355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Пайпс » Русская революция. Агония старого режима. 1905-1917 » Текст книги (страница 27)
Русская революция. Агония старого режима. 1905-1917
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 00:06

Текст книги "Русская революция. Агония старого режима. 1905-1917"


Автор книги: Пайпс


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

Когда Родзянко пытался убедить царя, что Протопопов «сумасшедший», царь, усмехнувшись, заметил: «Вероятно, с тех пор, как я сделал его министром»107. То же было и с Распутиным. Александра Федоровна, и до некоторой степени ее супруг, были убеждены, что враги обижают их «Друга» только для того, чтобы задеть их самих.

Влияние Распутина достигло высшей точки в конце 1916 года, после неудачной попытки подкупить его. Думские лидеры, как известно, поставили Трепову условием сотрудничества отставку Протопопова. Трепов сообщил Протопопову, что предпочел бы, чтобы он отказался от своего поста и возглавил министерство торговли. Узнав об этом, Распутин решил, что это происки Трепова—Родзянко, и вместе с императрицей вступился за Протопопова108. Протопопов остался на месте. Этот случай убедил Трепова, что, пока Распутина не удалят, он не сможет исполнять своих обязанностей. Распутин брал взятки направо и налево, и это было известно: один лишь Протопопов платил ему ежемесячную субсидию в тысячу рублей из фондов департамента полиции109. Решился и Трепов предложить ему «отступного», чтобы раз и навсегда покончить со всеми взятками. При посредничестве своего родственника, генерала А.А.Мосолова, который ходил в собутыльниках Распутина, он предложил ему 200 тыс. рублей единовременно и постоянное месячное жалованье, если тот вернется в Сибирь и перестанет вмешиваться в политику. Распутин пообещал обдумать предложение, сам же, почуяв удобный случай расправиться с Треповым и повысить свою репутацию при дворе, сообщил обо всем императрице. Для Трепова это было началом конца110. И насколько престиж Трепова при дворе упал, настолько же возвысился престиж Распутина, ибо теперь он на деле доказал, что он есть тот самый «неподкупный человек из народа».

Неудачный маневр Трепова убедил врагов Распутина из правого крыла, что у них не остается иного выбора, как устранить его физически. Заговор стал составляться в Петрограде в начале ноября, еще до провалившейся попытки Трепова, и в следующем месяце уже вполне созрел. В круг заговорщиков вошли люди из самого высокого петербургского общества, включая великого князя. Центральной фигурой был двадцатидевятилетний князь Феликс Юсупов. Получивший образование в Оксфорде, миловидный, несколько женственный, поклонник Оскара Уайльда, он отличался суеверным малодушием. Юсупов поначалу надеялся повлиять на Распутина в нужном направлении и с этой целью подружился с ним, но, увидев бесполезность этого, решился на отчаянные меры, уверившись, что Распутин, помимо прочего, незаметно подпаивает царя наркотическими средствами и поддерживает связи с агентами врага. Мать князя Феликса княгиня Зинаида Юсупова-Эльстон, состоятельнейшая женщина в России (доход ее семьи в 1914 году составлял 1,3 млн. руб., что равнялось почти тонне золота), в свое время была дружна с императрицей, и причиной их размолвки послужил как раз Распутин. Есть предположение, что именно она склонила своего аполитичного сына к заговору111. Однако более вероятно, что Юсупов действовал по наущению имевшего на него большое влияние двадцатипятилетнего вел. кн. Дмитрия Павловича; любимый племянник царя и главный претендент на руку вел. княжны Ольги, именно он внушал Юсупову мысль о преступной измене Распутина.

Решившись убить Распутина, Юсупов стал искать сообщников*. Узнав о выступлении Василия Маклакова против Распутина в Думе, Юсупов предложил ему присоединиться к заговору. Он уверил Маклакова, что не пройдет и двух недель после смерти Распутина, как императрицу поместят в психиатрическую лечебницу: «Ее душевное равновесие исключительно держится на Распутине; оно развалится тотчас, как только его не станет. А когда император освободится от влияния Распутина и своей жены, все переменится; он сделается хорошим конституционным монархом»112.

* Есть два описания очевидцев убийства Распутина. Пуришкевич описал события в дневниковой форме спустя два дня после убийства и опубликовал на юге России в 1918 году; эта версия была воспроизведена в Москве в 1923 году под названием «Убийство Распутина». Воспоминания Юсупова «Конец Распутина» вышли в Париже четыре года спустя. [Оба эти текста переизданы под одной обложкой «Захаровым» в 2005 году. – Изд.] Из второстепенных свидетельств самым информативным представляется книжка А.И.Спиридовича «Raspoutin» (Paris, 1935), автор ее, жандармский генерал, был комендантом охраны государственной резиденции в Царском Селе.

Юсупов поведал Маклакову, что намерен нанять либо террористов-революционеров, либо профессиональных убийц, но Маклаков отговорил его: уж если пошли на убийство – а необходимость этого он не оспаривал, – то привести свой замысел в исполнение следует самому Юсупову с товарищами. Маклаков не отказывался помогать советами и иными законными способами, но не смог лично принять участия в деле, так как вечером того дня, когда его наметили совершить (т.е. 16 декабря), у него было назначено выступление в Москве. «На всякий случай» он дал Юсупову резиновую дубинку со свинцовым наконечником.

Вторым, к кому обратился Юсупов, был Пуришкевич, которого общение с военными убедило, что правительство ведет страну к гибели. В начале ноября он посредством своих санитарных поездов распространял речь Милюкова среди войск, находящихся на линии фронта. 3 ноября на обеде в Ставке он умолял царя избавиться от нового Лжедмитрия, как он называл Распутина113. Произнесенная Пуришкевичем 19 ноября в Думе речь против Распутина по вниманию, которое она к себе привлекла, и популярности уступала только разве что милюковской. Юсупов слушал выступление Пуришкевича с балкона Думы и через два дня связался с ним. Пуришкевич не колеблясь согласился участвовать в дел114. Еще два человека были вовлечены в заговор: молодой поручик и врач по фамилии Лазаверт, служившие в санитарном поезде Пуришкевича. Вел. кн. Дмитрий, пятый участник группы, был незаменим для злоумышленников, ибо благодаря его статусу члена царской семьи они были избавлены от полицейского любопытства. Однако молчальниками заговорщиков никак не назовешь. Многие весьма случайные люди, и среди них заезжий английский дипломат Сэмьюэль Хор, уже заранее прекрасно знали, что должно произойти115. Пуришкевич не одному из своих друзей успел похвастаться, что 16 декабря убьет Распутина.

По плану заговорщиков сделать следовало все так, чтобы создалось впечатление, будто Распутин не мертв, а пропал без вести. Юсупов, пользовавшийся доверием жертвы, должен был завлечь его в свой дворец на Мойке, отравить, а затем избавиться от трупа. Детальную подготовку провели в конце ноября. Конспираторы поклялись никогда не рассказывать о содеянном, но и Пуришкевич, и Юсупов вскоре свою клятву преступили.

Убийство назначили совершить в ночь с 16 на 17 декабря, накануне закрытия заседаний Думы.

Распутина не раз предостерегали о готовящихся покушениях на его жизнь, и выманить его из квартиры на Гороховой 64, где он проживал под охраной полиции и собственных телохранителей, было не так-то просто. Тем не менее 13 декабря он дал согласие посетить Юсупова, чтобы познакомиться с его женой, племянницей царя княгиней Ириной. Уже и в самый роковой день Протопопов, Вырубова и несколько анонимных доброжелателей предупреждали Распутина о грозящей опасности. Похоже, им владело твердое предчувствие беды, ибо в эти дни он распорядился уничтожить свою переписку, положил деньги в банк на счет своих дочерей и много времени уделял молитве117.

Было уговорено, что Юсупов заедет за Распутиным на машине в полночь, когда полицейская охрана будет снята, и поднимется по черной лестнице. Распутин по такому случаю вырядился в самый обольстительный свой наряд: на нем были бархатные шаровары, заправленные в новые сапоги, белая шелковая рубаха, украшенная голубой вышивкой, и расшитый золотом черный сатиновый пояс, подарок императрицы118. Юсупов припоминает, что от него исходил сильнейший запах дешевого мыла и выглядел он чище, чем обычно.

Юсупов приехал на Гороховую вскоре после полуночи в машине Пуришкевича, которой управлял переодетый шофером доктор Лазаверт. Распутин натянул калоши и надел бобровую шапку, и они поехали к Юсупову. Заговорщики тщательно подготовили место преступления. Юсупов провел гостя в комнату в подвальном этаже, прежде пустовавшую, но теперь обставленную так, чтобы придать ей вид гостиной: стоявшие повсюду в беспорядке чашки и бокалы должны были создать впечатление, что недавно здесь пировали. Юсупов сказал, что его жена наверху, но скоро присоединится к ним (в действительности она была в Крыму). Сообщники Юсупова находились в служившей кабинетом комнате, расположенной этажом выше и соединявшейся узкой лестницей с помещением, где принимали Распутина. Оттуда с граммофона безостановочно доносились звуки «Янки-дудль». Юсупов, будто бы в ожидании жены, предложил подкрепиться стоящими на небольшом столике миндальными и шоколадными пирожными, которые доктор Лазаверт обильно начинил мощной дозой порошка цианистого калия. Тут же стояли бокалы и бутылка излюбленной Распутиным мадеры с тем же растворенным ядом. Раздраженный тем, что его заставляют ждать, Распутин отказался от закуски и питья, но Юсупов все-таки уговорил его отведать пирожных и вина и, с затаенным волнением ожидая действия яда (по словам доктора, эффект должен был сказаться в течение пятнадцати минут), по просьбе Распутина стал петь под гитару. Распутину стало не по себе, но он держался на ногах. Юсупов, извинившись, вышел и поднялся наверх. Прошло уже два часа с момента приезда Распутина.

Наверху стали совещаться, как быть. Вел. кн. Дмитрий считал, что вернее всего отпустить сейчас Распутина и повторить попытку как-нибудь в другой раз. Но остальные не хотели об этом и слышать: Распутина нельзя отпускать живым. Юсупов предложил застрелить его. Он взял револьвер князя Дмитрия и спустился вниз, пряча оружие за спиной. Распутин выглядел совсем худо и тяжело отдувался, но глоток мадеры оживил его и он предложил прокатиться к цыганам – «мыслями с Богом, а телом-то с людьми»119. Как это бывает со многими убийцами, Юсупов не мог смотреть в глаза своей жертве и в суеверном ужасе вообразил, что Распутин может быть столь же неуязвим для пуль, как и для яда. Чтобы отогнать злые силы, он предложил Распутину рассмотреть искусно сработанное из горного хрусталя и серебра итальянское распятие XVII века, стоявшее на комоде. Когда Распутин склонился над ним и перекрестился, Юсупов выстрелил ему в бок. С диким криком Распутин повалился на пол.

Услышав выстрел, остальные заговорщики немедленно бросились вниз. Они увидели склонившегося над телом Юсупова. По воспоминаниям Юсупова, Распутин был мертв, но Пуришкевич припоминает, что он корчился в агонии и еще дышал. Вел. кн. Дмитрий, доктор Лазаверт и поручик уехали в автомобиле Пуришкевича на Варшавский вокзал, чтобы сжечь в топке стоявшего там санитарного поезда шубу Распутина. Пуришкевич и Юсупов ожидали их возвращения в кабинете.

По воспоминаниям Юсупова, им внезапно овладело непреодолимое желание увидеть тело Распутина. Распутин лежал недвижно и по всем признакам был мертв. Но когда Юсупов стал внимательно вглядываться в лицо своей жертвы, он заметил, что левый глаз заморгал и открылся, затем – и правый глаз: Распутин глядел на него с безграничной ненавистью. Пока, не веря своим глазам, скованный ужасом Юсупов смотрел на Распутина, тот сумел подняться на ноги, схватил Юсупова за горло и прохрипел сквозь выступившую на губах пену: «Феликс, Феликс!» Юсупову удалось вырваться и убежать наверх, где сидел с сигарой Пуришкевич. Вот как передает эту сцену Пуришкевич: «На нем [Юсупове] буквально не было лица; прекрасные большие голубые глаза его еще увеличились и были навыкате; он в полубессознательном состоянии, не видя почти меня, с обезумевшим взглядом, кинулся к выходной двери на главный коридор и пробежал на половину своих родителей»120.

Пуришкевич схватил револьвер и устремился вниз. Распутина там не было. Он нашел его во дворе пробирающимся сквозь глубокий снег к воротам и кричащим: «Феликс, Феликс, все скажу царице!» Пуришкевич выстрелил, но промахнулся. Он выстрелил вновь – и снова мимо. Распутин был уже почти у самых ворот, ведущих на улицу. Пуришкевич тщательно прицелился и выстрелил в третий раз, – пуля сразила Распутина. Он выстрелил еще раз и, подбежав к распростертому на снегу телу, ударил ногой в висок.

Вскоре появился полицейский, совершавший обход окрестностей, и сказал, что слышал выстрелы. Юсупов объяснил, будто бы у него только что закончилась вечеринка и кое-кто из подгулявших гостей стрелял в воздух. Но, как назло, в близлежащем полицейском участке на Мойке 61 тоже слышали выстрелы, и вскоре полицейские появились опять. Пуришкевич, совершенно не способный держать язык за зубами, заявил: «Мы убили Распутина».

Вид бездыханного тела Распутина привел Юсупова в бешенство. Он побежал в кабинет, извлек из стола дубинку, которую ему дал Маклаков, и, возвратившись во двор, стал словно одержимый избивать труп, повторяя: «Феликс, Феликс!» Затем он лишился чувств. Когда он пришел в сознание, то приказал слуге пристрелить одну из своих собак, чтобы обеспечить алиби.

С помощью прислуги тело Распутина связали и, захватив для веса цепи, погрузили в машину вел. кн. Дмитрия. В отдаленном безлюдном месте, у моста, соединяющего Крестовский и Петровский острова, труп опустили под лед в Малую Невку вместе с шубой, которую так и не сожгли, потому что она оказалась слишком велика для топки. Доктор Лазаверт обнаружил в машине калоши убитого и швырнул их в канал, но промахнулся, и одна из калош упала на мост, где впоследствии ее и обнаружили, что навело полицию на след, по которому нашли тело Распутина.

Весть о смерти Распутина распространилась молниеносно: французский посол утверждает, что услышал об этом еще до конца дня. Императрица получила весьма подробное описание происшествия от Протопопова, но, пока тело не было обнаружено, она продолжала верить, что Распутин где-то скрывается. 17 декабря она писала мужу: «Я не могу и не буду верить, что Распутина убили. Бог милостив». Некоторую надежду ей подало письмо Юсупова, в котором он начисто отрицал, что ему что-либо известно о местопребывании Распутина, и с негодованием отвергал обвинения в причастности к убийству121. В городе, однако, в слух о гибели Распутина поверили сразу и встретили это известие с радостью. Вел. кн. Дмитрий, пришедший вечером 17 декабря в театр, вынужден был удалиться, так как публика устроила ему чуть ли не овацию122. Один из современных наблюдателей говорил, что атмосфера в Петрограде напоминала Пасху: богатые пили на радостях шампанское, а бедные то, что было им по карману123. «Собаке собачья смерть» – такой приговор простого народа, по словам французского посла Мориса Палеолога, можно было услышать в петербургских очередях*.

* Однако, по свидетельствам Милюкова и Маклакова, рассказы о веселии по поводу смерти Распутина – чистейшая «аристократическая легенда»; в действительности простые люди были встревожены убийством (см.: Spiridovich A.I. Raspoutin. P. 413—415).

Изуродованное тело Распутина обнаружили подо льдом 19 декабря. Вскрытие показало, что он скончался от трех пулевых ран еще до того, как тело было брошено в воду, но это, однако, не помешало расползтись слухам, будто его легкие были полны воды. Не было обнаружено никаких следов яда*. По желанию императрицы Распутина похоронили в Царском Селе, за пределами дворцовых земель, во владениях Вырубовой, и на его могиле была воздвигнута часовня, хотя официально сообщалось, что тело перевезено для захоронения в Сибирь. Тотчас после февральской революции тело было вырыто, сожжено и прах развеян124.

* Отсутствие следов яда в трупе Распутина должно означать, что вино и пирожные отравлены вовсе не были. Материалы следствия по делу об убийстве Распутина продавались в Германии в период между войнами фирмой Karl W.Hiersemann (Originalakten zum Mord an Rasputin.Leipzig, n.d.: Library of Congress. DK 254. R3H5), но сохранившихся экземпляров сегодня не выявлено. В анонсе (С. 8—9) также говорилось, что следов яда при вскрытии не обнаружено.

* * *

Сообщить царю о смерти Распутина выпало генералу Воейкову. В своих воспоминаниях он так описывает реакцию царя: «С самого первого доклада – о таинственном исчезновении Распутина, до последнего – о водворении его тела в часовню Чесменской богадельни – я ни разу не усмотрел у его величества скорби и скорее вынес впечатление, будто бы государь испытывает чувство облегчения»125.

Юсупов утверждал, будто слышал от сопровождавших Николая в Царское Село 18—19 декабря, что он был «в таком радостном настроении, в каком его не видели с самого начала войны»126. Действительно, в дневнике за 17—19 декабря царь совсем не упоминает Распутина и отмечает, что в ночь с 18-го на 19-е «хорошо выспался»127.

Еще до убийства Распутина Николай собирался вернуться домой, чтобы провести Рождество с семьей. Теперь царская охрана настаивала на этом из опасения, что убийство Распутина могло быть первым из серии террористических актов128. И действительно, как мы увидим ниже, существовало несколько заговоров против Николая.

Смерть Распутина возымела вовсе не тот результат, какого ожидали заговорщики. Они намеревались разлучить царя с женой и сделать его более податливым влиянию Думы. Вместо этого трагедия только теснее сблизила супругов и лишний раз подтвердила справедливость их убеждения, что с оппозицией нельзя идти на компромисс. Николая возмущало участие в убийстве племянника Дмитрия и вызывала отвращение трусливая ложь Юсупова. «Мне стыдно перед Россией, – говорил он, – что руки моих родственников обагрены кровью этого мужика»129. Когда стало известно о причастности к акции Дмитрия, царь отослал его в русский отряд, дислоцированный в Персии. Но реакция высшего общества на эту меру наказания его ужаснула. Когда шестнадцать великих князей и княгинь ходатайствовали об оставлении Дмитрия в России, царь ответил: «Никому не дано право заниматься убийствами»130. Это прошение, по его мнению, компрометировало многих из его высокородных родственников и давало ему право прервать с ними сношения. Некоторых из них, в том числе и Николая Михайловича, просили покинуть Петроград. Чтобы выслужиться перед царской четой, Протопопов показал им перехваченные полицией приветственные телеграммы Пуриш-кевичу и Юсупову, среди них была телеграмма и от жены Родзянко131 . Это глубоко ранило царя и заставило его еще резче ощутить свою отчужденность*.

* Убийцы Распутина не предстали перед судом, по-видимому, благодаря вмешательству императрицы-матери. Вел. кн. Дмитрий, проведя некоторое время в русских войсках в Персии, уехал в Англию, где вел беззаботную жизнь, вращаясь в кругах английской аристократии. Впоследствии он женился на американке, богатой наследнице. Его дневники, хранящиеся в Гарварде (Houghton Library), не выдают большого интереса к жизни на родине. Юсупов, высланный в одно из своих имений, тоже в конце концов перебрался на Запад. Пуришкевич был арестован большевиками, но затем выпущен. Впоследствии он присоединился к Белому движению и умер во Франции в 1920 году.

Трепов был смещен в конце декабря, и на его место взошел князь Н.Д.Голицын, которому суждено было стать последним премьер-министром старого режима. Сознавая свою непригодность к этой роли, Голицын просил царя отменить назначение ввиду слабого здоровья, преклонных лет и отсутствия опыта, но царь не желал ничего слушать. К тому времени, впрочем, Совет министров практически уже бездействовал, и поэтому должность председателя была чисто церемониальной.

Царская семья после возвращения Николая II из Ставки вела тихую жизнь в сравнительно небольшом Александровском дворце в Царском Селе. Они прекратили сношения почти со всеми родственниками, и в Рождество 1916 года не происходило привычного обмена подарками. Раз или два в неделю их посещал Протопопов с докладами, стараясь подладиться под царившее в этот день в доме настроение, о чем его заблаговременно осведомляла Вырубова132. Его доклады неизменно носили очень бодрый тон: что, мол, слухи о заговоре против царской семьи беспочвенны, что народ спокоен и у правительства достаточно сил, чтобы подавить любые беспорядки. Для пущей убедительности он организовал кампанию писем от простых людей, изливавшихся в выражениях любви и преданности престолу и нежелании никаких политических перемен. Александра Федоровна с гордостью показывала эти письма посетителям133. И эти же письма могли служить лишним подтверждением созревшему у царской четы убеждению, что все зачинщики беспорядков живут исключительно в столице. А о таком факте, что из-за необычайно суровой зимы железнодорожное сообщение в некоторых районах России полностью прекратилось, еще более истощив продовольственные и топливные запасы городов, царя в известность не поставили. Не сообщили ему и о том, что по улицам Петрограда бродят доведенные до отчаяния высокими ценами и дефицитом товаров, выброшенные с фабрик и заводов рабочие. Не достигала царя и информация, имевшаяся в распоряжении департамента полиции, – о заговорах с целью арестовать Николая и принудить его к отречению. Все идет хорошо, все контролируется, уверял царскую чету благодушный министр внутренних дел.

Жизнь в Царском Селе текла спокойно и неторопливо. Императрица подолгу оставалась в постели, принимая у себя Вырубову, которая безопасности ради переселилась в Александровский дворец. Николай впал в депрессию, о чем ярко свидетельствовали его изборожденное морщинами лицо и ничего не выражающий взгляд. По утрам и после полудня он принимал сановников и иностранных дипломатов, а Александра слушала его беседы, сидя в особой задней комнате, за потайной дверью134. Днем он выходил на прогулку и иногда катался с детьми на моторных санях, которые соорудил один из его шоферов. По вечерам читал вслух из русской классики, играл в домино и составлял разрезные картинки. Время от времени во дворце смотрели кинофильмы, последней лентой в Царском Селе в конце февраля была «Мадам Дю Барри»135. Кое-кто из посетителей пытался предупредить их о близкой катастрофе. Александра в ответ только сердилась и, бывало, просила удалиться такого глашатая дурных вестей. Николай вежливо выслушивал, поигрывая папиросой или внимательно обследуя ногти и не проявляя большого интереса к предмету разговора. Он оставался глух к призывам вел. кн. Александра Михайловича, своего зятя и отца Ирины Юсуповой, одного из немногих великих князей, с которыми он еще поддерживал отношения136. Иностранцев же, осмелившихся подавать ему советы, он резко осаживал. Когда британский посол сэр Джордж Бьюкенен приехал в Царское с новогодним визитом и в беседе просил царя назначить премьер-министром кого-нибудь, кто пользуется доверием народа, царь ответил: «Так вы думаете, что Я должен приобрести доверие своего народа, или что он должен приобрести МОЕ доверие?»*.

* Buchanan G. My Mission to Russia. Boston, 1923. V. 2. P. 45—46; см. также сильно сокращенное рус. изд.: Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата. М., 1991. С. 194. [«Захаров» выпустит во второй половине 2005 г. новое издание этих мемуаров в полном переводе.] Ср.: Спиридович А.И. Великая война и февральская революция, 1914—1917 гг. Нью-Йорк, 1962. Т. 3. С. 14. По словам дочери Бьюкенена, Николай затем сказал, что слухи о нарастающих беспорядках преувеличенны и что армия спасет его. См.: Buchanan M. Petrograd, the City of Trouble. Lnd., 1918. P. 81. Николай получал от полиции донесения, что британское посольство поддерживает связь с антиправительственными группами в Думе и даже оказывает им финансовую помощь. См.: Воейков В.Н. С царем и без царя. Хельсингфорс, 1936. С. 175.

Власть, портящая, как известно, человека, в случае императора Николая не столько портила, сколько отдаляла его от людей.

Часто посещавший Царское Село в эти последние недели очевидец рассказывает, что атмосфера там напоминала траур в семье137. Дневники царя, которые он вел весьма регулярно, не дают представления о его мыслях или душевном состоянии; лишь 31 декабря, в день, когда он принимал английского посла и отказался внимать зловещим слухам, Николай записал, что они с императрицей «горячо помолились, чтобы Господь умилостивился над Россией!»138. 5 января 1917 года Голицын докладывал, что в Москве открыто говорят о «будущем царе», на что Николай ответил: «Мы с императрицей знаем, что все в руках Божиих. Да будет воля Его»139.

Всегда сдержанный и спокойный, Николай лишь однажды потерял самообладание, приоткрыв за обычной внешне бесстрастной маской глубокое потрясение. Это случилось 7 января 1917 года во время визита Родзянко. Он, как обычно, вежливо выслушивал привычные предостережения, но когда Родзянко стал умолять «не заставлять народ выбирать между ним и благом страны», Николай «сжал голову руками» и сказал: «Возможно ли, что двадцать два года я старался делать как лучше и что все двадцать два года я ошибался?»140

* * *

Потерпев поражение в попытке изменить политику посредством ликвидации Распутина, консерваторы пришли к убеждению, что «есть только одно средство спасти монархию, это устранить монарха»141. Известно о двух заговорах, состоявшихся как раз с такой целью, но, всего вероятнее, их было больше. Один заговор был организован Гучковым. Как он сам вспоминал, он был уверен, что нарождающаяся русская революция не повторит пути французской революции 1848 года, когда рабочие свергли монархию и позволили взять бразды правления «лучшим людям». В России же, как предполагал Гучков, власть перейдет в руки революционеров, которые в одночасье страну погубят. Поэтому следует подготовить легальный переход монаршей власти от Николая к наследнику Алексею, при регентстве брата царя вел. кн. Михаила. Гучков привлек к своему замыслу товарища председателя Думы и члена Прогрессивного блока Н.В.Некрасова, крупного промышленника М.И.Терещенко (председателя военно-промышленного комитета в Киеве) и князя Д.Л.Вяземского. Конспираторы предполагали захватить царский поезд по дороге из Ставки в Царское Село и заставить Николая отречься в пользу сына142. Замысел этот далеко не продвинулся, так как заговорщикам не удалось заручиться широкой поддержкой, в особенности среди младших офицеров.

Большего достигли участники другого заговора, во главе которого стоял председатель Земгора и будущий премьер-министр первого Временного правительства князь Г.Е.Львов, а вторым человеком был начальник штаба генерал Алексеев143. Эта группа надеялась вынудить императрицу удалиться в Крым и убедить Николая вручить прерогативы монаршей власти вел. кн. Николаю Николаевичу. Заговорщики связались с великим князем, служившим тогда командующим на Кавказском фронте, через тифлисского городского голову А.И.Хатисова. Николай Николаевич попросил день на размышление и затем отверг предложение на том основании, что ни «мужики», ни солдаты не поймут необходимости такого переворота. Хатисов телеграфировал Львову об отрицательном исходе дела, пользуясь заранее оговоренным шифром: «Госпиталь открыт быть не может». Но весьма показательно для настроений того времени, что Николай Николаевич не счел нужным известить своего государя о готовящемся заговоре.

Было множество толков о «декабристских» заговорах среди гвардейских офицеров и о террористских заговорах против императорской семьи144, однако ни то ни другое, похоже, дальше пустых разговоров не заходило.

Протопопов, ослепленный властью премьер-министра Российской империи de facto, источал такую уверенность, что заставил многих современников действительно усомниться в его умственной полноценности. Он не придавал значения донесениям полиции о заговорах против царской семьи, сочтя заговорщиков, впрочем не без оснований, за досужих болтунов. Беспокойство ему доставляло другое, хотя он и был уверен, что сумеет справиться и с этой опасностью. На 14 февраля было назначено открытие двенадцатидневной сессии Думы. Полиция докладывала, что в обществе только об этом и говорят и что созыв Думы может послужить поводом для массовых антиправительственных демонстраций; однако и отмена созыва Думы могла поднять волну народного недовольства. Полиция считала насущной задачей предотвратить уличные демонстрации, дабы не вызвать столкновений с полицией и не подстегнуть восстания. Генерал К.И.Глобачев, начальник петроградского охранного отделения, 26 января сообщал Протопопову, что лидеры оппозиции, среди которых значились Гучков, Коновалов и Львов, уже числили себя законным правительством и распределяли министерские портфели145. Протопопов просил полномочий на арест Гучкова, Коновалова и других оппозиционеров, а также Центральной рабочей группы, которую они намеревались использовать для организации массовых выступлений146. Он бы с превеликим удовольствием засадил в тюрьму Гучкова заодно с тремя сотнями «бунтовщиков», которых считал душой нарождающегося восстания, однако не решался. Поэтому удовольствовался не менее полезной, на его взгляд, мерой, приказав арестовать

Рабочую группу, которая к тому времени (конец января) уже превратилась в откровенно революционную организацию.

Рабочая группа, руководимая Гвоздевым, проводила двойственную политику, типичную для меньшевиков, а позднее для возродившегося Петросовета, своего рода предтечей которого Рабочая группа была. С одной стороны, они поддерживали военные усилия и помогли Центральному военно-промышленному комитету сохранять рабочую дисциплину в оборонной промышленности. С другой стороны – бросали пламенные призывы к скорейшему свержению монархии и замене ее демократическим временным правительством – то есть призывали к политическому перевороту в разгар войны, которую при этом не собирались прекращать147. В их прокламации, выпущенной 26 января, заявляется, что правительство использует войну для порабощения рабочего класса. Конец войне, однако, не улучшит положение рабочих, «если ликвидировать войну будет не сам народ, а теперешняя самодержавная власть». Мир, достигнутый монархией, обернется для народа только «новыми цепями»: «Рабочему классу и демократии нельзя больше ждать. Каждый пропущенный день опасен – решительное устранение самодержавного режима и полная демократизация страны являются теперь задачей, требующей неотложного разрешения».

Прокламация заканчивалась призывом к фабричным рабочим быть готовыми к «общей организованной демонстрации» перед Таврическим дворцом (где заседала Дума), чтобы потребовать создания временного правительства148.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю