кощунства человека, эссе и очерки, где также строкой за строкой раскладывают по косточкам каждый порок. Упрощенно говоря, мы всегда отыщем способы перефразировать и сказать одно и то же.

Теперь вы можете справедливо спросить: а как распущенность языка, можно соотнести к загребущему образу жизни? А так, что бытие человека составляет способность мыслить, искать истину, добиваясь ее при помощи красивой и лаконичной речи, применяя уместный словарный запас. Так что если хотеть найти истину, то для начала надо все подвергнуть сомнению, в том числе ваше желание фанатично рассказывать все подряд о своей жизни, и все те мысли, что стекаются в сознание, ведь даже мыслям нужна фильтрация. Чего нам как раз не хватает: способности постоянно сомневаться. Фасоня таким образом, человек легко может усомниться в показаниях своих органов чувств, в истинности логической константе. Ибо если человек может усомниться в истинности собственных суждений, то что есть истина?

Так, подвергнув все сомнению, мы можем прийти к выводу, что нет ни земли, ни неба, ни Бога, ни нашего собственного тела, ни потребности в пустой болтовне. Но при этом обязательно что-то останется. Что же останется? Останется наше сомнение – верный признак того, что мы мыслим. И вот тогда мы можем утверждать, что существуем и затем, возвращаясь сейчас с орбиты на землю, мы можем это смело установить. А существуем мы за счет того, что мыслим; прийти же к этому осознанию нам помогает язык, который поныне уродуется сплетнями и суетливым соцсоревнованием за авторитет. Здесь мы констатируем, что главный кошмар говорения – безъязыкость, которая примеряет на себя маску болтовни, похоти и прочего вожделенного греха, заменяя глубокое размышление на мысли вслух.

Отсюда нам становится ясно декартовское выражение: «cogito ergo sum» [10]. И если вы усомнитесь в истинности этого изречения, то мне придется либо отправить вас читать «Критику чистого разума» И. Канта [11], что есть адское мучение. Либо еще раз заметить, что только язык имеет такие тонкие настройки характера и темперамента личности и, если лишить человечество языка, то можно воистину убедиться в том, как оно вскоре озвереет, о чем мы доныне, повторюсь, писали в этюде. В рассуждении сего мыслить – значит не только понимать, воображать, устанавливать, но и «совершенствоваться», «самореализовываться».

Между тем исходя из вышеописанного, нам стоит заметить влияние бездумья на «свободу» развратного языка, который тотчас начинает манипулировать человеком, что в принципе звучит чудаковато, но не менее правдиво. Утопая в гадливом переизбытке разговоров, мы не замечаем, как наш язык начинает жить своей жизнью, превращая целомудрие в тошнотворный поток мыслей, не имеющий формы, которым движет эгоцентризм, желание что компенсирует общественное невнимание к какой-либо личности. А затем наша речь становится безудержной болтовней, которую всякий человек старается избегать, поскольку знает, что если речь не имеет лаконичности, то она не существует, потому что не имеет содержания и цели, а значит сказано по глупости, чтобы не разучиться говорить.

Неконтролируемое желание языка в перманентном произношении слов, делает человека зависимым от собственного тщеславия. И по итогу, такой образ мышления обращает человека в подобие телевизора, то есть в технику, у которой нет самоцели, поскольку эта цель задается кем-то другим.

В данном суждении, вопреки последующим вопросам и критике нам следует ответить, хотя язык сочетает собою всю мудрость и опыт прошедших поколений, отнюдь не менее важным остается постоянное управление и самоконтроль главным образом не за собой, а за языком. Полагаю, эта мысль вызывает у вас критику, но дело обстоит так, что как бы вы этому не противились, но жизнь языка и человека отдельна, поскольку конституция языка неосознаваема сама по себе. Подобно тому как человеком движут сознательные и бессознательные явления, в быту мы можем убедиться непроизвольности языка и речи в целом. Зачастую люди говорят не то, что хотели и исправляются, что обычно называется «Оговоркой по Фрейду». Например, председатель, открывая конференцию, которая ему почему-то неприятна, неожиданно для себя и окружающих говорит: «Позвольте считать конференцию закрытой».

Предположу, что не будет преувеличением сказать о природной связи языка и бессознательного, ибо в подобных случаях язык является языком других мотивов, что таятся в бессознательном. Тем не менее, это не отменяет того, что язык определяет форму мышления, или же как сложноструктурированная форма мышления. Однако с учетом написанного, все это в лишний раз заключает «гармонию» языка и мышления, которые хоть и кажутся столь далекими понятиями, но походят на две стороны треугольника: разделенные основанием, они сходятся у вершины. Вершиной выступает как сама обыкновенность слова, так и его сила.

II. Внутри кошмара

Представляется полезным более насыщенно поговорить о самом кошмаре постчеловека. Переходя к этому обсуждению, значимым здесь представляется актуализация прообраза настоящего и будущего общества.

Не будет преувеличением сказать, что именно за лицом современности скрывается нечто другое, имущее свой мотив сжатости и массового упрощения: продуктов потребления, контента, кинофильмов и вообще информации. Вероятно, остались лишь единицы людей коим невдомек, что ныне ведется информационная психвойна, сражение между продуктом и потребителем, сражение между писателя и публицистами старого и нового времени. И мне не хотелось мусолить эту тему, если бы не дискуссии, что ведутся о так называемой последующей «смерти человека в эпоху киберпанка». Ведутся же эти дискуссии теми, кто все еще противостоит постмодерну, дескать, таких как я, однако дело и одновременно проблема здесь состоит в другом.

Во-первых, мне не угодно считаться себя противником постмодерна. Солидарен, многое из того что было сказано есть тому контраргумент. Однако, как бы мне не хотелось ассоциироваться с консервативными взглядами, что, безусловно, правда, и как бы меня не тянуло к старомодности, я являюсь рожденным в эпоху современности. В эпоху безжидкостных метафор и аморальных цитат. Все мое существо притягивается к сие династии, но оно сближается лишь ради того, чтобы испытывать отвращение!

Обобщенно говоря и держась тематики, самый феномен состоит в грубом и резком переходе человечества в дальнейшую эпоху. Многое из происходящего поныне испытывает невероятный кошмар, чаще конфликтует между собой. Кошмар здесь надлежит фиксировать в том, как мы боремся за картину будущего и сильны ли обе стороны. Важно сказать, что мы до сих пор даем отпор, противоборствуем друг с другом ради того, чтобы культура сохранила естественность, даже в техногенном прообразе.

Во-вторых, по достижению точки прогресса наша цивилизация – неважно, когда конкретно это случилось – решило отойти от привычных норм и этических именно не насовсем, а, как ни странно, на определенный градус «сдать» свои позиции в умопостижении; поскольку в XXI – это век гипертекста, заключающий, что все на свете уже давно изобретено, философия в определенном значении постигнута, физика достигла своих высот, и все более ориентируется на техногенность мира. Поэтому староверы-писатели считают, что человечество друг за другом, вскользь, переходит к новейшему образу жизни и мышления – мышления быстрого, но радикального, колкого как еж.

Повторюсь, что сложно датировать тот момент, когда именно мир стал ультрасовременным. Можно предположить, что зарождение интернета стало отсчетным моментом в истории. В более спокойных дискуссиях рано или поздно поднимается этот вопрос, поскольку дебатирующие стороны заинтересованы в выяснении связи между ярко выраженном застое культуры и характером современности. При этом оказывается, что еще не все потеряно и люди науки видят потенциал в нашем поколении, но при этом говорят о фамильярности и его скоропостижности без должного контроля. Впрочем, это правильная точка зрения, так как в основе порядка лежит контроль не только правовой, но и контроль мировоззрения.

Замечу в скобках, что все это уже суммировалось как культурное самоистощение. И действительно, специфическое отражение культуры сложено в том, что она потребляет. Проще говоря, мы есть – то, что мы потребляем, как и то, что мы являемся тем, что зреем. Но о последним мы поговорим позже, поскольку о нем следует упомянуть, разбирая тему безъязыкости, нежели говоря о истощении.

В истинности первого утверждения нет сомнения ввиду того, что для должного развития самой культуры общества и индивидуума надлежит не только саморазвитие, употребление знания, но и помимо «пропуска» знаний чрез себя, ими же создавать что-либо (себя?), тем самым духовно прогрессировать относительно мышления, создавать культуру, тогда новейший опыт будет culturae per linguam [лат. культурой в языке]. Ведь любое творческое и авторское произведение сходятся в одном – они отдают и создают новейший, быть может, субъективный опыт, вместе с тем дополняющий наш априорный опыт мышления. Мысли вне и без языка. Мы мыслим потому что говорим. Самый же образ говорения являет нас как акт обнаружения факт самосознания. Это положение числится за Декартом, о котором мы говорили в введении в кошмар, которое следовало бы раскрыть так. М. Хайдеггер [12] поясняет это положение так:

«Я есмь сущее, чей способ бытия состоит в представлении, таким образом, что это представление выставляет в представленность вместе и самого представляющего».

В сущности, это значит, что существование осмысляется не только чрез мышление [сомнение], но и посредством мировосприятия. Установлено, что мироощущение личности формируется путем усвоения, или присвоения, индивидом социально выработанного опыта. Необходимо дополнить это положение антитезой, указать и зафиксировать на негативное начало истощения, а именно: излом мировоззрения как системы ценностей происходит в момент информативного, то есть культурного застоя, когда общество не утилизирует, а поглощает переваренный и использованный продукт.

Почему же подобные страсти обрели выход именно сейчас? Потому что минувший уровень человеколюбия активно критикуется тем самым «прошлым» поколением, но если открыть любой очерк или прозу прошлых лет, то вы увидите тот же паттерн и ту же самую критику, поскольку каким бы цветущим или негативным не было, мы находим изъян. Опять-таки, что касается сегодняшнего положения, то незадача тут в концентрации противоборствующих сторон. Одни утверждают, что игра, смерть, онанизм – вот сущность постмодерна, другие склоняются к столпотворению [13], а совсем другие чтут эдакое дуалистичное начало нового времени.

Не более не менее единодушно мнение о том, что машины потихоньку заменяют людей; они точь-в-точь имитируют наши действия и, уверен настанет время, когда имитация полностью превзойдет устрой трудовых классов. Думаю, у постсовременности нет мотива, затем что при всех ее деструктивных (обратных) сторон, она двигатель; но не прогресса, а истории человечества. В чем ее цельность? В точном подчеркивании статичности, спада и достижений общества в научных, социальных областях. Постмодерн – это демонтаж, расфуфыренная насмешка над минувшим временем, извращение и следствие хищений цитат мировых классиков, ради отведения внимания, сокрытия личного гноя. Конечно, тема весьма бородата, но моя туша содрогается перед мыслью, что именно мы олицетворяем могильный червей, пережевываем культуру прошлого и потому именуемся – настоящими. На первый взгляд – роботы, но хрупкие; бескостные, но живые, потому что – футуристичные. Немаловажно отметить, что даже при постепенном урезании культурно-этических стандартов и наплевательском отношении ко всякой закономерности, правилам, при этом не останавливается прогресс как цивилизации, так и наследия, потому как значение культуры напрямую зависит от собственного самоистощения. Последнее понятие не обязательно нуждается в ассоциации с чем-то негативным, ибо природа сознания подвластна своему голоду, ментальному, конечно. Во многом данное мнение исходит из психологии сознания, которая рассматривается при помощи психологический теории деятельности, в которую вошли четыре положения:

Сознание не может рассматриваться как замкнутое в самом себе, поскольку оно должно быть выведено в деятельность субъекта.

Поведение нельзя рассматривать в отрыве от сознания человека, так как при рассмотрении поведения сознание должно быть не только сохранено, но и определено в своей фундаментальной функции.

Деятельность – активный, целенаправленный процесс (т.е принцип активности).

Действия человека априори предметны; они реализуют социальные – производственные и культурные – цели.

Данная теория была создана в советской психологии. Она обязана работам психологов: Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, А.Н. Леонтьева, А.Р. Лурии, А.В. Запорожца, П.Я. Гальперина и многих других. Упомянутые авторы теории Деятельности взяли под свою опеку философию диалектического материализма – теорию К. Маркса, и прежде всего, ее главный для психологии тезис о том, что не сознание определяет бытие, Деятельность, а наоборот, бытие, Деятельность человека определяет его сознание.

Итак, исходя из изложенного положения позволительным будет предположение неосознаваемом самостимуляторе, взывающий порыв к изучению, изложению и изобретению новых или старых знаний. Очень показательно в этом отношении свободействие и свободомыслие человека, как мысленно оторванного от реальности, но одновременно созерцающего, констатирующего бытие, посредством наличия воображения, то есть образа будущего действия, который, например, использовали первобытные люди при создании орудий труда. Самый же опыт устанавливался и передавался культурно, от языка к языку. Вышеупомянутое предположение о неосознаваемом самостимуляторе можно обозначить как ментальный голод. Человек использует существование, дабы доказать сам факт существования, его тайности и, помимо того, он пытается выявить какую-то фантомную субстанцию – связь тела, сознания и его души; то есть человек решается выявить психику, которая вследствие присущих ему свойств (мышления), таких как переживание, ненависть, гнев и многих других, в нем имеется. Однако наблюдая тесное взаимодействие тела и души друг с другом, нам известно, что в отличии от тела душа по своему божественному происхождению призвана управлять нравственностью человека, нежели тело, которое по своему животному происхождению раздираемо страстями и желаниями. Тело заботится о пропитании, опасается недугов и жадно, а душа стремится обрести гуманность, человеколюбие. Так, несмотря на их ожесточенную битву за контроль над человеком, мы замечаем некий эпифеномен [побочное явление]: оба понятия одержимы собственным голодом. Именно это ужасает.

Таким образом, говоря о теме современности и выявлении подобного голода на его фоне, мы понимаем, что, только благодаря ментальному голоду наше культурное самоистощение всегда балансировало между собой, поскольку раньше из-за труднодоступности объективной истины и правды, человечеству было куда стремиться, вводить новейшие теории, гипотезы. Однако нынешняя легкодоступность истины и информации создает массовый застой, при котором активно сохраняется доля здравомыслия.

О здравомыслии мы поговорим после, ну а пока следует подытожить сказанное.

В целом ходе рассуждения нам следует сделать выводе к темам, что были затронуты. Итак, вывод первый: вопреки тому как негативная среда влияет на культуру языка, тем самым разлагая не только человека и последующее наследство [знания], имеет место несовпадение одновременно положительное и отрицательное влияние ментального голода. Следует установить, что природа ментального голода неосознаваемая и, прежде всего, самостимулирует сознание человека развиваться и производить знания. Последующая стимуляция влияет на развитие мировоззрении, а затем культуры человека, в зависимости от влияния среды или достатка «высших» и этических знаний человечества.

Вывод второй: культурное самоистощение является не только результатом недодаче индивидууму воспитания (данное заключение было выведено в предыдущем эссе), правильного образования, но и всякого отсутствия самореализации. Главная проблема состоит в частных и негативных случаях влияния постсовременности на мироощущение индивидуума, который создает ложную критику еще не существующего постчеловека. Вследствие чего случай становится нечастным, поскольку критика без тени сомнения принимается как истина, «потребляется» человеком, тем самым порождая цепь неверных умозаключений. Поэтому в условиях нынешнего положения, мы есть то, что мы едим.