Текст книги "Запах перемен (СИ)"

Автор книги: Ракшас

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

Слова прокатились над водой. Чужой язык – шипящий, рычащий, с переливами, которых человеческое горло не могло бы издать. Потом пауза. И снова голос – уже на знакомом языке.

На латыни.

– Qui estis? Cur venistis?

Кто вы? Зачем пришли?

Тисса держала рупор обеими лапами. Сердце колотилось так, что она боялась, что khono на том корабле услышат его стук.

Деревянное судно было... странным. Красивым по-своему – высокие борта, белые паруса (сейчас спущенные), резные украшения на носу. И khono на палубе – маленькие, голые, безшёрстные. Жалкие, если честно. Как детёныши, только взрослые.

Один из них – с тёмными волосами на голове и полосой меха на нижней части морды – шагнул к борту и поднял пустые руки.

– Venimus in pace! – крикнул он. – Mercatores sumus, non milites!

Мы пришли с миром. Мы торговцы, не солдаты.

Тисса почувствовала, как напряжение чуть отступает. Гронш-Талек рядом с ней тихо зарычал:

– Что он говорит?

– Говорит, что пришли с миром. Что они торговцы.

– Предыдущие тоже так говорили.

– Я знаю.

Она снова поднесла рупор к пасти.

– Unde venitis? Откуда вы?

– Venetia! – ответил khono. – Italia! Non Hispania!

Не Испания. Другое место. Тисса лихорадочно вспоминала то немногое, что было известно о человеческом континенте из захваченных карт и допросов. Венеция... Торговый город. Республика. Далеко от Испании.

– Arna habetis? – спросила она. Есть ли у вас оружие?

Khono повернулся и что-то крикнул своим. Один за другим они подходили к борту и показывали пустые руки. Потом тот, с волосами на морде, указал на воду:

– Arma abiecimus! Мы выбросили оружие!

Гронш-Талек проследил за его жестом. В прозрачной воде действительно что-то блестело, опускаясь на дно.

– Хм, – сказал он. – Это может быть правдой.

– Или ловушкой, – возразил второй коррак.

– Ловушка не имеет смысла. Что один деревянный корабль может сделать против нас? – Гронш-Талек помолчал. – Спроси его, зачем они пришли. Конкретно.

Тисса кивнула.

– Quid quaeritis? Чего вы ищете?

И khono ответил – длинно, путаясь в латыни, но понятно. Он говорил о торговле. О товарах, которые они привезли. О желании установить отношения. О том, что они знают про события двадцатисемилетней давности – и что они не собираются повторять ошибки своих... он сказал слово, которого она не знала, и переформулировал: не их народа, другого народа. Испанцев.

– Он говорит, – перевела Тисса, – что они не испанцы. Что их народ – венецианцы – торговцы, не завоеватели. Что они знают, что случилось, и не хотят войны. Только торговли.

– Они все так говорят, – проворчал второй коррак.

– Испанцы не говорили, – возразила Тисса. – Испанцы требовали подчинения. Эти – просят разрешения.

Гронш-Талек долго смотрел на деревянный корабль. Потом на Тиссу.

– Твоя оценка?

Она задумалась. Ей было восемнадцать лет – и это был первый раз, когда она сама решала вещи такой важности. Но её учили доверять инстинктам. Химический канал не работал на таком расстоянии, кинетику khono она не понимала. Только слова. Слова и интонация.

Khono с волосами на морде говорил... искренне. Она чувствовала это – в том, как он подбирал слова, в том, как смотрел на них, в том, как держал свои маленькие уродливые лапы.

– Похоже на правду, – сказала она наконец. – Рекомендую: сопроводить в порт, провести полную проверку, содержать под наблюдением до выяснения.

Гронш-Талек кивнул.

– Согласен. Передай им.

– Они согласны, – выдохнул Марко, когда серое существо с кисточками на ушах опустило рупор и сделало жест – видимо, приглашающий следовать за ними. – Они согласны!

– Пока не радуйся, – сказал капитан Лоренцо, хотя и сам не мог сдержать облегчённой улыбки. – Мы ещё не знаем, куда они нас ведут.

– Куда угодно лучше, чем стоять в море с тем орудием, направленным на нас.

Серое судно развернулось и двинулось на запад, держась в полукабельтове впереди. «Лев Святого Марка» поднял паруса и последовал за ним – медленно и неуклюже по сравнению с этой невероятной машиной, но уверенно.

Плавание до порта заняло пять часов. Пять часов, за которые Марко успел разглядеть многое.

Берег становился всё ближе, и теперь он видел: это не дикие заросли, как показалось сначала. Это сады. Аккуратные, ухоженные, спускающиеся к воде террасами. Между деревьями мелькали постройки – белые, невысокие, с плоскими крышами. А дальше, за изгибом берега, поднимался город.

Марко видел Венецию – жемчужину Адриатики, королеву морей. Видел Константинополь на рисунках – огромный, древний, неприступный. Но это...

Башни уходили в небо. Белые, серебристые, сверкающие на солнце. Между ними тянулись мосты – тонкие, изящные, невозможные. По воде скользили десятки судов: маленьких и больших, похожих на то, что их сопровождало, и совсем других – с прозрачными куполами, с широкими платформами, с чем-то похожим на крылья.

– Боже милостивый, – прошептал падре Бернардо. – Это не... Это не может быть...

– Это столица? – сказал Марко. Голос его охрип. – Или просто город? Если это просто город – какова же столица?

Они вошли в порт под прицелом.

Не катера – он ускорился после входа в порт, уйдя вперёд. Но на пристани их встречали существа с теми самыми трубками-не-трубками, и взгляды этих существ не оставляли сомнений: любое резкое движение станет последним.

Четверо огромных, полосатых. Двое пятнистых, поменьше, но всё равно выше любого человека на борту. И то маленькое, серебристое, с кисточками на ушах – оно стояло впереди, рядом с существом в странной одежде, похожей на мантию.

Когда каравелла пришвартовалась, неуклюже, без помощи портовых рабочих, – существо в мантии шагнуло вперёд. Голос у него был... странный. Низкий, с рокочущими нотками, но слова – латинские:

– Salvete. Ego sun Sheng-Toral, legatus consilii civitatis. – Приветствую вас. Я Шенг-Торал, представитель городского совета.

Марко сглотнул и шагнул к сходням.

– Salve. Marcus Grimani, mercator Venetianus. – Марко Гримани, венецианский торговец.

– Vos frini estis-dor qui facifice venitis post... incidenten. – Вы первые, кто пришёл мирно после... инцидента.

Инцидент. Так они это называют. Марко кивнул:

– Scimus quid factum sit. Non sumus Hispani. Non volumus bellum. – Мы знаем, что произошло. Мы не испанцы. Мы не хотим войны.

Шенг-Торал смотрел на него долго, немигающим взглядом. Глаза у него были жёлтые, с вертикальными зрачками, и в них не читалось ничего – ни враждебности, ни дружелюбия. Только оценка.

– Verva facilia sunt, – сказал он наконец. – Acta difficiliora. – Слова легки. Дела труднее.

– Ita est. Так и есть.

– Nanevitis in hospitio donec consilium decidat. Вы останетесь в гостинице, пока совет не примет решение.

– Мы – пленники?

Шенг-Торал издал звук – не рычание, скорее сухой кашель. Смех?

– Hostites. Non captivi. Sed... hostites custoditi. – Гости. Не пленники. Но... охраняемые гости. – Он указал на полосатых существ с оружием. – Tro vostra securitate. – Для вашей безопасности.

Марко понял: для нашей безопасности – или от нас.

Скорее всего, и то, и другое.

Гостиница называлась «Грелш-Тош-Нел» – Тисса перевела это как «Берег дружеской земли». Иронично. Четырехэтажное здание из белого камня, с широкими окнами и балконами, увитыми незнакомыми растениями. Красиво. Почти уютно.

Если не считать четырёх корраков у входа. С оружием.

Khono расселили по комнатам, кого по двое, кого по трое. Марко, как главному, дали отдельную комнату – просторную, светлую, с мебелью странной формы (слишком низкой, слишком глубокой) и окном во всю стену. Вид на порт. На корабли. На город.

На всё, чего ему нельзя было коснуться.

– Civun afferent, – сказал Шенг-Торал на прощание. – Вам принесут еду. Aquan. Onnia necessaria. Воду. Всё необходимое. Sed exire non licet. Но выходить нельзя. Nondum. Пока.

– Сколько нам ждать?

– Quantum necesse erit. Сколько понадобится.

И он ушёл, оставив Марко наедине с видом на чужой город и мыслями о том, что он здесь делает.

Тисса не ушла.

Она должна была – её место было на станции, у неё была практика, были обязанности. Но когда Гронш-Талек сказал «формируется контактная группа», она осталась. Никто не возразил. Никто не знал латынь лучше неё. Никто не изучал khono так, как она.

И теперь она стояла в коридоре гостиницы, глядя на закрытую дверь, за которой находился khono – тот самый, с волосами на морде. Марко Гримани.

– Ты хочешь поговорить с ним, – сказал Гронш-Талек. Это был не вопрос, а утверждение.

– Хочу.

– Зачем?

– Потому что записи Сайры – это одно. А живой khono – другое. Я не пойму их, читая отчёты. Мне нужно...

– Нюхать их? – Корраг оскалился. – Они воняют. Все khono воняют.

– Разговаривать с ними. Слушать. Наблюдать.

Гронш-Талек помолчал. Потом кивнул.

– Ты в контактной группе. Это твоя работа. – Он посмотрел на неё сверху вниз, с высоты двух с лишним метров. – Только помни: их предшественники снимали шкуры с наших детей. Не доверяй им.

– Я не буду доверять, – сказала Тисса. – Я буду изучать.

Она подошла к двери и постучала.

Голос раздался изнутри, удивлённый и настороженный:

– Quis est?

– Ego sum, – ответила она. – Interpres. Tissa. Я переводчик. Тисса.

Пауза. Потом шаги. Дверь открылась.

Khono смотрел на неё сверху вниз – он был выше, хоть и ненамного. Глаза у него были странные – круглые, с тёмными точками посередине. Не светились, не мерцали. Мёртвые глаза, если сравнивать с шарренскими. И всё же в них что-то было. Любопытство? Страх? Надежда?

– Salve, Tissa, – сказал он.

– Salve, Marco.

И она вошла.

Глава 3. Гости под надзором

Жарн-Нел-Ос, лето 1520 года

Комната была удобной, даже слишком удобной для тюремной камеры. Широкая кровать, непрывычно низкая, но с хорошим матрасом. Стол у окна. Два кресла странной формы с выемками сзади, явно рассчитанные на тех, у кого есть хвост. Вид на порт открывался из окна во всю стену. Свежий воздух. Уборная, которой после объяснения оказалось удобно пользоваться. Чистая вода в любое время – она текла из странной металлической трубки в стене, стоило только повернуть рычаг.

И при этом четыре вооружённых стражника у входа. Четыре коррага – огромных, полосатых и молчаливых. Они менялись каждые несколько часов, но их морды были одинаково непроницаемы.

Еду принесли в первый же вечер. Марко ожидал чего угодно, сырого мяса, даже объедков, – но на подносе лежали крупные куски варёного мяса, каша из крупного зерна и странный печеный корнеплод. Мясо было пресным, каша густой и безвкусной, корнеплод неожиданно сладким. Но всё это было горячим и самое главное – съедобным.

На подносе лежала записка написанная на странной белой и плотной бумаге, на латыни, кривым и угловатым почерком: Haec cibus est pro homine. Si malum est, dic.

Еда для людей. Если плохо – скажи.

Кто-то позаботился. Кто-то знал, чем кормить людей.

Тисса приходила каждое утро, садилась в кресло напротив и разговаривала с ним часами. В первый день она объяснила:

– Это не тюрьна. Это khrel-stong, выяснение-ша. Нан нужно 'онять, кто вы.

– И как долго вы будете это понимать?

– Сколько 'онадофхится-ша.

Её латынь была неровной, с пропусками и странными ударениями, но старательной. Звуки «п», «б», «м» давались ей с мучительным усилием – морда шаррен не позволяла сомкнуть губы, и на месте каждого «м» вырастало «н», на месте «б» – что-то среднее между «х» и «ф», а «п» вообще проглатывалось. Но она не сдавалась.

– У вас есть звуки, которых нет у нас. Вот это, – она попыталась сомкнуть губы, получилось шипение, – это ваш звук.

– «П»? «Б»? «М»?

– Да, эти. Наша норда не может. Кости другие, нышцы другие. Между гуфхами всегда зазор.

Она попробовала еще раз произнести эти звуки и рассмеялась, странным звуком, в котором смешивались фырканье и мурлыканье. – Нет. Не могу.

Марко обнаружил, что улыбается впервые за эти дни.

Вечером того же дня Марко спустился на первый этаж.

Здание, в котором их разместили, было чем-то средним между гостиницей и казармой: четыре этажа комнат, общий зал внизу с низкими столами и теми же креслами с выемками для хвостов, кухня, из которой доносились незнакомые запахи, и широкий коридор, ведущий к выходу, где стояли корраги со странного вида короткими дубинками на поясах. Внутри здания перемещаться не запрещали – стражники провожали взглядом, но не останавливали. Снаружи, впрочем, начиналась другая история: Антонио, один из матросов, попробовал на второй день выйти подышать воздухом и был молча, без грубости, но совершенно непреклонно развёрнут обратно лапой, которая легла ему на плечо, как бревно.

В общем зале собрались все. Капитан Лоренцо занял кресло у стены, слишком маленькое для него, где он сидел, как взрослый в детском стуле, и выглядел усталым. Джованни, старший помощник, стоял у окна, скрестив руки на груди. Падре Бернардо сидел в углу, перебирая чётки. Пятеро матросов расположились на полу вдоль стены, потому что кресла были неудобны, и негромко переговаривались между собой.

– Ну? – сказал капитан, когда Марко вошёл. – Что новенького?

– Она говорит, это не плен. Khrel-stong, на их языке, выяснение.

– Выяснение, – повторил Лоренцо, пробуя слово на вкус. – Мягкое, вежливое выяснение. С четырьмя вооружёнными стражниками у дверей.

– Они хотя бы нас не трогают. Кормят. Дали комнаты.

– Марко, – капитан наклонился вперёд, – ты видел когти у стражника? Когда он поднял лапу, чтобы остановить Антонио, они вышли на мгновение. Каждый – с мой указательный палец. Пять штук на каждой лапе, и лап у них четыре. Им даже меч не нужен. Если они решат, что мы опасны...

– Они бы уже решили, – сказал Марко. – Они пустили нас в порт. Они могли потопить нас на входе.

Повисло молчание.

– Зато у нас есть еда, – сказал один из матросов, Пьетро, самый молодой. – Еда нормальная. Мясо странное, но сытное. Каша – тоже странная и без соли.

– Они принесли соль сегодня, – добавил другой, Антонио. – Я показал жестами. Будто посыпал еду из щепотки. Они поняли. Через час принесли три разных... штуки. Одна была что-то вроде соли. Другая – какая-то горькая дрянь. Третья – обожгла мне рот, у меня текли слёзы, а стражник смотрел и делал вот как то так. – Антонио изобразил руками дёрганье ушей и подрагивание хвостом.

– Смеялся, наверное, – сказал Марко.

– Смеялся? Это у них смех?

– Один из видов. У них сложная система. Уши, хвост, звуки – это всё часть разговора. Тисса объясняла.

– Что мне не нравится, – сказал капитан, – так это то, что мы ничего не контролируем. Когда нас выпустят – решают они. Какие условия предложат – решают они. Куда нас поведут и с кем позволят говорить – решают они. Мы тут как груз, который ждёт таможенной оценки.

– Мы и есть груз, который ждёт оценки, – сказал Марко. – Они нас оценивают. Стоит ли с нами иметь дело.

– А если решат, что не стоит?

Марко помолчал.

– Тогда, я думаю, они посадят нас на корабль и отправят обратно. Они не хотят убивать без причины. Это противоречит их закону.

– Ты так уверен в их законе, – тихо сказал падре. – Ты знаешь этих существ три дня.

– Я знаю, что они кормят меня трижды в день и не бьют, – ответил Марко. – Для первого знакомства с народом, который двадцать семь лет назад видел, как наши соседи по виду снимали шкуры с их детей, это неплохой результат.

Тишина была долгой. Потом Джованни сказал:

– Хватит о высоком. Вопрос по существу: корабль цел?

– Насколько я могу видеть из окна – цел. Стоит в порту, на привязи. Они не тронули ни мачты, ни такелаж. Я вижу нашего святого Марка на корме.

– Хорошо. Если придётся уходить быстро...

– Капитан, – сказал Марко, – если придётся уходить быстро, мы не уйдём. Вы видели их корабли. Они быстрее, больше, и у них, судя по всему, есть те самые пушки, которую нам показали при первой встрече. Наш единственный вариант – договориться.

Лоренцо долго смотрел на него. Потом кивнул – медленно, неохотно.

– Договаривайся. Но если что-то пойдёт не так – я хочу знать первым, а не когда будет уже поздно. Первым.

– Будете знать.

На четвёртый день вместо Тиссы пришёл кто-то другой.

Пятнистый, среднего роста, с короткой золотисто-серой шерстью и зелёными глазами, которые смотрели так, словно видели сквозь кожу. Он вошёл в комнату один, без охраны и сел в кресло напротив, положив на колени плоский блокнот размером с книгу. Некоторое время он молчал, просто глядя на Марко. Уши его были неподвижны и направлены чуть вперёд. Хвост лежал вдоль бедра, расслабленный.

Латынь у него была заметно лучше, чем у Тиссы: плавная, с уверенными построениями, хотя те же «м» и «б» давались ему не легче, создавая тот же акцент, который Марко уже окрестил про себя "кошачьим"

– Salve. Я sharr-gorn-an. – Он помолчал, подбирая слово. – Оценщик. Я изучаю зрелость нышления. Ное иня – Керан. Керан Дашена-гарн Арла-кхрел-нарш. Ноя должность – sharr-gorn-an. Это одно и то же лицо, но разные роли. Ты понимаешь разницу?

– Понимаю. В Венеции тоже бывает, что один человек – и торговец, и сенатор, и отец.

Уши нарела чуть дёрнулись.

– Хорошо. Я фрилетел из Renel-ghrang-os, это недалеко отсюда, на островах. У нас там исследовательское фоселение. Неня попросили фрилететь, когда стало ясно, что вы здесь надолго.

– Прилететь? – Марко переспросил, думая, что ослышался.

– Да. На воздушном судне. Три часа фолета внесто дня на воде. – Нарел сказал это буднично, как венецианец сказал бы «приплыл на гондоле». – Но это не важно сейчас. Важно другое. Ты знаешь, зачем я здесь?

– Чтобы определить, опасны ли мы.

– Отчасти. Точнее: чтобы офределить, можно ли с вами заключать договоры, и будете ли вы их софлюдать. Это разные вещи.

В следующие дни Керан приходил каждый вечер. Он не задавал вопросов в лоб – вместо этого описывал ситуации, моральные дилеммы, конфликты, выборы, где не было правильного ответа. Марко отвечал, стараясь быть честным. Иногда нарел переспрашивал, уточнял, просил объяснить мотивацию. Иногда просто молчал и что-то отмечал на своём блокноте.

Один разговор врезался в память.

– Ты торговец, – сказал Керан. – Твой отец фродавал товары, которые фокупал дешевле. Если фокупатель не знал настоящую цену – это фроблема фокупателя, так?

– Это торговля, – ответил Марко. – Каждый должен знать цену тому, что покупает.

Нарел наклонил голову. Его хвост качнулся медленным, плавным движением, будто маятник.

– У нас есть слово для этого. Tsel-shlork. Наленькая ложь. Не обнан напряную, но сокрытие выгодной правды. Это не запрещено, но считается... невежливын.

– А прямая ложь?

Керан посмотрел на него с выражением, которое Марко начинал узнавать: спокойное превосходство, не презрительное, а скорее учительское.

– Почти невозможна у нас. – Он показал на свой нос. – Мы чувствуен запах. Страх, стыд, неуверенность, возфуждение – всё это имеет хинический след. Тело не умеет нолчать, когда разун лжёт. Людей расфознавать сложнее, но я учился этону. Ты, к фримеру, сейчас фахнешь тревогой, люфофытством и чем-то, что я читаю как надежду. Ты надеешься, что я сочту тефя достойнын доверия.

Марко ощутил неприятный укол – словно его раздели и осмотрели при свете дня.

– Да. Надеюсь. Потому что говорю правду.

– Я знаю, – сказал Керан. И в его голосе Марко не услышал ни капли сомнения.

На восьмой день Керан пришёл раньше обычного. Сел, положил блокнот на стол и помолчал. Потом сказал:

– Я закончил оценку. Хочешь знать результат?

– Да.

– Твой sharr-gorn – девять. Фо нашей шкале. Девять из двадцати четырёх.

Марко ничего не понял, и это, видимо, отразилось на его лице, потому что Керан продолжил:

– Sharr-gorn – это не ум. Не образование. Не знание. Это... – он поискал латинское слово, – зрелость. Спософность заключать договоры и софлюдать их. Контроль над софственными форывами. Умение фредвидеть, как твои действия фовлияют на других, и готовность нести за это ответственность. Девятка фо нашей шкале – это norath, фервый уровень фолной договоросфософности. У нас это форог, фосле которого тефя признают взрослын. Юридически. Ниже девятки – ты рефёнок, за тебя отвечает семья. Выше – ты отвечаешь за сефя сан.

– И девять – это... хорошо?

– Для khono – на удивление высокий уровень. – И тут Керан сделал то, что Марко уже слышал от Тиссы: мурлыкнул, коротко, сухо, одними нижними голосовыми связками. Смех. – Достаточно, чтобы тефя можно фыло выпустить погулять по улице фез фриснотра взрослых. В теории.

Марко открыл рот. Закрыл.

Он не мог решить, похвалили его или оскорбили. Нарел назвал его зрелость достаточной для совершеннолетия – но сказал это тоном, каким говорят о способном ребёнке. И это «для человека» повисло в воздухе, как вежливая оговорка, за которой пряталось нечто большее.

– С кем ты меня сравниваешь?

Керан посмотрел на него. Уши его слегка развернулись в стороны – то ли удивление, то ли оценка вопроса.

– Хороший вопрос. – Он откинулся в кресле, и хвост его лёг ровнее – Марко уже замечал, что это означает готовность к длинному разговору. – С другими khono. Ты не фервый человек, которого я оценивал.

– Что?

– Фосле софытий на Rai-nel... – Он остановился на середине фразы – ты знаешь, что такое Rai-nel? Остров двух берегов. Тот, где двадцать сень лет назад ваши... фредшественники нафали на наше фоселение.

– Я знаю, что случилось, – медленно сказал он. – Не всё. Но знаю.

Керан кивнул.

– Когда ваши корафли ушли, фосле... – он поискал дипломатичное выражение и не нашёл, – фосле резни, на острове остались люди. Часть – раненые. Часть – те, кто фытался сфежать в джунгли, когда всё фошло не так. Часть – те, о ком фросто зафыли в сфешке отстуфления.

Он говорил ровно, без эмоций, но хвост его чуть подёргивался на кончике – мелкое, почти незаметное движение.

– Фервые дни фоисковые отряды фыли заняты другин. Искали наших. Фрофавших шарренов, раненых, тех, кто усфел сфежать из деревни. Когда кому-то фришла в голову идея, что стоит фоискать и живых людей... – Керан качнул головой, – их осталось ненного. Двадцать три, если фыть точнын.

Марко молчал.

– Судить их фыло невозможно. Форнально, фо нашему закону, нужно доказать, что именно этот конкретный человек совершил конкретное действие. Мы не судим груффу за фрестуфление одного, это был бы narsh-sharr – суд фо родовону фризнаку, это зафрещено. А доказать индивидуальную вину... – Керан развёл лапами, жест, который выглядел почти человеческим. – Кто из двадцати трех грязных, испуганных, фолуживых людей срезал шкуры? Кто уфивал? Кто фросто стоял рядон? Никто не ног этого установить. Сани они, конечно, отрицали всё.

– А отправить домой?

– Как? Мы не флаваен через океан. Наш закон океанов все еще действует. Отфравить их одних на деревянной лодке через океан – это снертный приговор, а не милосердие. Ваши корафли ушли и фольше не вернулись. Исфанская арнада, которая фришла фозже, фришла не за нини, да и в люфом случае, ферега она так и не достигла, нашини усилияни. Следующие двадцать шесть лет никто не возвращался.

– До нас.

– До вас. Так что их оставили. Изучали. Заодно фытались содержать в условиях, фригодных для жизни. – Он помолчал. – Это было сложнее, чем ны ожидали.

Марко слушал. Керан рассказывал – не торопясь, подбирая латинские слова с тщательностью, с какой ювелир подбирает камни.

Двадцать три человека, оставшихся на Рай-нел.

Болезни стали главной проблемой. Не только местные инфекции – люди привезли с собой свои, и в непривычном климате они развивались неожиданно. Шарренские врачи пытались помочь, но биология людей отличалась от шарренской сильнее, чем кто-либо предполагал.

– Лекарства, которые рафотают на нас, вызывали у ваших странные реакции. Одно средство от лихорадки... – Керан пошевелил ушами, сделав короткое движение назад и вперёд, – оно усфокоило лихорадку, но через три дня двое фотеряли зрение. Мы надеялись, что временно. – Он сделал паузу. – У одного зрение вернулось. У другого – нет.

– Вы пытались их лечить?

– Конечно. Они фыли офъектами изучения. Мёртвый объект не так интересен, чем живой. – сказал он спокойно. – Но кроме фолезней, фыли и другие фричины. Еда. Ны долго искали рацион. Ваш вид всеяден, это мы уже знали, но фрофорции, дофустимые растения, сфософы фриготовления – всё фриходилось выяснять на ходу. Фыли ошифки. Некоторые – с фоследствияни.

– Люди умирали от неправильной еды?

– Двое. Отравление растениен, которое ны считали фезвреднын. – Керан прямо посмотрел на Марко. – Ны не травили их нанеренно. Ны не знали. Ваш вид не фыл офисан в наших сфравочниках.

Марко кивнул. Он понимал: это не было жестокостью. Это было невежеством, гораздо более опасным.

– Ещё фыли драки. Между софой и с нашини. Один ваш нафал на стражника-коррага, втрое тяжелее сефя. Ударил камнем в висок, фока тот отвернулся. – Керан сказал это все тем же ровным тоном. – Ответного удара он не фережил. А ещё... – Нарел замолчал. Хвост его остановился. – Несколько случаев самофовреждения. Нанеренного. Некоторые из случаев со снертельным исходон.

Марко закрыл глаза. Двадцать три человека на чужом берегу, среди существ, которые выглядят как ожившие кошмары из бестиария, без надежды на возвращение, без языка, без понимания, зачем их держат.

– Сколько их осталось в живых?

– Один.

– Один?

– Один. Он живёт на Rai-nel, в отдельном доме фри исследовательскон фоселении. Ему сейчас... фримерно фятьдесят. Может фыть, чуть фольше. Точную дату рождения он сам не фомнит или не говорит.

– Я хочу с ним поговорить.

– В теории возможно. – Уши Керана развернулись к Марко. – Ты говоришь на кастильском?

– Нет. Я венецианец. Латынь, итальянский, немного греческого.

Керан наклонил голову.

– Он говорит на кастильском. Только на кастильском. Он не знает ни слова на латыни – он был солдатон, не учёнын. И за двадцать сень лет он нефлохо выучил шаррен-гронк. Как вы планируете с ним общаться?

Марко не нашёлся с ответом. Керан смотрел на него и ждал, и Марко подумал, что это тоже часть теста: как человек реагирует, когда дорога, по которой он уже побежал, вдруг обрывается.

– Я найду способ, – сказал он наконец. – Но это не главное сейчас, верно? Ты рассказал мне это не для того, чтобы я с ним поговорил.

Уши Керана чуть дёрнулись вперёд и Марко услышал почти неслышное мурлыканье.

– Девять. Определённо девять.

В тот вечер, когда за окном порт окрасился в цвета заката, которые шаррен, наверное, видели иначе, чем Марко, разговор свернул туда, куда Марко не ожидал.

– Расскажи фро свою религию, – попросил Керан.

– Ты спрашиваешь о христианстве?

– Я сфрашиваю о том, фочему вы считаете, что за нефом кто-то стоит. Ваш священник – тот, в чёрной одежде, – очень волнуется, когда я с ним разговариваю. Зафах стресса, выражение лица, фотоотделение, вифрация голоса... Он защищает свои уфеждения так, словно я нафадаю на него физически. Это интересно.

– Вера – важная часть нашей жизни, – осторожно начал Марко.

– Я знаю. Я изучал ваших. Тех, на Rai-nel. Все они считали, что за ними непрерывно нафлюдает невидиное существо, которое создало мир, и что это существо имеет к ним личный интерес. Один утверждал, что слышит его голос. Другой – что существо наказало его, фослав сюда, за грехи.

Марко молчал.

– Мы ввели для этого термин. – Керан произнёс следующее слово аккуратно, словно брал в лапу что-то острое: – Khono-sharr. Буквально – «человеческое мышление». Сфософ фознания, основанный не на нафлюдении, не на выводе, не на свидетельстве, а на вере в ненафлюдаеное. Мы считаем это... – Он снова подбирал слово, – ошифкой мышления. Видосфецифичной.

– Видоспецифичной?

– Свойственной вашену виду. Не нашену. – Керан говорил без тени враждебности. – Наши детёныши проходят через фохожую стадию. Если котёнку, маленькому шаррену, три года, и на улице гремит гром, он может решить, что там, за тучами, сидит Большая Нефесная Кошка и сердится на него лично. Это норнально. Это tselk-sharr, детское нышление. Мозг ещё не научился отличать софственные фантазии от реальности.

Марко чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, но заставил себя слушать.

– Если взрослый шаррен продолжает так считать, – продолжал Керан, и голос его не изменился ни на ноту, – ему нужна фомощь. Он не сфособен отличить свою фантазию от нафлюдаемого мира. Это не вина – это состояние, которое можно и нужно лечить. – Пауза. – А если взрослый шаррен рассказывает другин, что он унеет говорить с Нефесной Кошкой и может изфавить их от её гнева, за флату, – он ношенник. Это уже не фолезнь, а сознательная эксплуатация чужой фолезни.

– Наши священники не мошенники, – сказал Марко.

Керан посмотрел на него. Уши развернулись чуть в стороны в том жесте, который Марко уже знал: оценка, взвешивание.

– Возможно. Я дофускаю это. Возможно фольшинство искренне верят в то же, во что верит их фаства. Это делает ситуацию не лучше, а хуже. Ношенника можно разофлачить. Искренне уфеждённого – нет, потому что он не лжёт. Он ошифается, но ошифается всем своим существом.

Марко не знал, что сказать. Аргументы, которые работали в Венеции – величие собора Святого Марка, утешение молитвы, порядок, который вера вносила в мир, – здесь не имели почвы. Керан не отвергал Бога с яростью еретика или с равнодушием невежды. Он смотрел на веру так, как Марко смотрел бы на человека, который утверждает, что земля покоится на спинах трёх китов: с сочувствием и лёгким беспокойством.

– Вы когда-нибудь задумывались, – медленно произнёс Марко, – что можете ошибаться? Что есть вещи, которых ваш нос не чует и ваши глаза не видят?

Керан кивнул. Неожиданно серьёзно.

– Каждый день. Это основа нашего офразования – narshel-khrel, наука о границах знания. Ны учин детей, что существуют вещи, которых ны не знаен и, возножно, не ножен знать. – Он поднял палец с убранный когтем. – Но «я не знаю» – это честный ответ. А «невидиное существо создало мир, потому что я так чувствую» – это фодмена незнания выдункой. Мы фредпочитаем незнание выдунке.

– Или, – сказал Марко, и сам удивился спокойствию своего голоса, – вы прошли мимо чего-то важного и не заметили.

Долгая пауза. Хвост Керана медленно качнулся один раз.

– Возножно. Я не ногу это исключить. Но для того чтофы фринять эту гипотезу, нне нужны свидетельства. Нафлюдения. Доказательства. Не чувства, не традиция, не книга, написанная людьни, которые встречали людей, которые утверждали, что слышали голос невидиного существа.

Марко подумал о падре Бернардо, который каждое утро молился в своей комнате, и о том, что тот сказал бы, услышав этот разговор. Потом подумал, что, может быть, лучше, чтобы падре этого не слышал. Некоторые вещи перевариваешь легче в одиночку.

– Мы не договоримся об этом, – сказал он.

– Нам и не нужно договариваться оф этом. – Керан наклонил голову. – Для торговли достаточно софлюдать договоры. – Его хвост качнулся снова, и Марко показалось, что в этом движении есть что-то от усмешки. – А с этим у тебя всё в форядке. Девятка, фомнишь?